Текст книги "Твердь: русская борзая. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Яна Каляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 30 страниц)

Мне понравилось, что старик не стал вопрошать, каковы мои полномочия. Вообще-то, ГЭС – предприятие земское и ни к Пинеге, ни к Мезени отношения не имеет. Но, видимо, главный инженер уже устал ждать, когда хоть кто-нибудь придет – порядок наведет.

– Понятненько. А ваше начальство где?

– Второй этаж административного корпуса. Там дубовая дверь, сразу признаете.

Глава 18
Денег нет, но мы держимся

Дубовую дверь с табличкой «Директор Захарова В. Г.». я открыла с ноги.

– Почему без стука? – спросила дама, не отрываясь от монитора.

– Стучат, когда предполагают, что в служебном кабинете может происходить что-то непотребное, – я без приглашения уселась в кресло для посетителей и закинула ноги на стол. – У вас тут происходит что-то непотребное, Вера Григорьевна?

Госпожа Захарова сидела за столом в бордовом костюме от «Лоренцо Сильванель», со свежей укладкой и маникюром, который стоил больше месячного жалованья любого из ее сотрудников.

– Вы кто? – ледяным тоном поинтересовалась дама. – Здесь закрытая территория, пропускная система…

– Ваша пропускная система не работает. Как и все остальное.

Я небрежно достала из кобуры и положила на стол, рядом с позолоченной фарфоровой чашкой, пистолет – дулом в сторону директрисы. Ласково улыбнулась:

– Рассказывайте, Вера Григорьевна. Почему ГЭС стоит?

Захарова моргнула, собрала лицо в кулак:

– Я подчиняюсь губернскому управлению. Господин Кокорин заморозил финансирование… Говорит, в бюджете губернии денег нет.

– Вранье, деньги можно найти всегда, – не у меня, правда, но у меня и не губерния.

– Послушайте, но я ведь ничего не решаю, – Захарова попыталась улыбнуться, но вышло криво – помада размазалась по зубам. – У меня просто нет таких полномочий… физически нет доступа к управлению бюджетами! Думаете, мне нравится держать людей без работы, а город без света?

Ее голос сел, кадык дернулся – похоже, женщина не врет. Я медленно убрала пистолет в кобуру.

– Ладно. Я сама съезжу к Кокорину. Вы пока подготовьте турбины к запуску… – я припомнила, что говорил старый инженер: – Очистка генераторов, проверка циркуляции по трубопроводам, химический анализ масла, тестирование тормозной системы… Финансирования я вам выбью, но запуск станции – это уже ваша ответственность. И вот что еще…

– Да?

– Как только работа ГЭС будет восстановлена, подавайте энергию во все земские учреждения согласно заключенным договорам. А вот во владения – только после личного согласования со мной. Я с вами свяжусь.

Протестов не последовало – госпожа Захарова явно занимала свое эргономичное кожаное кресло не из-за красивой укладки.

А мы с парнями двинулись в Архангельск. Кокорин работал в старом здании с псевдоантичными колоннами на набережной Северной Двины. Мраморная лестница, высокий потолок весь в лепнине и швейцар в ливрее с позолоченными пуговицами. Он попытался нас остановить, но Варг просто взял его за шиворот и передвинул в сторону, как стул.

На третьем этаже – приемная. Секретарша, накрашенная, как покойница в гробу, попыталась записать меня на третий вторник следующего месяца.

– Я сегодня, – мило улыбнулась я и открыла дверь ногой.

Николай Сергеевич Кокорин сидел в кожаном кресле за столом из карельской березы. Пузатый, седые усы щеткой, пиджак вальяжно расстегнут – видна шелковая рубашка с монограммой. У стен – шкафы с коллекционными тарелками: Гжель с золотым ободком, Хохлома с жар-птицами, виды Суздаля и Ростова Великого, портрет Государя на фарфоре. Кабинет размером с мой гараж в Пинеге.

– Ты еще кто⁈ – рявкнул он.

– Я Гая Пинегина. Владетельница. Вы меня не знаете, а я вас знаю. Кокорин, выключивший ГЭС.

– Я ничего не выключал! – он вскочил. – У вас нет полномочий! Я напрямую подчиняюсь Энергетическому приказу!

– Полномочий нет, – я вышла на середину кабинета, – когда падаешь на сырую землю и не дышишь. А вы дышите. Пока.

Кокорин налился краснотой, как переваренный рак:

– Да как ты смеешь! Я – начальник управления! Я лично с царевичем Василием Иоанновичем в Холмогорах на лосей охотился! Мы с ним за одним столом…

Ага, значит, «Васин». Это лучше, чем если б был «Димин», мне проблемы с крышей в верхах не нужны. Я сладко улыбнулась и придвинула к Кокорину телефон:

– Ну что ж вы сразу не сказали? Раз вы с царевичем Василием на короткой ноге, у вас, верно, и номерок его личный имеется? Наберите и доложитесь по ситуации! Уверена, Александровская Слобода незамедлительно вышлет элитный опричный отряд вам на выручку!

Под моим насмешливым взглядом чинуша смешался. Глаза забегали по сторонам – от портрета Государя в золоченой раме до бронзовой пепельницы с двуглавым орлом. Потом Кокорин уставился на дружелюбно ухмыляющегося Варга в дверях – тот перекрывал проход, рука на карде, автомат Татаринова на груди.

– Что же вы не звоните? – я всплеснула руками. – Неужто не настолько близки с царевичем, чтобы жаловаться ему на то, как вы же и оставили губернию без энергии в преддверии отопительного сезона?

Да, наверняка некоторые из «Васиных» могли обратиться к патрону за поддержкой в любое время – например, верховные аристократы и думные дьяки, но никак не губернский чиновник второго эшелона. У меня, впрочем, личного номера царевича Дмитрия тоже не было, но держала я себя так, словно был.

Не надо быть менталистом, чтобы по растерянному лицу Кокорина угадать его мысли. Эти вооруженные огнестрелом уруки… никто же не решится на такое дерзкое, открытое нарушение закона, не имея очень мощного покровительства? Но ведь это просто провинциальная владетельница, одна из сотен в Государстве, да еще совсем молодая девка… Вдобавок страшная, как смертный грех, и одета, как коровья пастушка… Говорят, все Грозные страсть как охочи до женска пола. Может, пресыщенного утонченными придворными красавицами царевича потянуло на кислую северную ягоду?..

– Давайте обсудим наш вопрос конструктивно, – Кокорина говорил ровно, с казенным оптимизмом, хотя глазки панически метались по кабинету. – Да, ситуация сложная. Но не будем рубить с плеча! Я сформирую рабочую группу, мы соберем совещание, разработаем дорожную карту… Проблема требует комплексного подхода. Бюджет сверстан на год вперед, перераспределение средств проходит согласование в трех инстанциях. С одной стороны, нельзя не признать, с другой стороны, нельзя не согласиться…

Я достала пистолет и выстрелила. Пуля вошла в тарелку с голубым петухом – прямо в центр. Тарелка разлетелась фарфоровыми осколками, как наледь под сапогом. Кокорин замер.

– Ай-яй-яй, – сказала я. – Какая редкость… была. Северная керамика «Соколиная охота», эксклюзивная серия первого года? Или позднейшая штамповка? Ну, тогда не так жалко!

Кокорин молчал, только зрачки сузились в булавочные головки.

Я выстрелила в следующую тарелку – с лубочным пейзажем Суздали, купола с позолотой. Осколки веером упали на арагонский ковер.

– Эта все равно как-то пошловато смотрелась, – сообщила я доверительным тоном. – В Государя я, конечно, стрелять не буду, даже в позапозапрошлого и в портрет. А вот эти банальные цветочки…

– Остановитесь, – прохрипел Кокорин.

– Решение вопроса с финансированием ГЭС?

– Возможно… внеплановое выделение средств из резервного фонда! Я в течение недели оформлю…

Я прицелилась в очередную тарелочку:

– У вас ровно час на все оформление. Не беспокойтесь, я подожду. У меня как раз есть часок на отдых… чаю распорядитесь нам подать. Потом, конечно, придется перейти к активным действиям…

И развалилась в кресле для посетителей, забросив лодыжку на колено.

* * *

Владетель Соян и отец моего приятеля Лехи воззрился на меня с непроницаемым лицом:

– Я готов признать за тобой Мезень и Пинегу, но не понимаю, почему именно ты решаешь, какие владения получат энергию от Архангельской ГЭС и какие не получат.

Кажется, что он смотрит на меня сверху вниз – хотя я стояла, а он сидел в инвалидном кресле. Гостиная дома Соянских уже была приспособлена для этого устройства. Из уважения к состоянию хозяина дома сюда я приехала лично – остальных владетелей вызывала к себе в Мезень. Леха стоял за спинкой отцовского кресла.

– Я решаю, потому что могу это решать. Но мои условия очень просты. Энергию получат те владетели, кто будет расширять производства и создавать рабочие места для земских.

Соянский приподнял бровь:

– Это дерзкое требование. В смутные времена рачительные хозяева стремятся, напротив, сокращать расходы…

– Люди в Архангельске могут просто не дотянуть до окончания смутных времен.

– … и за найм земских придется платить налоги в казну губернии.

– Придется. Но муниципалитету тоже нужны деньги, хотя бы на уборку улиц. Сейчас туда просто противно въезжать, помойка, а не красивейший город русского Севера. Не волнуйтесь, я прослежу, чтобы местный бюджет, куда пойдут ваши налоги, был потрачен по делу. У меня есть методы контроля.

…Всегда можно что-нибудь расстрелять в чиновничьих кабинетах. Для начала – что-нибудь…

Я глубоко вздохнула и приготовилась к обстрелу вопросами: да как я могу, вижу ли я последствия, не много ли я на себя беру? Все владетели спрашивали что-то в таком роде.

Но Соянский-старший удивил. Он посмотрел на меня спокойно и серьезно и спросил:

– В чем заключается твой план развития губернии?

– Дать земским работу и жалованье, чтобы они не перебивались с хлеба на квас в своих шкафах, а покупали – хлеб, крупу и мясо в лавках… там это называется «супермаркеты». Мы станем наращивать поставки на юг леса, рыбы и компонентов…

– Доски, трески и тоски.

– Да! Поставки на юг принесут живые деньги – и в казну губернии, и в наши сокровищницы, и эти средства будут вложены в увеличение оборотов.

– В этом плане полно слабых мест, тебе не хватает опыта. И все-таки, Гая, как же ты похожа на своего отца… Я завтра соберу управляющих, и мы составим план по расширению фармкомбината. Посмотрим, сколько работников сможем нанять…

Леха глазами указал мне на дверь. Он предупреждал, что отец его слаб и не может вести долгие переговоры. Я вежливо откланялась и вышла из гостиной. Леха последовал за мной.

– Я распорядился, чтобы твоих людей… то есть твоих сопровождающих накормили.

– Спасибо!

Обычно владетели делали вид, что вооруженных урук-хай при мне нет. Как будто если их игнорировать, они исчезнут.

– Ты сама-то ела сегодня? – спросил Леха.

Я потерла виски:

– Вроде да, утром… Или это было вчерашнее утро?

– У нас пироги с сигом и с брусникой.

– Вообще-то… вообще-то, надо бы вернуться в Мезень до ночи… Но пироги… Да, давай!

К августу ночами если не темно, то достаточно сумрачно, чтобы ездить было не совсем комфортно. Осенью установится смена дня и ночи, которую большая часть разумных на Тверди считала чем-то само собой разумеющимся, а зимой воцарится непроглядный мрак. Папа учил нас, что в эту пору надо зажигать все возможные огни, но главное – сохранять свет лета в себе и делиться им с другими.

Мы прошли в малую столовую и уселись за круглый стол. Леха отдал команду домашнему искину и через минуту достал из лифта поднос. Споро накрыл на стол и пододвинул ко мне блюдо с пышущими жаром пирогами.

Меня кольнуло тоской по дому – в Пинеге мы тоже все время пользовались искином. В Мезени их нет, а модернизацию усадьбы мы финансово не тянули. Рейка наняла горничных, но они какие-то бестолковые, да и мне неловко требовать от живых людей, чтобы они подавали мне еду, словно я инвалид. Так что я просто просачивалась иногда на кухню и устраивала набеги на холодильник.

– Интересный у тебя план, – сказал Леха, разливая по кружкам чай с чабрецом. – Электричество – только тем, кто расширяет производства и нанимает земских.

– Да.

– Гайка, ты много делаешь. И для работяг этих, и для беженцев. ГЭС вытянула, предприятия заставляешь работать, биржи труда открыла.

– Пока всего одну, в Архе. Позавчера. Надо больше, да денег нет ни черта. И занять не у кого, у всех в кармане вошь повесилась…

– Лиха беда – начало. Но ты понимаешь, что чем больше будешь для них делать, тем сильнее они тебя станут ненавидеть?

– Кто «они»?

– Да все. Земские, которым жрать нечего. Владетели, которых ты за горло держишь. Чиновники, у которых ты в тарелки стреляешь. Никто не скажет спасибо. Ты же не милостыню раздаешь – ты их за шиворот в светлое будущее тащишь. А такого не любят.

Я молча жевала пирог. Брусника кислила на языке.

– Знаю, – ответила наконец. – Но мой отец всегда рассуждал так, ну, знаешь… «Делай что должно, и будь что будет».

– Для него это скверно закончилось.

– У папы уруков с «Татариновыми» не было… Нет, ну а чего ты предлагаешь, Лех? Сидеть во владениях и на свою дворянскую честь надрачивать вприсядку, пока в земщине народ последний хрен без соли доедает?

– Да не кипятись ты, Гайка… Я ж помощь предлагаю. Уговорю отца фармкомбинат расширить, сколько потянем. Работников с биржи твоей нанять. – Он помолчал, потом добавил тихо: – Только ты не жди благодарности от толпы. Она тебя затопчет, как только ты споткнешься. Так что лучше не спотыкайся.

– Не буду, – пообещала я.

Допила чай, поднялась:

– Заеду на неделе, посмотрю, что у вас с комбинатом. И документы подготовь на поставки.

– Сделаю.

Леха вышел меня проводить. Усевшись на «Рысь», я оглянулась. Леха стоял на крыльце, засунув руки в карманы.

– Эх, покататься бы, как в старые добрые времена, – сказал он.

Хорошая у Лехи улыбка, открытая, чуть застенчивая.

Я зевнула:

– Извиняй, мне не до покатушек теперь…

– Да ничего, я ж понимаю. Может быть, в другой раз?

– Ага. Как-нибудь в другой раз.

Глава 19
Выясняется, что черные нейроинженеры бывают

Я сидела в бывшем кабинете Мезенцева, за его массивным дубовым столом, и старательно таращилась в тетрадь мастера Олави. На полях темнели глубокие вмятины от ногтей. Я выполняла упражнение по блокировке нейронных связей, отвечающих за пристрастие к спиртному. Схема нервной системы плясала перед глазами, эфирные каналы сплелись в узел, который я не могла распутать уже в двадцатый раз. Лезли в рот выбившиеся из хвоста волосы, но заправить их за уши было несподручно – пальцы я держала сплетенными в фигуру, помогающую следить за схемой. Но задача по перестройке нейронных связей все равно упорно ускользала от осознания.

Сконцентрироваться было трудно, потому что, честно говоря, в этих занятиях давно уже не было ни малейшего смысла. Я же теперь владетельница, а значит, не светили мне университет, студенческие тусовки, путешествия, свобода – а в будущем карьера нейроинженера. Завтра я сдохну или через восемьдесят лет – произойдет это здесь, на Севере. А дел, как водится, по горло. Умно было бы перестать часами таращиться в изрядно уже потрепанную тетрадку.

Но это последняя моя связь с папой, с домом, с той Гайкой, которой я была до всей этой кровавой заварухи. Хотя это Рейка ездила в Пинегу уже дважды, и сейчас снова туда отправилась, а я так и не выбралась домой – отмазывалась, что надо все время торчать в Мезени на случай каких-нибудь проблем на добыче ртути, но на самом деле мне просто не хватало яиц. Тела отца сестра не нашла – значит, мы его уже не похороним. В нашем доме порядок, там все закрыто и законсервировано. В спешно восстанавливаемые мастерские я приезжала уже трижды, а навещать родной дом никаких причин у меня не было. Разве что для того, чтобы разреветься – а распускать сопли я сейчас не могла себе позволить.

Быть может, не смогу никогда.

Возьми себя в руки, дочь владетеля!

Я снова сосредоточилась на упражнении. Злость на себя сработала как мотиватор – в этот раз мне удалось вникнуть в хитросплетение эфирных и нервных волокон, осознать схему как единое целое, прочувствовать мощь воздействия на пациента. Главное, сама операция занимает от силы минут десять, но за ними стоят долгие месяцы разработки схемы. А потом р-раз – и человек освобождается от пагубного пристрастия, получает шанс начать жизнь заново! Морготова срань, как же жаль, что мои пациенты так и останутся всего лишь иллюстрациями из анатомического атласа…

Хотя я даже ничего не сделала, всего лишь постигла суть операции, произведенной над картинкой, по телу разлилось приятное тепло, как бывает после хорошо выполненной работы – организм подкрепил решение сложной задачки дозой дофамина.

Вообще, если так вдуматься, мы с Рейкой в основном неплохо справляемся. А ведь когда я вела уруков на Мезень, то думала только о мести! Кто ж знал, что придется в итоге разруливать проблемы не только Пинеги и Мезени, но и половины губернии.

Денег на развитие производств по-прежнему не хватало отчаянно, но многие вопросы удалось перевалить на владетелей, благо распределением энергии теперь занималась я. От площади Ивана Грозного отправлялись автобусы, развозящие земских работников по предприятиям во владениях. Это была капля в море, создание рабочих мест не поспевало за ростом безработицы – что не мешало счастливчикам непрерывно ныть про низкое жалованье и плохие бытовые условия. Владетели тоже жаловались на низкую квалификацию работников, так что в своем обоюдном недовольстве друг другом они достигли своего рода гармонии.

Деньги нужны были до зарезу. Я обращалась за кредитом на развитие производств во все банки по очереди. В большинстве отказывали сразу, а некоторые ставили такие условия, что столько куража, чтоб их принять, я в себе найти не могла.

А если бы деньги вдруг появились… Какие бы я построила общежития для земских работников – с горячей водой и нормальной кухней, не то что сейчас! А еще – вложилась бы в новую лесопилку с собственной сушилкой, чтобы доска не гнила по дороге на юг. Поставила бы в устье Камбальницы небольшой рыбоконсервный завод. Интенсифицировала бы добычу слюды и кварца. Отремонтировала бы старые дороги и проложила пару новых… Север ломится от природных богатств, которые решительно не на что осваивать.

И была еще одна проблема, к которой я не знала, как подступиться – и потому просто не делала с этим ничего. Тело Эрика Лешуконского так и лежало на леднике. Я даже как-то спустилась туда на него посмотреть – может, с иррациональной надеждой, что шальной принц Севера каким-то образом воскреснет… Напрасно, конечно. Мертвый Эрик больше не выглядел ни элегантным, ни дерзким. Лицо осунулось и стало совсем мальчишечьим. Как же с ним не вязались мерзкие слова, которые он мне наговорил – и поплатился за них жизнью!

Его отцу, Игорю Лешуконскому, никто ничего не сообщил… то есть я не сообщила. Не придумала как.

Из коридора донеслись оживленные голоса, потом вошла Рейка, за ней Караш втащил две здоровенные сумки.

– Я привезла твои вещи, – сказала Рейка, – раз ты не собираешься возвращаться домой.

– О, здорово! Ремонтный набор захватила? Я как раз собиралась у «Рыси» тормозные диски проверить, а то стало бить в руль при торможении.

Рейка глянула на меня укоризненно:

– Вещи – это одежда и обувь! Подобающие владетельнице. У тебя все это есть, я тебе много всего привозила из Москвы и из Ингрии. А ты даже не распаковывала! Вот, настало время, пробил час.

– Морготова срань… – я тяжко вздохнула.

Мой гардероб всегда состоял из нескольких рубашек и джинсов, которые я носила, и пакетов от Рейки, которые я заталкивала в дальний угол шкафа, чтобы позабыть о них навсегда.

– Ну, я пойду, – сказал Караш, но не тронулся с места.

– Спасибо тебе, что съездил со мной в Пинегу, – ответила Рейка.

Они с минуту бестолково потоптались по кабинету, стараясь не смотреть друг на друга и не зная, куда девать руки. Наконец Караш сделал безразличное лицо и ушел.

Рейка устремилась к сумкам:

– Сейчас мы будем мерить костюмы, которые я привезла тебе с распродажи в Гостином дворе…

Я тяжко вздохнула и огляделась вокруг, панически соображая, на что бы переключить Рейкино внимание. Снизу донесся энергичный голос Караша – кажется, он разносил кого-то за пьянство в карауле. Я брякнула:

– Слушай, на вас с Карашем смотреть больно… Может, просто потрахаешься с ним уже?

– Ой-ой, посмотрите, кто тут раздает такие циничные советы, – улыбнулась Рейка. – Ты сама-то с парнями хоть целовалась?

– Все я целовалась, даже два раза! Ну, не взасос, конечно… Но теорию знаю. Секс – это дофамин, окситоцин и сброс кортизола. Сердце вовсю качает кровь, таз, диафрагма – все в тонусе. Отличная штука, в общем.

– Замуж вам пора, барышня. – Ура, мой план сработал, Рейка отвлеклась от сумки с дурацкими костюмами. – Кстати, кроме шуток, правда, подумай об этом. Владетелю положено иметь семью, завести наследников…

Я нахмурилась. Кажется, мы подумали об одном и том же, хоть не стали говорить этого вслух. Наш отец завел наследников довольно поздно, и в результате в волчьи времена мы стали самым уязвимым родом. Как сказал тот наемник – «старик и две девки».

– Я серьезно, Гайка – присмотри себе хорошего мужа. Союз с каким-нибудь родом нам не повредит.

И это тоже верно…

– Как думаешь, Соянские подойдут? – спросила я с сомнением. – Леха ничо вроде… надежный, хозяйственный. И он нормально ко мне относился, даже когда я была бастардом и прочие аристократы носики морщили при виде меня в пастушьей одежде.

– Соянские – не самый богатый и сильный род, но древний и уважаемый, – Рейка насупилась, к вопросам браков и женихания она всегда относилась ужас до чего серьезно. – И спрос на крапивницу и прочее, что они поставляют, растет. Хороший вариант, надежный. Алексей ни с кем еще не сговорен. Давай-ка я намекну ему при случае, чтобы не спешил с этим? Пока без всяких обязательств, просто как возможность.

Я попыталась представить себе жизнь с Лехой Соянским. Вообще, неплохо, наверное – будет на кого перевалить часть управленческой рутины. В качестве свадебного подарка поставлю на его «Муромец» пару штук, каких ни у кого больше нет – будем вместе гонять по ночам, без дела, просто так. На мототрассе с препятствиями я его сделаю, как ребенка, а вот зимой на лыжах, наоборот, он меня будет обгонять… пока я не подучусь. Потом детки пойдут, в Леху, надеюсь – он красивый. Славно будет…

Я потерла глаза ладонью. Чего-то мне все-таки в этом гипотетическом будущем не хватало… Попросила Рейку:

– Погоди пока договариваться, не горит же.

А кого бы я взяла в мужья, если бы могла выбрать кого угодно, без ограничений? Точно не Варга, замуж за урука – безумие какое-то, да и с наследниками проблемы будут. Но кого тогда? Я перебрала в уме знакомых мужчин. Последним вспомнила Дмитрия Иоанновича – и за эту кандидатуру неожиданно для себя зацепилась. Будь он лет на тридцать моложе и не женат… хм, было бы интересно. И не потому, что царевич, это как раз проблема. В нем самом есть что-то… мощное, жесткое, притягательное.

Хотя, конечно, видела я Дмитрия Иоанновича только по телеку и вот тогда на голограмме, а судя по отекам на лице, перегаром от него должно шибать неслабо так. Быть может, в молодости он был поздоровее. Но что толку в этих пустых фантазиях?

Я вздохнула и сказала Рейке:

– Знаешь, наверное, я хотела бы выйти замуж за мужчину, который был бы сильнее, чем я. Не в смысле драки на кулачках, а в целом. Вот только… где его найти, как достанусь я такому? Нет, найти-то, допустим, можно, сильных мужчин много. Но зачем я такому? Вечно бодаться со мной? Не знаю, в общем, может, так и помру в девках…

От этих мыслей делается грустно… и холодно. Очень холодно, непонятно, почему вдруг стало так промозгло средь бела дня, лето все-таки на дворе, пусть и северное. Надо разобраться, в чем дело… но сил не осталось, этот холод высосал их из меня в один присест. Эфир… его тоже нет, резерв пуст, как фляга заблудившегося в пустыне. Вижу, как Рейка пытается встать, но вместо этого оседает в кресле, голова закидывается назад, рука бессильно падает на подлокотник тыльной стороной запястья вверх. Я из последних сил дергаюсь – мышцы подводят, ноги подламываются, руки свисают плетьми, и я падаю на пол, приложившись башкой о ножку стола, но даже боли не чувствую. Сознание кое-как теплится – но я не чувствую ничего. Ни гнева, ни страха, ни удивления.

Этот выпивающий душу холод хуже, чем «серая немочь»: она сковывала мышцы, и с ней можно было бороться, а теперь… теперь сама мысль о сопротивлении улетучивается без следа. Доски пола передо мной на глазах покрываются изящным узором инея. Одинокая слеза замерзает, едва оросив висок. Накатывает осознание, что многие из живших в этих краях умирали в конечном итоге от холода и что на самом деле ничего страшного тут нет – это нормальный и правильный исход жизни. Это совершенно естественно, чувствовать, как тело бьет дрожь и как она уходит, а потом холод противоестественным образом превращается в уютное тепло. Оно разливается по телу и навевает сон, и остается только закрыть глаза, которые на все уже в этом мире насмотрелись, и погрузиться в мягкую пустоту – без печали, без страха, без сожалений…

Из ласковой дремы меня выдернули грубо, рывком. Схватили за шиворот, швырнули назад в кресло, из которого я выпала. Запястья и щиколотки обожгло льдом, но тот парализующий тело и волю холод – он слегка отступил. Я с усилием разомкнула слепленные инеем веки и принялась жадно глотать ртом воздух.

Что за хрень здесь происходит⁈ Какого черта я… так легко сдалась?

Передо мной стоял человек, которого я никогда не видела прежде, но узнала сразу – и не только из-за семейного сходства с лежащим на леднике Эриком. По общему впечатлению, скорее… Он древний, как подземный лед, и такой же безразличный, разве что губы сложены в чуть заметной презрительной усмешке. Бледное лицо, длинные черные волосы, плащ из кожи, о происхождении которой думать не хочется… Игорь Лешуконский.

Я попыталась вскочить, потянулась к пистолетам – но запястья и лодыжки намертво зафиксировали кандалы из льда. Рейка напротив находилась в таком же положении.

– Кто из вас?

Голос Лешуконского был совершенно спокоен, и я сразу поняла, о чем он. Ответила:

– Я. Это я убила твоего сына.

Отпираться и врать бесполезно… просить прощения – тем более. Может, ему достанет великодушия отпустить Рейку, она-то здесь ни при чем.

Лешуконский посмотрел на меня. Глаза – кипящая ртуть. Странно, но в них совершенно нет гнева, скорее смесь скуки и легкого любопытства.

– Ты оказалась сильнее, чем Эрик. Ты – старшая, признанный бастард Пинегина, верно? И ты – девственница.

Морготова срань! И не отовраться, любой маг распознает такие вещи по ауре. Почему, почему я не перетрахала весь табор во всех позах?

– Я беру тебя в жены, – спокойно сообщил незваный гость. – Ты родишь мне нового сына взамен того, которого убила. А вдобавок больно уж завидное приданое ты себе собрала – целых два владения. Грех отказываться, когда само в руки идет.

Для чего я себя берегла – для Лешуконской свадьбы?

– Родить сына… а что… потом?

– Не задавай глупых вопросов. Ты знаешь что. Но ты согласишься. Потому что иначе умрешь прямо сейчас. Но не сразу. Сначала умрет твоя сестра. У тебя на глазах. Соглашайся, Гая.

– Я… да, я согласна.

– Даже не поборолась, – Лешуконский дернул уголком рта. – Люди с привязанностями так предсказуемы…

Было бы за что бороться, х-ха! Дети не в один день родятся, я успею найти сотню способов его убить – и хотя бы один сработает.

– Ты, разумеется, намерена меня убить, – невозмутимо сказал Лешуконский. Должно быть, что-то отразилось в моем лице, потому что он снова усмехнулся: – Я не менталист. Плавание в сточных водах чужих душ – удел Грозных. Просто, как я уже говорил, обычные люди с привязанностями совершенно предсказуемы. Я мог бы держать тебя в цепях и под негатором – но это плохо сказалось бы на развитии плода, который ты должна выносить. Поэтому я нашел другое решение. Это заняло некоторое время, но мне, знаешь ли, спешить некуда. Я подготовил свадебный подарок. Принять его ты тоже должна согласиться.

Это что еще за новости?

Лешуконский обернулся к двери:

– Войди и скажи, что должен.

В кабинет вошел невысокий сутулый мужчина в неуместно дорогой длинной шубе, с редкими седыми волосами и близорукими глазками за круглыми очками.

– Представления опустим, – торопливо сказал он. – Я нанят для выполнения нейроинженерной задачи и должен сперва кратко объяснить суть процесса. От объекта требуется осознанное согласие на воздействие, иначе результат может оказаться непредсказуемым. Нейроинженерия, если предельно упрощать, это эфирное воздействие, которое позволяет перестраивать нейронные связи в теле разумного – блокировать одни импульсы и усиливать другие. Как если бы ты заново калибровал точный измерительный прибор, добиваясь идеального нуля. Я понятно изъясняюсь?

Я часто заморгала. Ну да, откуда им знать, что я изучала эти практики пять лет… Не самое распространенное увлечение среди дочек владетелей. А девка-бастард – не того полета птица, чтобы следить за каждым изгибом ее жизненного пути. Соседей-сплетников вечно волновало, храню ли я девственность, а вот чему я там учусь… да какая разница.

Лешуконский едва заметно кивнул, и нейроинженер заторопился еще сильнее:

– Я подготовил схему, которая после наложения сформирует устойчивый паттерн торможения в нейронных сетях объекта. Заблокирует действия, направленные против господина Игоря Лешуконского. Любая попытка совершения такого плана действий автоматически запустит механизм прерывания сигнала на исполнительном уровне – как моторного, так и эфирного.

Ого! Это требует чертовски сложной схемы, на уровне последней страницы моей тетради. И, разумеется, подобное категорически запрещено законами всех стран, в которых вообще существуют законы. Передо мной… черный нейроинженер! А мастер Олави уверял, что их, во-первых, не бывает, во-вторых, с ними нельзя иметь никаких дел!

– Проще, – бросил Лешуконский.

– Проще говоря, вы физически не сможете поднять руку на господина Лешуконского – ни с ножом, ни с заклинанием. Даже мысль об этом вызовет судорогу и провал в сознании.

– Заметь, во всем прочем я оставляю тебе свободу воли, – сказал Лешуконский. – Ты должна дать согласие на воздействие. Здесь и сейчас.

– Гайка, нет! – вмешалась вдруг Рейка. – Это… это будет похуже смерти! Я не хочу, чтоб ты…

Лешуконский небрежно повел ладонью – и Рейка осеклась, ее огромные глаза наполнились слезами. Но грудь вздымалась – возможность дышать ей оставили. Пока – оставили.

Лешуконский перевел взгляд на меня, в его голосе впервые прорезалось раздражение:

– Ломаться будешь? Объяснить, что я сделаю с твоей сестрой…

– Не надо! Я согласна стать объектом воздействия.

– Тогда приступим.

Черный нейроинженер принялся озвучивать инструкцию, которая всегда предшествует наложению схемы:

– Сделайте медленный вдох и сосредоточьтесь на моем голосе. Отпустите контроль. Представьте, что проваливаетесь в теплую темноту. Чем глубже вы расслабитесь, тем меньше риски для нервной системы…