Текст книги "Твердь: русская борзая. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Яна Каляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 30 страниц)

Глава 18
Я познаю Глубинную Африку

Как мы с Ильей и опасались, конверсия виты оказалась не стопроцентной: часть изъятой у наших пациенток жизненной силы при обратном переливании пропала бесследно. Эти женщины попали в рабство в возрасте восемнадцати‑двадцати лет, а теперь, по завершении процедур, выглядели и чувствовали себя не моложе тридцати. Хорошая новость заключалась в том, что это коснулось только старения клеток, а обыкновенно сопутствующие годам болезни их миновали. Но все равно такое резкое увеличение возраста этих юных девушек сильно опечалило.

По счастью, из‑за медикаментов период старческой дряхлости они практически не помнили – он отложился в их памяти как длительная тяжелая болезнь, после которой они выздоровели, но изменились. Хорошо, что у монахинь был опыт врачевания не только тел, но и душ: часть их работы состояла в том, чтобы помочь людям принять неизбежное. Я не уверена, что моих душевных сил хватило бы на утешение несчастных. Я разговаривала только с Долорес, которая тяжело переживала и произошедшие с ней изменения, и то, что прекрасного Эальдера, из‑за которого она попала во всю эту передрягу, не существует и не существовало никогда.

Впрочем, теперь я мало бывала в лазарете и целыми днями занималась той работой, к которой имела талант.

Когда я впервые увидела сестру Фернанду, она лежала под капотом старого грузовика в промасленном комбинезоне и материлась на галльском так витиевато, что я заслушалась. Увидев меня, она заорала: «А, так ты и есть тот самый техномаг? Ну, полезай, поможешь мне с этим ублюдком». И снова скрылась под капотом.

Не совсем так я представляла себе монахинь, но быстро привыкла. Вместе с Фернандой мы пересобрали множество машин, приспособлений и устройств, нуждавшихся в ремонте и профилактике. Еще я долго возилась с фургоном, который мы позаимствовали – я предпочитала именно это слово – в бункере. Провела под машиной немало часов, вооруженная набором ключей, паяльником и запасом терпения. Перебрала систему зажигания, смазала все шарниры и подтянула болты. В результате фургон стал лучше слушаться руля, двигатель работал ровнее, и я позволила себе надеяться, что колымага не развалится на запчасти раньше, чем мы доберемся до Касабланки. Однако ожидать приличной скорости от нее не приходилось, и о внедорожных покатушках тоже придется забыть.

За эти пару недель я освоилась в монастыре так, словно провела тут половину жизни. Хотя никто не делал мне замечаний за внешний вид, рассекать по обители в драных джинсах и обтягивающих майках быстро стало неловко. Я выпросила у сестер приличествующую паломнице одежду: блузу и длинную юбку. Никогда не думала, что стану носить такое по доброй воле, но здесь это было весьма органично. Свои обычные шмотки я использовала только в мастерской.

Поначалу я опасалась, что придется посещать церковные службы, но, поскольку никто не пытался меня к этому принудить, я из любопытства стала заглядывать на них сама. Если честно, никаких духовных откровений на меня не снизошло. Однако было в этом что‑то успокаивающее, настраивающее на мирный лад. На богословские темы я ни с кем не беседовала, но, наблюдая ежедневный труд сестер, кажется, поняла, как они подходят к проблеме теодицеи. Они не мучились вопросом, почему всемогущий Бог допускает зло, а делали все зависящее от них, чтобы этого самого зла стало поменьше. Они становились руками Бога – так, словно у него нет других. И хотя работа их была тяжелой, а быт скудным, я смутно догадывалась, что ощущение смысла, то, что они, пусть понемногу, меняют жизнь этого бедного континента к лучшему, и было им наградой. Они называли это благодатью Божьей. Я видела вещи иначе, но в некотором роде их понимала.

Илья целыми днями занимался плотницкими работами и мелким ремонтом – в этих древних строениях задачи такого рода не переводились. А свободное время мы проводили вместе в гостевом доме, благо никто не пытался нам этого запретить. Не знаю, побеседовали монахини с Ильей или он понимал специфику монастырской жизни с самого начала, но инициировать телесное сближение ни разу не попытался. Несколько раз мы случайно прикасались друг к другу и тут же оба дико смущались. Конечно, мы могли бы сесть на мотоциклы и рвануть в пустыню на расстояние, достаточное, чтобы эмпатически чувствительные монахини не восприняли то, чем мы стали бы заниматься. Но трудно было отделаться от ощущения,что стоит нам так поступить – здесь, в монастыре, что‑то сразу пойдет не так, а нас не окажется рядом, чтобы прийти на помощь. Потому мы просто разговаривали часами напролет, до глубокой ночи. Илья кипятил воду на газовой горелке и заваривал свой потрясающий чай – я успела по‑настоящему к нему пристраститься.

В первый же вечер я задала вопрос, который меня беспокоил:

– Скажи, а во «Вратах моря» у учеников бывают какие‑то увольнительные?

– Конечно, это ведь школа, а не тюрьма.

– А разрешается ли… ну, встречаться с кем‑то вне школы?

– Зависит от ланисты, – ответил Илья. – Ланиста на весь год обучения станет для тебя царем и богом. Однако какого‑то сакрального запрета на связи на стороне для учеников нет. Когда‑то в Древнем Риме гладиаторов считали заживо принесенными в жертву Основам, хотя развратным патрицианкам это ничуть не мешало заманивать их к себе на ложе. А теперь Арена – предприятие сугубо коммерческое. Впрочем, на самом деле оно всегда было таковым. Кровь юных воинов кипит от гормонов, а их подготовка обходится недешево, потому глупо отчислять их из‑за бессмысленных запретов на то, что диктует им природа.

– Понятненько, – протянула я.

– Правда, живу я довольно скромно, – как будто невзначай добавил Илья. – Небольшие апартаменты в районе Анфа. Рядом пляж, торговые центры, аквапарки – все, что душе угодно. Двадцать первый этаж, вид на океан.

Я присвистнула. Хоть в Касабланке я до сих пор не бывала, но про Анфа слышала – это самый шикарный район города. Да, отставные гладиаторы определенно не бедствуют… И не похоже, что контракты Тайного приказа мой друг берет ради заработка.

– Надеюсь, ты скоро увидишь все это своими глазами. Правда, у меня тесно, всего три спальни, и обстановка такая… стандартная, две комнаты до сих пор без мебели. Конечно, купить дом в медине было бы правильнее, но с ним много мороки – и крышу сам чини, и с подачей воды вечно проблемы. Но, если ты захочешь…

Я решила соскочить с опасной темы:

– А если я поступлю во «Врата моря», кто станет моим ланистой?

– Хороший вопрос. Ланист всегда двое: один занимается цивильными, другой – магами. Моим ланистой был старый арагонец, дон Рамон Гарсия де ла Вега. Никогда не повышал голос, но умел отругать так, что тебе хотелось провалиться сквозь землю. Помню, как‑то я допустил ошибку в стойке, и он просто подошел, поправил меня и сказал: «Если ты будешь стоять, как базарная торговка, то и умрешь, как базарная торговка – скучно и без славы». Черт, я до сих помню каждое его слово… Дон Гарсиа давно уехал с родины, но так и не привык, что повсюду нелюди. Однажды я видел, как он закатил скандал в ресторане из‑за того, что за соседний столик посадили «грязных кхазадов». При этом в школе у него были ученики всех разумных рас – и он ни разу никого не выделил. Всех разносил на чем Твердь стоит, мало не казалось никому!

– Получается, я буду учиться у этого дона Гарсиа?

– Нет, его контракт со «Вратами моря» закончился, и он уехал из Касабланки. Старый черт не любил засиживаться на одном месте. Кто знает, где он теперь орет свое «¡Me cago en la leche!' Переводится примерно как "срал я на молоко, которым мама тебя вскормила'. А во "Врата моря» примут нового ланисту магов. Не думаю, что с этим возникнут проблемы. Эта должность – самое славное, что может случиться с телесником. Отбор, должно быть, уже идет – маги со всего мира собираются в Касабланке. Так что у тебя будет лучший тренер из возможных, я в этом уверен. Но вот кто это будет, не знаю. Могу только гарантировать, что в первые три месяца ты будешь ненавидеть его, как не ненавидела никого в жизни!

В те вечера мы разговаривали взахлеб – нам все друг о друге было интересно. Я рассказала и о том, что произошло со мной в рабстве, и о короткой, но не слишком‑то славной карьере сталкера в Стеклянном аду, и об Ахаде, и о том, что было до того – оо Пинеге, о разъездах с уручьим табором, о Рейке и о начале войны на Севере, которая завершилась Лешуконской свадьбой.

Илье говорить о прошлом было труднее – в нем зияла незатянувшаяся рана, оставленная так трагически закончившейся дружбой. Но постепенно мне удалось переключить его на воспоминания, не связанные с мушкетерами напрямую: детство, семья, дела, которыми он занимался на службе. Множество людей, которые благодаря его труду и таланту смогли стать сильнее, а кто‑то и вовсе вернул способность двигаться, потерянную из‑за травмы или болезни. Или то, что было уже здесь, в Африке: жизнь ученика во «Вратах моря», восхождение на Арене, путешествия через этот нищий, страшный и удивительный континент. Как и я, Илья оказался здесь вынужденно, но успел узнать и по‑своему полюбить эти места.

В моей жизни события развивались стремительно, и как следует проникнуться горечью изгнания я пока не успела. Наверное, в глубине души я уже тосковала по русским березкам, но пока яд ностальгии не просочился в сознание. А слушая Илью, я понимала, что со временем смогу врасти в места, куда меня занесла судьба, и, быть может, как и он, однажды намертво полюблю их.

Африка огромна и необъятна. Раскинувшийся на севере Магриб всегда воспринимался как часть цивилизованного мира. Сюда стекались неисчислимые богатства континента, отсюда каждый день отправлялись корабли во все порты Тверди. Королевская семья Магриба участвовала в европейских тусовках на высшем уровне. Арена Касабланки была местной экзотической достопримечательностью, однако трансляции боев шли по телевидению в любой точке мира. Здесь пустыню рассекали линии электропередач, в городах рядом с колоритными мединами возвышались современные небоскребы, а туристов заманивали на экскурсии в дикую пустыню вывески, сияющие неоном. Были, конечно, насквозь криминальные местечки вроде Шу‑Каима, однако такие есть и в Государстве Российском. В основном же полиция поддерживала порядок. Да, туристов иногда похищали и увозили в глубинную Африку, однако в самом Магрибе открытое владение рабами было немыслимо.

Глубинная Африка – совершенно иное дело. Было бы неверно воспринимать ее как нечто единое, она бесконечно разнообразна. Значительную ее часть составляют бедные страны с цинковыми домиками, где все покрыто красноватой пылью и непрерывно идут гражданские войны. Но есть и иные места. В девственных дождевых лесах живут племена снага‑хай, едва тронутые цивилизацией – они воюют, охотятся и занимаются собирательством так же, как их предки тысячи лет назад. Ходят слухи, что где‑то среди пустынь до сих пор существует скрытое от мира эльфийское королевство. Многие клянутся, что сами видели чернокожих эльфов, хотя никаких надежных подтверждений этому нет.

В прошлом Глубинная Африка была разделена между Галлией, Арагоном, Италией и Авалоном, а также десятком стран поменьше. Теперь, хотя официально колоний больше нет, европейцы до сих пор живут здесь, и некоторые процветают. По всей Африке разбросаны общины кхазадов, бежавших от инквизиции Арагона. Во многих городках можно увидеть колониальные дома с колоннами в псевдоклассическом стиле, хотя теперь большая их часть разрушена. В некоторых странах большинство населения составляют фомиты, насаждающие свои суровые законы; в других – больше христиан европейских патриархатов, или илюватаристов, или приверженцев множества зловещих африканских богов.

Разруха, нищета и бандитизм – явление не повсеместное. Некоторым странам удается поддерживать порядок и высокий уровень жизни, успешно разрабатывая природные богатства. В целом в Африке больше алмазов и редких металлов, чем на всех остальных континентах Тверди вместе взятых. Однако из‑за отсутствия инфраструктуры и нестабильной обстановки далеко не везде эти фантастические богатства хоть как‑то осваиваются. Либо они осваиваются так, что местное население не получает от этого никакой выгоды.

Илья старался рассказывать беспристрастно, но я видела, как ему обидно за бедняков, обреченных на невежество, болезни и притеснения. Хоть я сама пока видела немногое, у меня тоже душа болела оттого, что не все люди могут жить привольно и защищенно, как в Государстве Российском, хранимом династией Грозных. Нет, я все еще не была беззаветной поклонницей Грозных и всего, что они делали. Ментальная прошивка и так на магов воздействует слабо, а теперь я и вовсе нахожусь вне сферы ее действия. Но, сравнивая то, что вижу здесь, с тем, что было на родине, я начала лучше понимать суровость российских законов.

Так мы с Ильей беседовали допоздна. В первую ночь я думала отыскать наконец отведенную мне келью, но стало неловко беспокоить сестру‑привратницу. Илья улыбнулся и расстелил для меня на полу второй спальник.

– Жаль, я не рыцарь и у меня нету меча, чтобы положить его между нами, – сказал он.

– Ничего, «татаринов» сойдет, – отмахнулась я.

И так мы спали, разделенные несколькими килограммами смертоносного железа, слушая дыхание друг друга – и не решаясь коснуться.

* * *

– Ты всегда можешь прийти сюда за помощью, – сказала мать‑настоятельница. – Или просто прийти сюда, если будешь готова.

– Спасибо за предложение. Не знаю, посмотрим, как оно сложится. Вы уже нам очень помогли, в любом случае.

Забавно, если я когда‑то употребляла выражение "уйду в монастырь', то только смеха ради, в знак предельного разочарования и осознания тщетности бытия. Теперь я видела это с другого ракурса… Но пока у меня все же были другие планы.

Наши пациентки – хоть называть их так было уже неправильно – загружали в фургон ящики с провизией, канистры с водой и свернутые в рулоны одеяла. Дорога до Касабланки должна была занять чуть больше недели, и монастырь снабдил нас всем необходимым.

Мы распрощались с монахинями – сестра Фернанда от души хлопнула меня по спине, должно быть, синяк останется. Илюха сел за руль фургона, а я завела "Рысь'. Его "Бизон' мы оставили в монастыре, чтобы уменьшить перевозимый вес – Илюха сказал, в Касабланке у него уже есть три мотоцикла.

Женщины из местных тоже отправились с нами – мы договорились, что довезем их до Браззавиля. Там была автобусная станция, мы собирались каждой купить билет домой. В Глубинной Африке было немного надежных транспортных компаний, но Илья их всех знал. Я осторожно поинтересовалась, есть ли у нас деньги на билеты. Оказалось, Илюха все это время возил в багажнике пачку дирхамов, они были в ходу по всему континенту.

Мы выехали на рассвете, когда пустыня еще не успела раскалиться. Фургон по ровной дороге дребезжал бодро, но на подъемах начинал кашлять и сбавлять скорость до черепашьей. Илья вел спокойно, без рывков, объезжая многочисленные ямы. Я ехала на «Рыси» следом, держась в зоне видимости, и смотрела в зеркало заднего вида на постепенно удалявшийся монастырь. Постоянно приходилось подавлять желание выжать газ.

Мы остановились на обед у высохшего русла реки, где корявые акации давали немного тени. Илья разогрел на горелке бобовую кашу, я разлила воду по мятым жестяным кружкам. Главным украшением обеда были монастырские лепешки из грубой муки, смазанные оливковым маслом и посыпанные сушеными травами. Женщины вышли размять ноги – они двигались медленно, осторожно, словно их привыкая к своим изменившимся телам.

Я протянула Долорес кружку с водой и спросила:

– Ну, как ты?

– Думаю, родители будут расстроены, что я теперь… другая.

– Главное – что ты вернешься домой, что ты жива! Пока человек жив, все можно исправить. Мой папа принял бы меня любой… если бы мог. Но я к нему уже никогда не вернусь. А ты жива и твои родители живы, и вы скоро встретитесь!

Долорес глянула на меня печально, словно хотела сказать "легко тебе говорить, тебе‑то как было двадцать лет, так и осталось'.

– Нет большего несчастья, чем потерять свое дитя, – убежденно сказала я. – И большей радости, чем обрести его снова.

У меня самой пока никаких детей не было – Ахад не считается, он подопечный и вообще горгон – но почему‑то в последнее время я все чаще мысленно примеряла на себя родительскую роль.

– Кроме родителей, я такая никому не буду нужна, – сказала Долорес, пряча глаза.

Я схватила ее за плечи:

– Посмотри на меня! Тот человек, которому ты всегда будешь нужна – это ты сама! Да, тебя учили смотреть на себя чужими глазами… всех учили. Но хоть это жестоко сейчас прозвучит – пора повзрослеть! Хватит ждать, что кто‑то придет и спасет тебя!

– Но ты же пришла и спасла меня, – тихо сказала Долорес.

– Наверное, это просто мой способ спасать себя, – я потерла глаза ладонью. – Иначе… мне придется думать о всяком. Например, о том, что многовато я народу перебила. Вроде это в каждый момент это было оправдано. Но пора, наверное, как‑то притормозить с этим. Сменить, как говорится, жизненные приоритеты… в общем, тоже повзрослеть.

Действительно, я вспомнила расстрел операторов в санузле бункера. Мне и раньше доводилось убивать безоружных, если такова была оперативная необходимость. Даже когда я мстила за отца, у меня была вполне рациональная цель. А вот в тот раз ее, пожалуй, не было, было только стремление покарать подонков. Они, конечно, заслужили это… но заслужила ли это я? Разве такой хотел меня видеть отец? Надо, пожалуй, сосредоточиться на учебе и спорте, а потом как‑то переосмыслить свою жизнь.

Но сперва требуется добраться до Касабланки.

Наши спасенные не выглядели особенно веселыми. Пожалуй, пора привыкать: когда ты кого‑нибудь спасаешь, сразу выясняется, что ты сделал это как‑то не так, не тогда, не полностью… Этим делом следует заниматься, не ожидая благодарности. Мерило правильности твоих поступков должно быть у тебя внутри, а не в чьих‑то восхищенных или не очень глазах.

Чернокожие девушки выглядели пободрее прочих, они бойко щебетали между собой на каком‑то местном наречии. Быть может, их культуру еще не захлестнуло сумасшедшим культом молодости…

Мы снова тронулись в путь. Поначалу пустыня была плоской и безжизненной – мелкий желтый песок, редкие кусты колючки, камни, обточенные ветром. Потом пошли невысокие гряды с галькой и сухие русла рек. К вечеру песок потемнел, на горизонте встали плоские скалы с пятнами мха. Одинокие деревья с искривленными ветками тянулись в одну сторону – наверное, там была какая‑то вода.

Вдоль дороги нам не встретилось ни одного поселения, только руины. Груды битого кирпича, ржавая арматура, торчащая из земли под разными углами, стены с провалами окон без стекол и рам. В одном месте лежала черная металлическая плита с надписью на галльском, почти полностью съеденной ржавчиной. Чуть дальше торчала одинокая кирпичная труба. Похоже, цивилизация ушла отсюда вместе с колонизаторами.

Намечались сумерки, жара резко спала – словно выключили тепловентилятор. Я подумала, что пора уже искать место для ночевки, и заметила, что Илья сбрасывает и так невеликую скорость фургона. Я тоже притормозила – и услышала гул. Сперва далекий, но нарастающий, как приближающийся шум воды. Я обернулась через плечо и увидела на горизонте облако красной пыли.

Это были мотоциклы – от старых японских эндуро до самодельных монстров с квадратными рамами и толстыми колесами. На каждом по двое: водитель и стрелок с автоматом. У некоторых по три – третий еще с каким‑то оружием, не разобрать на расстоянии.

И их было много. Моего резерва хватило бы, чтоб заклинить пять двигателей… семь, если выложиться до предела. Их было больше на порядок. Явно не банда, а одна из армий, терзающих эту несчастную страну…

Будь мы с Ильей хоть воплощениями Галадриэль и Глорфиндейла – никаких шансов.

Я догнала фургон, поравнялась с окном водителя. Илья посмотрел в зеркало заднего вида.

– Сколько? – крикнул он, не оборачиваясь.

– Под сотню байков! На всех – люди с оружием.

Он выжал газ до упора. Двигатель фургона взвыл и выдал максимум – километров восемьдесят, а мотоциклисты шли под сто двадцать, не меньше.

И шли они за нами.

Одна на "Рыси' я бы ушла с легкостью… нет, это даже не рассматривается. Не для того спасала, чтобы теперь бросать!

– Ложи‑ись! – заорала я в кузов. – Всем лечь на пол!

Мотоциклы с обидной легкостью обходили нас справа и слева, несколько уже ехали впереди. Бородатый здоровяк в красной бандане небрежно повел дулом автомата на уровне колес, обрисовывая перспективы. Илья стал резко сбрасывать скорость. Фургон еще не затормозил до конца, как он уже выпрыгнул из кабины – без оружия, держа пустые руки над головой. Глядя на него, я остановила "Рысь', расстегнула и бросила на седло пояс с оружием, спешилась и подняла руки. В нас целилась пара десятков стволов. Может, больше. Без разницы.

Так это… все, да? Вот так?

– Не бойся ничего, Гая, – спокойно сказал Илья. – Мы все делали правильно.

Илья медленно пошел к вооруженным людям, обогнул меня, закрыл своим телом.

Бандит в красной бандане – похоже, главарь – вразвалочку направился к нам. Он был огромным – руки толщиной с мою ногу, на груди пучок амулетов, на лице татуировка такая яркая, что выделялась даже на черной коже. Он шел медленно, поигрывая стволом, и улыбался, сверкая зубами.

Илья обратился к нему на местном языке – я уловила "женщины', "нет угрозы', "Касабланка'. Бандиты хрипло расхохотались.

Я поняла, что нас сейчас убьют.

Главарь махнул рукой двум своим. Те подошли к Илье, грубо взяли за плечи, дернули на себя, заламывая руки. Я видела, как он рефлекторно дернулся, чтоб высвободиться – но тут же остановил движение. Он был способен раскидать десяток таких бойцов, может, дюжину – но в него стали бы стрелять, зацепили бы фургон, а потом выместили бы потери на пленницах… Один из солдат ударил пленника прикладом по спине – что‑то хрустнуло, и я услышала, как Илья резко вдохнул сквозь зубы; мое тело пронзила боль, словно это меня ударили. Илью отвели в сторону от дороги – чтоб при расстреле шальная пуля не повредила транспорт, поняла я.

В этих краях исправная техника ценится куда выше, чем жизни разумных.

Главарь без особого интереса глянул на меня и бросил своим людям что‑то вроде "туда же'. Сразу распознал во мне токсичный актив!

Щит, который я смогу поставить для двоих, очереди в упор не сдержит. Я собирала эфир, чтоб разом сломать столько пружин в нацеленном на нас оружии, сколько смогу. Хотя знала, что это не даст ничего, кроме небольшой отсрочки. В крайнем случае нас просто забьют прикладами.

Что ж, по крайней мере я погибну рядом с мужчиной, которого люблю.

И тут в фургоне за нашими спинами послышалось движение.

– Стоять, не двигаться! – почти хором выкрикнули мы с Ильей.

Но темнокожая девушка нас не послушалась. Она выскочила из кузова и, не обращая внимания на сотни взведенных стволов, бросилась к громиле в красной повязке.

– Tata! – закричала она. – Tata! Naza ngai! Naza na bomoi!(*)

Главарь опустил автомат.

– Nana? – спросил он севшим голосом. – Nana mi!

Он отбросил оружие, бросился навстречу дочери, подхватил за талию, поднял в воздух, не в силах налюбоваться, потом бережно прижал к себе здоровенными своими лапами. Для него не имело значения, что она изменилась – даже в глубокой старости она останется его любимой маленькой Наной. Зловещее татуированное лицо просияло так же, как лицо любого человека, который уже почти не надеялся снова найти свое потерянное дитя и наконец все же нашел.

* * *

(*) Папа! Это я! Я жива!