Текст книги "Поэмы. Драмы"

Автор книги: Вильгельм Кюхельбекер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 33 страниц)

Когда бы видимой не спас десницей

Безумца, – я бы стал самоубийцей.

Саша Меня приводишь в ужас... бог с тобой!

С твоей ли было твердою душой...

Муж Я был тогда ребенком, друг любезный,

Лет девяти. – Суровый, но полезный,

Судьбою данный мальчику урок

Был мне, быть может, в самом деле впрок.

Но расскажу без предисловий дальных

Тебе я повесть этих дней печальных,

А впрочем, благотворных. Только мне

Сперва недурно о моей родне

Упомянуть немногими словами.

С рубцом над бровью и двумя крестами,

Сухой, высокий, бледный мой отец

Был, говорят, когда-то молодец,

Суворовский, старинный, храбрый воин.

Но, ранами в здоровии расстроен,

Дожив в походах славных до седин,

Он вышел, взяв полковнический чин,

В такую должность, где и средь покоя

Усердье престарелого героя

Могло еще служить родной стране.

В Ж<итомире> (как это слово мне

И ныне сладостно и ныне свято!

Там тело старика землей приято,

Там некогда старик любил меня,

Он там женился: позднего огня

Не избежал и напоследок власти

Всесильной, целый год таимой страсти

Был должен уступить: «Жених-то сед, —

Так рассуждал расчетливый мой дед, —

Да бодр еще, а главное полковник».

Его согласье получил любовник,

И невзирая на различье лет,

И матушка не отвечала «нет».

Но мил же Десдемоне был Отелло?

Саша Итак, любезный, сбыточное дело...

Муж Увидим, Саша. Стали под венец

Она в шестнадцать, в шестьдесят – отец.

Вот я родился. Время шло, и вскоре

И я уже в его унылом взоре

Любовь ко мне – и горесть мог читать.

«Дитя мое, да будет благодать

И милость божия всегда с тобою!» —

Так, над моей склоняся головою,

Шептал нередко добрый мой старик;

И в сердце, в душу голос мне проник,

С которым он слова благословенья

Произносил; тот голос и в сраженья,

И в бури жизни провожал меня.

Однажды (помню) он, почти стеня,

Прибавил: «Тяжело, Егор, с тобою

Расстаться! без меня ты сиротою

Останешься. Жаль мне тебя; но мать

Обязан ты любить и почитать». —

Младенец, я не понимал причины

Живой, страдающей его кручины,

Да знаю, что слезами залился.

Саша А матушка?

Муж И на нее нельзя

Пенять мне: и она порой мне ласки

Оказывала, выхваляла глазки,

Расчесывала локоны сынка;

Случалось даже, купит мне конька,

Ружье, картинку, саблю жестяную.

Ее, прекрасную и молодую,

Веселую, любил сердечно я.

Но только редко маменька моя

Решалась с нами оставаться дома:

Была со всеми в городе знакома,

У ней в поветах было тьма родни,

Вот почему отец и я одни

Не час, не день, а целые недели

В тоске, случалось, без нее сидели.

Саша Души в ней не было.

Муж Не говори:

Не полночи подругой быть зари;

Не может быть товарищем мороза

Зефирами лелеянная роза...

Признаться, сам старик был виноват.

Однако же клонилось на закат

В туманах скорби дней его светило:

Н вот его бессилье победило,

И уж ему навряд ли встать с одра.

А матушку какая-то сестра

Двоюродная (правда, что некстати)

Почти насильно от его кровати

Отторгла и в деревню увезла.

Когда ж назад их осень привела,

Тогда нашла беспечная супруга

Свободного от горя и недуга,

Забот и жизни – мужа своего.

Дворецкий, бывший денщиком его,

Дрожащею от дряхлости рукою

Закрыл ему глаза; один со мною

Почтил слезами барина Андрей...

Но нет! домой приехав из гостей

И батюшку увидев без дыханья,

На тело с воплем громкого рыданья

И матушка поверглась. Друг, – не зла,

А только легкомысленна была

Сердечная: да будет мир и с нею!

Я жизнию тебе ручаться смею,

Что, непритворной горести полна,

Тужила по покойнике она.

Саша Охотно верю; люди близоруки:

Сопутникам наносят часто муки,

Нередко желчью упояют их;

Но голос тружеников вдруг затих:

Они спаслись под землю от терзанья

И, в очередь свою, полны страданья,

Раскаянья бесплодного полны

Мучители. – Тяжелый долг вины

Неискупимой искупить любовью,

Уже ненужной, – счастьем, плачем, кровью

Желали бы; да опоздал платеж;

А совесть вопиет и на правеж

Зовет и все зовет, не умолкая;

Не вняли ей, а вот сама глухая,

И ей невнятен бесполезный стон.

Муж Ты, Саша, мой домашний Масильон.

Но продолжаю. О своей печали

Скажу, что наши родственники стали

Твердить мне: «Всем нам должно умирать;

Ну, полно хныкать! убиваешь мать

Такою безрассудною тоскою».

Их я пугался; да мне всей душою

Хотелось кинуться в объятья к ней

И вместе выплакаться; от людей,

От ней я между тем свое страданье

Скрывать был должен, словно злодеянье.

Один – меня не мучил мой Андрей:

От наших рассудительных друзей

В каморочку под крышею к Андрею

Бегу, бывало, и к нему на шею,

Рыдая, брошусь. Он меня возьмет,

Посадит на колена, мне утрет

Цветным платком глазенки, лоб малютки

Сквозь слезы перекрестит. Прибаутки,

Пословицы его хотя просты,

А были вдохновеньем доброты,

Душевной теплоты плодом отрадным;

И мне ль забыть, с каким участьем жадным

Я слушал усача, когда он мне

Повествовал о русской старине,

Когда мне исчислял свои походы?

Я с ним в былые уносился годы:

С Суворовым и батюшкой и с ним

Сражал врагов и был неустрашим.

Разбиты все: французы, турки, шведы...

Как часто после радостной победы,

Утешенный, я погружался в сон!

Тут на руках снесет, бывало, он

И бережно меня с крыльца крутого,

Так, чтоб отнюдь дитяти дорогого

Не разбудить, меня уложит сам

И на чердак воротится к мышам

И к одиноким, пасмурным мечтаньям.

Но, друг, предался я воспоминаньям,

А повесть главную забыл совсем.

Он продолжать хотел, но между тем

Раздался с громким кашлем голос звучный, —

И Яков Карлыч, наш знакомец тучный,

С любезной дочкою ввалился в дверь.

Здесь, братцы, делать нечего теперь:

В осаде держит нашего героя

Почтенный Оп и нам уже покоя

Не даст сегодня; Саше за визит

Он отплатить пришел и просидит

До полночи; газеты мы услышим,

Политику... Нет, лучше мы подышим,

Тихонько пробираяся домой,

Под вольной твердью, покровенной тьмой,

Прохладой сладостной и животворной!

Лазурь подернута завесой черной;

Но стройный, молчаливый сонм светил

Из-за нее окрестность осребрил;

Глядят на нас бесчисленные очи

Таинственной и необъятной ночи;

Меж искрами, которым нет числа,

Сияет, величава и светла,

Лампада божия, луна златая;

Вблизи, вдали, приветливо мерцая

И словно с звездами вступая в спор, —

Иные звезды... Сколько дум неясных!

Сдается мне, язык огней безгласных

Я слушаю; тот шепчет: «Бури нет

Здесь, где трепещет мой отрадный свет,

Здесь радость, и любовь, и мир душевный»;

Другой: «Мой блеск и тусклый и плачевный

Больного озаряет скорбный одр»;

А третий: Здесь, трудолюбив и бодр,

Питомец мудрости, любимец славы

Читает блага вечные уставы

И созерцает образ красоты,

Витающей там выше суеты».

Все под навесом мирового свода

Кругом умолкло: стихнул шум народа,

И шум дерев, и шум уснувших вод;

Лишь инде запоздалый пешеход

(По твоему, Жуковский, выраженью)

Идет, своей сопутствуемый тенью.

В такую ночь ужель не вспомню я

Вас, братья, юности моей друзья.

Плетнев! внимая песням музы нашей,

Твои пенаты нас за полной чашей

Любили видеть... Были ночи те

Подобны этой: в общей темноте,

Немой, глубокой, от тебя, приятель,

Как часто я, неопытный мечтатель,

По улицам, давно уснувшим, брел...

А дух мой там ширялся, как орел,

За оными блестящими мирами,

Летал за нерожденными летами

И силился сорвать завесу с них...

Но тщетно; радостей и снов моих

Судьба жалела: свяли б от дыханья

Тлетворного, убийственного знанья,

Как от сеймума бархат вешних трав.

Увы! унылый жребий свой узнав,

Я не сберег бы тишины сердечной,

Уже не мог бы и тогда, беспечный,

Играть с суровой жизнью. Будь хвала

Тебе, благая! в мрак ты облекла

Грядущее; посол твой – заблужденье

И мне же уделило наслажденье;

Пусть срок блаженства краток был и мал,

Но все ж и я в Аркадии живал.

РАЗГОВОР ВТОРОЙ

Сегодня обойдемся без введенья...

Прекрасный сын живого вображенья,

Мой Ариель! ковер твой самолет

В два мига нас в предместье унесет...

Вот мы уселись; обнялись руками,

Взвилися; а народ кипит под нами

И нас не замечает средь хлопот;

Иной и взглянет мельком, но и тот

Не удивится, искренно жалея

Изрезанной бумаги, скажет: «Змея

Опять пускают чьи-то шалуны»;

И мимо. – Между тем, привезены

В повозке чудной к самому порогу

Гусара нашего, мы понемногу

Спускаемся, спустились. Вот и в дом

Уже прокрались, как вчера, тайком,

И вот же насладимся на досуге

Тем, что насмешливый супруг супруге

Об их вчерашнем госте говорит:

Муж Сказать, что Яков Карлыч наш сердит;

Немилосердно бедных турок губит,

В самом Стамбуле режет их и рубит,

Пардона не дает им. – Право, жаль,

Что тяжело ему подняться в даль,

Что богатырь он слишком полновесный;

А то бы...

Саша Добрый человек и честный...

Муж Кто спорит? – да и тактик он чудесный,

Политик редкий!

Саша Друг ты мой, Егор!

Послушай: если б отложил ты вздор

И досказал мне начатую повесть!..

Муж Спасибо: вспомнила! Признаться, совесть

Тихонько шепчет мне, что и домой

Я, повести рассказчик и герой,

Затем единственно пришел поране;

Но только думал я в почтенном сане

И эпика и витязя: «Пускай

Сперва меня попросят!» – Впрочем, знай,

Был несколько похож я на поэта,

Который, автор нового сонета,

Войдет в собранье, детищем тягчим,

Вот сел с улыбкой... (Примечай за ним!)

Вдруг будто невзначай словцо уронит:

«Был занят я...» О модах речь; он клонит,

Но хитро, неприметно, разговор

К словесности, – виляет до тех пор,

Пока не спросишь: «Есть ли, друг сердечный,

У вас новинка?» – Что же? тут, беспечный,

Рассеянный, он пробормочет: «Нет;

А ежели б и было, – так, сонет

Или баллада, – пустяки, безделки!..

В них надлежащей нет еще отделки, —

Один эскиз, набросанный слегка.

Однако ж!» – И злодейская рука

Уже в кармане шарит.

Саша Эпизоды,

Мой друг, и даже лучшие, – уроды,

Когда некстати.

Муж Воздержусь от них.

С приютом дней младенческих моих

В своем рассказе я расстанусь вскоре:

Из пристани мой челн отвалит в море,

Из родины помчуся в град Петра.

«В кадетский корпус молодцу пора!» —

Так, на меня преравнодушно глядя,

Однажды объявил какой-то дядя,

Который прежде в дом наш не езжал.

«Помилуйте! ребенок слишком мал!» —

Сказала матушка, меня лаская.

Но вот прошла неделя и другая, —

И уступила матушка родне:

И вдруг дорогу объявили мне.

Самой ей ехать было невозможно:

Как тайну ни хранили осторожно,

Проговорился кто-то из людей,

И я узнал, что маменьке моей

Земляк-помещик предлагает руку,

Что потому она и на разлуку

Со мной решилась. Горько плакал я,

Скорбела детская душа моя

Недетской скорбью. Я молчал, но взоры

Ребенка выражали же укоры;

А иначе зачем бы на меня

Взглянуть было нельзя ей без огня

Румянца быстрого и без смущенья?

Сдавалось, что пощады и прощенья,

Раскаянья и горести полна,

У сына просит с робостью она.

Саша Несчастная! о ней почти жалею,

Но с кем же ты поехал?

Муж Казначею

Стоявшего в Ж<итомире> полка,

Поручику, который сдалека

В родстве с роднею нашею считался

И по делам в столицу отправлялся,

Ему, чужому, на руки отдать

Дитя свое уговорили мать,

Любившую меня, но молодую.

Она вдалась в доверенность слепую

Не стоившим доверенности.

Саша Да!

Но как, пускай была и молода,

Ей заповеди не понять священной,

Всем матерям понятной, непременной,

Вложимой богом в сердце, в душу, в кровь

Всех матерей? – Не годы, а любовь,

Не мудрость и не опытность, а чувство

Вдыхает в нас нехитрое искусство,

Однако недоступное уму:

Всем жертвовать дитяти своему.

Муж Поручик мой был, впрочем, славный малый:

Пехотный франт, развязный и удалый,

С размашкой и поднявши плечи, он

Умел отвесить барышням поклон;

«Я все сидел-с», – умел сказать с улыбкой,

Когда попросят сесть; жилет ошибкой,

Случалось, расстегнуть, но не затем,

Чтоб выказать, как уверяли, всем

Узорчатый платочек под жилетом.

Обласканный большим и малым светом

Ж<итомир>ским, любезен был, речист,

Играл в бостон, а иногда и в вист

С товарищами, даже в банк грошовый.

Майора-банкомета лоб суровый

За картами смутить его не мог;

Он полагал: «Владеет смелым бог!» —

«Атанде и плюэ!» – кричит, бывало.

И не робеет. – Этого все мало:

Бренчал и на гитаре молодец;

И должен же сказать я наконец,

Что он, хотя и сам не сочинитель

И не знаток, а был стишков любитель

И толстую для них тетрадь завел.

Он, я, денщик и пудель их Орел

Уселись в старой дедушкиной брычке.

Не подарил (у дедушки в привычке

Дарить что не было), но, чтоб свое

Явить усердье, наш старик ее

За что купил, за то и продал дочке.

Простились, тронулись. При каждой кочке

Я охал; но смеялся ментор мой;

Я охать перестал. Тебе иной

Весь описал бы путь свой до столицы:

Поэт приплел бы к былям небылицы;

Смотрителей станцьонных юморист

На сцену вывел бы; статистик лист

Итогами наполнил бы. Но мне ли

Бороться с ними? – Скоро долетели

До Петербурга мы, – и ничего

Достойного вниманья твоего

Со мною не случилося дорогой.

Зато по истине, и самой строгой,

Вдруг закружилась голова моя,

Когда увидел напоследок я

Тот город величавый и огромный,

Перед которым наш Ж<итомир> скромный

Явился мене деревушки мне.

Не знал я: наяву ль или во сне

Смотрю на эти пышные громады?

По ним мои восторженные взгляды

Носились и терялись; мне дворцом

Едва ли не казался каждый дом,

Все улицы казались площадями,

Портные и сапожники князьями

И генералом каждый офицер.

Я рад, что не писатель; например:

Мой первый въезд мне не прошел бы даром,

Блеснуть умом и новизной и жаром

Тут непременно был бы должен я.

Но, к счастью, ты вся публика моя:

От вычур описательных уволишь.

Саша Охотно! и напомнить мне позволишь:

Быть может, остроумны и красны,

Да, признаюсь, не слишком мне нужны,

Не по нутру мне эти отступленья.

Муж Друг, не моя вина, а просвещенья

Всеобщего. – В Гомеров грубый век

Ребенком был и – глупым человек:

Ребенку нянюшка-Гомер без шуток,

Без едких выходок и прибауток

Рассказывает дело. – Но теперь,

Когда для всех раскрыта настежь дверь,

Ведущая в святыню умозрений,

Когда где только школа, там и гений,

Где клоб, там Аристарх или Лонгин,

Когда от слишком мудрого народу

Нигде нет места, нет нигде проходу, —

Теперь...

Саша Остриться авторы должны?

Да ты не автор.

Муж Все увлечены

Потоком общим: я – за авторами!

Однако только дай проститься с нами

Поручику, и мне не до острот,

Конечно, будет. – Бремя всех забот,

С моим определеньем неразлучных,

Он принял на себя; но своеручных

В том не дал обязательств; сверх того

Хлопот довольно было у него

И собственных, довольно и по службе, —

Итак, о том, что обещал по дружбе,

Где ж было вспомнить? – впрочем, и меня

Он вспомнил же. Последнего коня

Уж на дворе впрягали в брычку нашу:

Он собрался в обратный путь, и чашу

С ним разделял, прощаясь, аудитор...

Гость был ему приятель с давних пор,

Ученый муж, краса всем аудиторам,

Но отставной: в полку по наговорам

Не мог остаться умный сей юрист;

Злодеи, будто на руку не чист

И пьет запоем, на него всклепали;

И что же? – к сокрушенью и печали

Ж<итомир>ских шинкарок, приказали

Ему подать в отставку. Он, подав,

Твердил жидовкам: «Видите, я прав;

Меня не замарали в аттестате».

– «Полковник пожалеет об утрате

Дельца такого!» – молвили one,

Но вдруг не стало в нашей стороне

Питомца Вакха, Марса и Фемиды:

Фортуны легкомысленной обиды

Его не испугали; бодр и смел,

За нею он в Петрополь полетел, —

Вот почему с ним встретился случайно

Поручик мой и рад был чрезвычайно.

Не менее был и приятель рад;

Он думал так: «Мне настоящий клад

Судьбою послан в этом казначее!

Пока меня не выгонит по шее

(Ходить и в дождь и в слякоть мне не лень),

К нему являться стану каждый день.

Он малый глупый, добрый, не сердитый;

Но если бы и вздумал, даже битый

Решился я не покидать его».

Не отступил от слова своего

Философ, в правилах неколебимый:

Узнал поручик, им руководимый,

В столице каждый темный уголок,

Узнал окрестность: Красный кабачок,

Гутуев, Три Руки; не без познаний

И подвигов, не без воспоминаний

О битвах, в коих кий служил копьем,

Он воротился; да в кругу своем

Теперь и он сказать словечко может

Про Петербург! – Но что его тревожит?

О чем задумался? – Что значит стон,

С каким чубук поставил в угол он?

Вошел его Иван, а за Иваном

Ямщик. «Зачем вы?» – «А за чемоданом

Егора Львовича». – «Повремени».

И стали среди комнаты они;

В другую вышел барин с аудитором.

Тут важным занялись переговором,

Шептались. Возвратяся, казначей

Сказал мне: «Фрол Михеич Чудодей,

Мой друг давнишний, человек почтенный

(Тут аудитор потупил взор смиренный),

За благонравье полюбил тебя.

Ты будешь у него, как у себя...»

– «То есть, пока не выйдет разрешенье, —

Тот перебил, – на ваше помещенье

В кадетский корпус: просьба подана,

Или по крайней мере мной она

Немедленно подастся». – «Сам ты, милый —

Так вновь поручик начал, – видишь: силой

Здесь не возьмешь; не глуп ты, хоть и мал.

А хлопотать, кажись, я хлопотал,

И дома быть случалось мне не много».

Тут усмехнулся аудитор, но строго

Зато взглянул поручик на него

И продолжал: «Егорушка, всего

Не сделаешь на свете по желанью;

Но ты свидетель моему старанью,

Ты, знаю, лихом не помянешь нас...

Я маменьке поклон свезу от вас.

Прощай, любезнейший!» – От удивленья

Без языка, без мыслей, без движенья

Поручика глазами мерил я;

Поцеловались между тем друзья:

Наш сел с Орлом в повозку и с Иваном,

И был таков! Меня же с чемоданом

В свое храненье принял Чудодей.

Саша Бедняжка!

Муж В доме матери моей

Не слишком были велики покои,

Но все красивы: утварь и обои

В них заказал покойный мой отец.

Андрей сказал мне, что и образец

Сам он нарисовал, сам за работой

Смотрел и этой нежною заботой

Он счастлив был, когда был женихом.

«Кто барина бы назвал стариком

В то время? – восклицал седой дворецкий. —

И прежний вид воскреснул молодецкий,

И вспыхнул прежний блеск в его глазах,

Тот блеск, который был злодеям страх,

А в подчиненных проливал отвагу.

Жениться и с полком прорваться в Прагу,

Конечно, разница, да дело в том:

Покойник был и храбрым женихом,

И храбрым воином в пылу сраженья».

Прав был Андрей, а молвил, без сомненья,

Совсем не то, что думал.

Саша Отступленья!

Муж Не дальные. – В родительском дому,

Скажу короче, взору моему

Все представлялось в благородном, стройном,

Изящном виде; в скудном, все ж пристойном

Был домик, где в столице на постой

Расположился казначей со мной.

Но то, что называл своей квартерой

Мой новый ментор, аудитор, пещерой,

Конюшней, хлевом назвал бы иной.

Мы взобрались по лестнице крутой

В его жилище: там и смрад, и холод,

И беспорядок, и разврат, и голод,

Казалось, обитали с давних пор.

Сухие корки хлеба, грязь и сор,

В бутылке свечка и бутыль другая,

Огромная, с настойкой, черновая

Какая-то бумага под столом,

Стул, опрокинутый перед окном,

В углу кровать о трех ногах, которой

Сундук служил четвертою опорой,

А на полу запачканный кафтан,

Чернильница и склеенный стакан.

Все это под завесой мглы и пыли:

Вот чем приведены в смущенье были

Глаза мои, когда мне Чудодей

Впервые дверь обители своей

С улыбкой отпер вежливой и сладкой.

«Где мне присесть в берлоге этой гадкой?

Неужто здесь мне жить?» – подумал я

И был готов заплакать. Мысль моя

Не скрылась от догадливого взора

Второго Диогена – аудитора,

И он мне первый преподал урок:

«Я беден – так! но бедность не порок».

Сплошь все портреты Нидерландской школы!

И быть поэтом хочешь? – Где ж глаголы,

Падущие из вещих уст певца,

Как меч небесный, как перун, – в сердца?

Ребенок плакса, да негодный нищий —

Чудесные предметы! – сколько пищи

Воображенью! – Стало, без ходуль

Уж ни на шаг? детей ли, нищету ль

Уж ни в какую не вмещать картину?

Но часто пьет и горе и кручину

И кормится страданьем целый век

Отчизны честь, великий человек...

Чернят живого, ненавидят, гонят,

Терзают, мучат; умер – и хоронят

Его по-царски; все враги в друзей

Мгновенно превратились; мавзолей

Над ним возносят, – очень бесполезный;

О нем скорбят и тужат в песни слезной

И ставят всем дела его в пример.

Питался подаянием Гомер,

Слепой бродяга, а ему потомство

Воздвигло храмы... Лесть и вероломство

И зависть Фокиона извели:

«Он украшенье греческой земли!» —

Потом убийцы восклицали сами.

Так было в древности. А между нами?

Что говорит Сади (не помню где)

Об оной глупой, пышной бороде,

О бороде безумца Фараона?

«Стоял пророк бессмертного закона,

Избранник божий, дивный Моисей,

Потупив взор, в смирении пред ней;

Она же величалась пред пророком».

Пред подлостью, безумьем и пороком

Ужели не случается подчас

Стоять так точно гению у нас?

Велики, славны Минин и Державин.

Но рядовой Державин был ли славен,

И был ли Минин, мещанин, мясник,

На родине чиновен и велик?

Вы скажете: «Тогда еще и славы

Им рано было требовать!» – Вы правы;

Однако согласитеся со мной:

Все можно с помянутой бородой

Сравнить глупцов, которые пред ними

Гордилися и связями своими,

И деньгами. – Любезные друзья,

Взгляну ли на толпу народа я,

А на детей особенно, невольно

Во мне родится нечто, что довольно

Похоже на почтенье. – Слова нет:

И дети большей частью пустоцвет;

Но все же цвет, и цвет, скажу, прелестный

Когда ж помыслишь: будущий, безвестны»

Тут резвится Платон или Шекспир,

Один из тех, быть может, коих мир

Считает неба мощными послами;

Быть может, этот, с черными глазами

И поступью отважной, удивит

Вселенную, в годину скорби щит

Отечества, грядущий наш Суворов, —

Тогда... Но нитью наших разговоров

Мы чуть ли не домой приведены?

Простите ж, и да будут ваши сны,

Как дети, так беспечны и прекрасны,

Как души их, так сладостны и ясны!

РАЗГОВОР ТРЕТИЙ

«Нет дома наших, – на ухо шепнул

Мизинец мне, – их взял под караул

Почтенный Оп и удержал к обеду». —

Нам все равно: к нему мы, к их соседу

Отправимся. И кстати! право, мне

Уж стало совестно так в тишине,

Подобно духу, гостю из могилы,

Под покровительством волшебной силы

Подкрадываться к ним. К тому ж они

Вам менее наскучат не одни.

Мы, впрочем, шапку все ж возьмем с собою...

«Возьми, пожалуй! – тут с усмешкой злою

Мне говорит сердитый журналист, —

За бред твой ты заслуживаешь свист, —

Ведь шапка-то одна; а вас же много». —

Ученый физик судит очень строго;

Но вот ответ мой: «Шапочка моя

Сестрица электризму; нам, друзья,

Составить только цепь руками стоит,

И пусть она и одного прикроет,

А все равно незримы будем мы». —

Не слишком же догадливы умы

Издателей Риторик и Пиитик!

Напишешь: и – тебя ругает критик,

Зачем над и нет точки. Мы пешком

Пойдем сегодня: гения с ковром

Не для чего трудить. За пирогом

Словечко уронить случилось Саше

Про повесть мужа. Тут собранье наше,

А именно: сам Яков Карлыч Оп,

Супруга, дочь и Власий-протопоп,

Которого евангельское сердце

Любило брата даже в иноверце,

Который к ним с каких-то похорон

Заехал, – все они, со всех сторон

К рассказчику: «Рассказывай» – и только!

Отказом огорчишь их, а нисколько

Их огорчить мой витязь не хотел.

Он благороден, щекотлив и смел,

Да здесь у места было снисхожденье:

Гусар наш согласился. – Нам бы продолженье

Повествования его застать!

Начало знаете; зады ж, на стать

Божественного болтуна Гомера,

Велеть вновь слушать – нет еще примера

В твореньях не классических певцов.

Однако близко, из среды домов

Уже, я вижу, поднялась аптека, —

Так высится огромный верх Казбека

Над цепью сумрачных Кавказских гор;

Гигант, разрезав вечным льдом обзор,

Чело купает в девственной лазури,

На чресла вяжет пояс мглы и бури,

С лежащих на коленях вещих струн

Перстами сыплет громы и перун,

Стопой же давит дерзновенный Терек,

Который, бешен, рвет и роет берег, —

И прочее... Поберегу запас;

Вот сад, войдем; метафор будет с нас.

Егор Львович Был Фрол Михеич первые недели

Со мною ласков: мы изрядно ели;

Он не пил, и явился у него

Порядок, не бывавший до того.

Объедки, корки выброшены были

И смыл слои тяжелой, черной пыли

Со стен, окошек полуинвалид,

Жилец того же дома; новый вид

Все приняло в чертогах аудитора.

Я был: «Мой друг, мой милый, вы», – Егора

Без Львовича не говорили мне.

Меня расспрашивал он о родне,

О наших связях, об отце покойном,

И в языке его благопристойном

Я даже грубых не слыхал речей.

Священник Конечно, полагал ваш Чудодей.

Что выгодны ему такие меры;

Он ждал награды.

Егор Львович Я не этой веры;

Не из большого бился он: был сдан

Ему, да без ключей, мой чемодан;

А сверх того, отец мне в именины

(Весною, в самый год своей кончины,

Уже больной, уже лишаясь сил)

Часы – и золотые – подарил.

Жена бранит меня за отступленья;

Однако про часы те, с позволенья

Ее и вашего, мои друзья,

Поговорить считаю нужным я:

«Храни их и носить их будь достоин, —

Мне дар вручая, молвил дряхлый воин, —

Мой сын, и тяжелы и без красы,

Но верны эти древние часы.

Случалось, дни страданья и печали

Угрюмые они мне измеряли;

Не утаю, бывал и слаб я, – да!

Мгновенья же злодейства и стыда,

Бесчестного мгновенья – никогда

На память стрелка мне не приводила.

Часы – наследство: приняла могила

Того, кто умирающей рукой

Мне дал их... дядя твой, мой брат, герой,

Зарытый под стенами Измаила...

С ним смерть меня на время разлучила,

Но скоро смерть соединит же нас;

Мой друг, мне скоро знать, который час,

Не нужно будет. – Ты же, верный чести,

Служи отчизне и царю без лести;

Часы свои все освящай добром,

Все чистой совестью». – Меня потом

Покойник, как завесть часы, наставил,

Поцеловал, поднялся и прибавил:

«Не забывай, Егор, отцовских правил».

Как я берег часы те, что мне вам

И сказывать? – А их прибрать к рукам

С ключами был мой Чудодей намерен.

Но даже он (я в том почти уверен)

Меня бы пожалел, когда бы мог

Вообразить, сколь был мне сей залог

Любви отца бесценен.

Саша Друг, не знаю;

А мне сдается, будто негодяю

Ты лишнюю оказываешь честь.

Егор Львович Быть может; приговор же произнесть

Над ним другие могут: оскорбленный,

И о вине забытой и прощенной, —

Судья пристрастный. Взять часы хотел,

Для явного ж разбоя был несмел

Мой Фрол Михеич. Может быть, сначала

И думал: «Мать кому ж нибудь писала

Из здешних их знакомых о сынке.

Найти его у нас на чердаке,

Конечно, нелегко, но все возможно;

Итак, примусь за дело осторожно...»

Я был ребенок, слаб, в его руках,

Доверчив, совестлив; но о часах

Все долго спорил, только из терпенья

Его не вывел, впрочем, подозренья

И тени не было в душе моей.

Когда бы было, я, кажись, скорей

Расстался бы и с жизнью, чем с часами.

Священник По крайней мере в обхожденьи с вами

Не вдруг же он переменился.

Егор Львович Вдруг,

В тот самый день. «Мой милый» и «мой друг»

Еще с неделю слышать мне случалось;

Но вы – то и в помине не осталось:

Егора Львовича сменил Егор,

Увы! сменил (и скоро) до тех пор

Никем не говоренный мне Егорка.

Объедки редьки, лук, селедка, корка

Опять везде явились; грязь и пыль

Берлогу вновь одели, вновь бутыль

На волю вызвана из-под постели.

Михеич думал: «Ведь достиг я цели;

Комедии конец!» Он встал, в карман —

Часы и деньги, и ушел, и, пьян,

В свой терем воротился ночью поздно.

Уж спал я: но злодей завопил грозно:

«Вставай, щенок!» – Я вздрогнул, но ушам

Не мог поверить: не к таким словам

Меня в дому отцовском приучили.

Он повторил: «Вставай, негодный! – или» —

И о пол – хлоп! Подняться сам собой

Не в силах был неистовый герой;

Однако, лежа, расточал угрозы.

Меня пустое приводило в слезы,

Я мягок был, и слишком.

Саша Бедный друг!

Могу вообразить я твой испуг. ..

Шарлотта Ваш ужас в это горькое мгновенье!

Егор Львович В груди моей и гнев и омерзенье

Все заглушили: в сердце их тая,

Я мучился, но мог ли плакать я?

Во мне и страх подавлен был презреньем.

Скажу еще: недаром провиденьем

Мне послан был столь тягостный искус.

Быть может, без него я был бы трус

И неженка; но тут, как от закала,

Во мне душа незапно твердой стала.

Вы усмехнулись.

Священник Да, мой друг: меня

Вы извините; стар я, без огня,

Без смелости мое воображенье...

В такое веровать перерожденье

Мне что-то трудно. Брошенный посев

Не вдруг дает колосья; скорбь и гнев

Я взвешивал, исследовал я страсти,

Вникал в могущество их грозной власти

(По должности обязан я к тому);

Но ваш скачок и моему уму

И опыту, скажу вам откровенно,

Противоречит. В мире постепенно

Все происходит: точно так и в нас.

Что не был без последствий оный час,

Как в пору павшее на ниву семя,

Я в том уверен; даже что на время

Самим себе казались вы другим;

Но напряженье минуло, и с ним

Обманчивое ваше превращенье, —

Вы стали вновь ребенком.

Егор Львович Ваше мненье

Согласно с истиной, согласно с тем,

Что досказать я должен; не совсем

Я выразился точно: но – примеры!

Нанизывать гиперболы без меры

Теперь в обычае.

Аптекарша Да что же он?

Егор Львович Ворча, ругаясь, впал в мертвецкий сон.

Шарлотта Стыдился поутру?

Егор Львович Кто? он? нимало!

Стыдиться тут другому бы пристало;

Но не ему. Он мне сказал: «Егор,

С тобой чинился я; все это вздор:

Хочу я жить, как жил всегда дотоле;

А, братец, ты одобришь поневоле

Мое житье».

Саша Что ж ты?

Егор Львович Остолбенел;

Но был уже я менее несмел,

Чем накануне: мне негодованье

Не вдруг позволило прервать молчанье,

А не боязнь. Хотя и в ночь одну

Не мог шагнуть я за мою весну,

За первый цвет беспомощного детства,

Все не нашел он и в бесстыдстве средства

Избегнуть униженья своего.

Я молвил: «Вас, сударь, прошу покорно

Отдать часы мне». – «Что ты так задорно

Их требуешь? – смутясь, он отвечал. —

Часы носить еще ты слишком мал».

– «Они мои», – я прервал. «Целы! целы!

Но берегись, но, братец, есть пределы

И моему терпенью: ты из них

Меня не выводи». Потом притих

Философ мой: в последний раз со мною

Он в этот день был ласков; лишь порою

С немым вопросом на меня глядел,

Шептал порою: «Ххмм! какой пострел!»

Крепился я, но имя же урода

Заслуживал бы, если бы природа

Во мне ребенка не взяла свое.

Тоска моя, отчаянье мое,

Хотя при нем и хладны, и безгласны,

А, верьте, стали наконец ужасны:

Он со двора, и я, я зарыдал...

Вдруг музыка. «В соседстве, верно, бал», —

Подумал я, и что же? из пучины

Минувшего прелестные картины,

Мучительные, всплыли предо мной.

<Ах! – говорил я, – и меня зимой

Отец и мать возили же на балы...

Как там все хорошо! все залы

Полнехоньки; не сосчитаешь дам;

В пух все разряжены; но по глазам

Прекрасным и живым и вместе нежным

Всех лучше маменька. «Ты будь прилежным,

Егор, – учись! возьму тебя на бал...» —

Так батюшка, когда еще езжал

И сам в собранья, скажет мне, бывало, —

И я учусь! – Случалось, на день мало,

Что зададут дня на три. Вот мы там...

Как весело! хозяйка рада нам;

Хозяин батюшку за вист посадит,

Меня же поцелует и погладит

И – детям сдаст; они меня в буфет,

Мне нададут бисквитов и конфет,

Потом подальше от больших составим

И мы кадриль свой или где добавим

И в их кадрили пару... А теперь?

Один я здесь, не человек, а зверь,

Нет, хуже зверя... гадкий, неопрятный,

Бессовестный, бесчестный и развратный,

Безжалостный располагает мной!

Злодей! – но как он хочет, а с часами

(Тут сызнова я залился слезами)

Никак, никак я не расстанусь, – нет!»

Аптекарша Der arme Junge!^[75]

Священник Горесть первых лет

Живее всякой горести, – но, к счастью,