Текст книги "История Северной Африки (Тунис, Алжир, Марокко). Том 2. От арабского завоевания до 1830 года"

Автор книги: Шарль-Андре Жюльен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 29 страниц)

III. Хариджитские государства

Тахертское государство. Язид не был достаточно могущественным, чтобы распространить благодеяния этого «порядка» на хариджитский Магриб. В 787 году Ибн Ростем сделал мирные предложения, которые и были приняты. Аглабиды, царствовавшие в восточной Берберии начиная с 800 года, особенно не беспокоили Ростемидов; поэтому ибадитское Тахертское государство смогло в течение X века сорганизоваться и свободно развиваться согласно своим религиозным принципам.

Здесь мы снова видим, что тезис Э.-Ф. Готье идет вразрез с критикой В. Марсэ. Э.-Ф. Готье подчеркивает парадоксальное расположение этого государства. «На первый взгляд, если рассматривать только географические координаты, государство, простирающееся от Джебель-Нефусы до Тиарета, кажется выкроенным совершенно абсурдно. Однако его контуры обрисовывают один из самых естественных природных районов, а именно зону степей», зону сухого климата, скудных пастбищ, где обитают «восточные ботр, связанные самым тесным образом с югом Туниса и с Триполитанией». В силу необходимости эти кочевники ведут жизнь исключительно суровую, почти лишенную всяких ресурсов. Их аскетические воззрения полностью соответствуют их аскетическому образу жизни, что совершенно неизбежно, а их мистицизм находит в пустыне наиболее благоприятные условия для восторженных проявлений.

Очень жаль, что Э.-Ф. Готье не воспользовался одним современным произведением, так хорошо отвечающим его тезису. Посмотрите Эрнеста Псишари. Он обращает внимание на «те большие возможности созерцания», которые дает людям «такая духовная земля», как Сахара, и его инстинктивно, по его собственным словам, тянет к «созерцателям, мечтателям степей, к тем, плоть которых истощена, а сердце ослаблено постом». И юноша-военный, которого волнует зов веры, под влиянием пустыни чувствует почти непроизвольное влечение к кочевым, мистически настроенным берберам. Эту фразу Псишари можно было бы без всяких изменений применить к ибадитам.

Однако конструктивными элементами ростемидского хариджизма, возражает В. Марсэ, были не кочевники зенита Среднего Магриба, «мятежные, легко восстающие, недостаточно преданные хариджитскому делу», которые сильно мешали правителям Тахерта осуществлять свою власть. «К счастью для них, среди хариджитов были также оресцы, мелкие скотоводы и земледельцы, а также жители горных селений Триполитании. Население этих районов поставляло надежных солдат, пылких пропагандистов и наполняло общественные амбары продуктами, собранными в порядке взимания десятины…»

Однако распределение племен внутри ростемидского государства заслуживает гораздо меньше внимания, чем жизнь хариджитов, которые были сами себе хозяева, особенно в столице, где брожение происходило почти как в закрытом сосуде. Мы узнаем об этой жизни из двух хроник: одна – Ибн Сатира, мусульманина, не принадлежавшего к хариджитской секте, который жил в Тиарете при последних имамах, другая – хариджитского ученого из Уарглы, Абу Закарии, написанная в конце XI века. Первая из этих хроник была издана и переведена Мотылинским; вторая переведена Маскерэ с мзабитского оригинала, который ошибочно считался утерянным. Польский профессор Змогоржевский, который посвятил свою жизнь изучению хариджизма и обнаружил в Мзабе ряд неизданных рукописей, предполагал опубликовать эту вторую хронику, но смерть помешала ему осуществить это намерение.

Ибадиты сделали своей столицей город Тахерт, расположенный на склоне горы, возвышавшейся на тысячу метров над степными пастбищами. Сюда кочевники пригоняли в летнее время стада и обменивали продукты скотоводства на зерно у жителей Телля. По прибытии вожди встречались с именитыми гражданами, затем возвращались в свои кочевья, где оставались до ухода. Слава ростемидской столицы привлекала братьев по секте, которые приходили из Ирака, чтобы доставить пожертвования верующих и проникнуться атмосферой торжествующего хариджизма, а также чтобы установить не столь бескорыстные связи. Многие обратно не возвращались. «Не было чужеземца, – пишет Ибн Сагир, – который, посетив город, не обосновывался бы в нем и не строил бы себе там жилье, будучи прельщен царящим изобилием, праведным поведением имама, его справедливостью по отношению к народу и безопасностью, какою пользовались все жители и их имущество. Вскоре о каждом доме в городе говорили: этот дом принадлежит такому-то из Куфы, этот – такому-то из Басры или из Кайруана; вот мечеть пришедших из Кайруана и их базар; вот мечеть и базар пришельцев из Басры или из Куфы».

В продолжение многих лет об архитектуре Ростемидов судили по развалинам Седраты (близ Уарглы), где укрылись жители Тахерта после взятия их столицы Фатимидами (911 год). Эти развалины свидетельствуют о том, что архитектура Ростемидов сходна с архитектурой Ифрикии, украшения родственны украшениям коптских монастырей, в отдельных элементах чувствуется влияние современных Ростемидам египетских памятников, а возможно, и дворцов Месопотамии. Построенные в городе богато убранные жилища, должно быть, напоминали дома восточных жителей Тахерта, которыми любовался Ибн Сагир.

В 1941 году Ж. Марсэ и А. Дессю-Ламар обследовали место, где был расположен Тахерт, и произвели раскопки. Их работу затруднило то обстоятельство, что с 1835 по 1841 год на месте древней ростемидской столицы располагался двор эмира Абд эль-Кадера и оставил здесь следы своего пребывания.

Тем не менее им определенно удалось найти часть ростемидской стены, большие водохранилища, остатки глиняной посуды и касбу, служившую местопребыванием ростемидских эмиров. В результате своих изысканий они пришли к выводу, что Тахерт был прежде всего хорошо обороняемой крепостью, способной выдержать длительную осаду, и что очень простая архитектура касбы была сродни архитектуре сирийских замков VIII века. С другой стороны, найденные остатки глиняной посуды позволили им утверждать, что гончарное искусство в Тахерте было архаичным и находилось в зачаточном состоянии.

Эти, хотя и отрывочные, археологические данные все же позволяют в какой-то мере доверять словам Ибн Сатира, который упоминает о том, что имам сам с помощью раба покрывал потолок своего дома известью. Правда, впоследствии положение изменилось, и представители Куфы, посетившие Тахерт второй раз, «видели построенные замки и посаженные сады». Эта роскошь, если то была роскошь, была еще очень скромной, судя по развалинам Седраты. Во всяком случае, произведенные изыскания не дают никаких следов настоящей роскоши.

Теократическое правление. Во главе ибадитского государства стоял имам, назначаемый общиной верующих. Он управлял согласно корану и преданию своими подданными, от которых требовалось полное повиновение. Прежде чем уступить воле именитых граждан, Ибн Ростем заставил их во имя бога принять на себя формальное обязательство подчиняться всем его приказам, соответствующим законам справедливости. А если имам нарушит божественную волю, которая должна его вдохновлять, его решения тем самым утратят силу. «Конфликт между имамом и вероучителями, – замечает Ж. Мароэ, – естественно, принимал форму и размах схизмы. Внутренняя история Тахерта в значительной степени является историей схизм, которые ставили власти в затруднительное положение».

Имам должен был вести аскетический образ жизни. Ибн Ростем, занятый заделыванием щелей на своей террасе, сначала закончил работу и только потом слез с лестницы, чтобы принять ибадитских посланцев из Ирака. Он предложил им лепешки с жиром и топленое масло. «В комнате была только подушка, на которой он опал, его сабля и пика, а в другой части дома был привязан его конь». Его презрение к деньгам достигало таких размеров, что он отослал обратно второе посольство, говоря, что его община не столь бедна, чтобы принимать дары. Имам Якуб «никогда не прикасался руками ни к динарам, ни к дирхемам… Если ему требовались деньги, он доставал их из-под седла, куда их клал его управляющий, подталкивая монеты палочкой». Он выпивал, рассказывает тот же Ибн Сагир, стакан молока, «затем в течение трех дней не принимал пищи, не пил и не ездил верхом». Путешествуя, он никогда не принимал угощения от хозяев.

Имам должен был управлять государством, толковать законы, отправлять правосудие, возглавлять молитвенные собрания и взимать десятину, вносившуюся как милостыня. Знать и вероучители шпионили за ним и нередко сурово обличали. Его беспристрастность подвергали испытанию при назначениях на ответственные посты. Негласные встречи между кочевниками и ибадитским начальством приводили, например, к требованиям сместить кади, казначея или начальника полиции. Назначение кади, отправлявшего правосудие, было очень важным делом. Это было лицо, имевшее возможность выступить против имама и наносить удары власть имущим. Видели, как один из них оскорблял своего друга и покровителя, пытавшегося ограничить его независимость; другой бросил свою печать и книги эмиру, сын которого похитил девушку. Поэтому община принимала меры предосторожности, а иногда приглашала должностных лиц даже из Джебель-Нефусы.

В период жатвы сборщики подаяний Ибн Ростема взимали десятину не только с зерновых, но также с овец и верблюдов. После сбора десятины раздавали зерно бедным, затем приступали к продаже овец и верблюдов. После того как имам отсылал наместникам суммы, составлявшие их административный бюджет, на оставшиеся деньги покупали одежду и масло, которые распределялись пропорционально между всеми семьями, причем предпочтение отдавалось беднякам из секты ибадитов. Расходы по управлению производились из сумм, поступавших от подушного налога, хараджа, земельного налога и других доходов. Излишек шел на общественные нужды мусульман.

Имам, как и положено, был искушенным теологом, так как в Тахерте постоянно жили в лихорадочном религиозном пылу. Просвещенные умы, которых привлекал хариджитский радикализм, не страшились борьбы мнений. Они даже проявляли терпимость к инаковерующим. Не доходил ли кое-кто из них на Востоке до того, что ограничивал до крайности свои расхождения с евреями и христианами? В ростемидской столице, по словам Ибн Сагира, среди именитых граждан, окружавших имама Абу Хатима, встречались христиане. Среди них был известный всадник, считавшийся одним из защитников города. Когда эмир Абу Бекр оказался в опасности, христиане немедленно примкнули к Ростемидам. Хариджиты охотно вызывали на спор противников, которых они надеялись обратить в свою веру. Ибадиты и мутазилиты сходились на диспуты в долине Мины. Восточные законоведы, один из которых пользовался большим доверием у народа, не скрывали своего намерения «задержать успехи ибадитов и уничтожить их учение». Споры велись по вопросам догматов, права или грамматики, иногда нося очень мелкий характер. Особенно схоластический характер носил диалог между одним хариджитом и Ибн Сатиром по вопросу о замужестве девушек, не достигших половой зрелости. Авторитет ученых был очень велик. Один из них, «сведущий в юридической науке, теологии, законах, грамматике и языке», получал от своих поклонников в Сиджильмасе десятину. Полемические труды размножались и рукописи коллекционировались. Искушенные в богословских диспутах ибадиты с не меньшим рвением отдавались мирским наукам.

Пуританизм обязывал эту магрибскую Женеву строго следить за нравственностью. Однако если привычные рамки неожиданно давали трещину во время гражданских войн, развращенность получала широкое распространение. «Жители публично пользовались возбуждающими напитками и юношами для удовлетворения своих порочных прихотей». Когда же порядок восстанавливался, мораль снова укреплялась «с помощью порки, тюрьмы и кандалов». Кувшины с вином разбивались, а развратники были вынуждены спасаться «на горных вершинах или в глубине долин».

Каждый ибадит, готовый со всей решительностью использовать любые средства для вящей славы божией, был потенциальным инсургентом. Имам часто удерживал свою власть только в результате политики лавирования между различными группировками. Как только возникал конфликт, тотчас образовывались коалиции, которые брались за оружие. Когда эмир Абу Бекр приказал убить одного из своих фаворитов, богатство и популярность которого стали его беспокоить, это послужило поводом к войне, длившейся семь лет. Купцы воспользовались этим, чтобы оказать финансовую поддержку восставшим, а беспокойные племена – чтобы вмешаться в схватку. «Партии, – пишет Ибн Сагир, – были охвачены таким же воинственным пылом, как это было до появления ислама, и обе стороны сражались ради славы и известности». Иногда столкновения рождались из-за вражды между племенами и горожанами, но чаще всего из-за того, что народ был недоволен забвением обычаев. После смерти имама Афлаха нашлись такие, кто протестовал против назначения на этот пост его сына. «Бог требует отчета о вашем поведении, о нефуса! – кричал один из них. – Когда умирает имам, вы ставите на его место другого, не спрашивая совета у мусульман и не позволяя им высказаться и выбрать наиболее благочестивого и самого подходящего». Поэтому люди при случае проявляли «высокомерное отношение» к новому эмиру Абу Бекру. Когда окружение Абу Хатима хотело скрыть имама «от глаз народа и окружить его царской пышностью… народ не согласился с этим и отстоял право приближаться к нему во всякое время, как это было принято до назначения его имамом». В повествовании Ибн Сагира сквозит постоянное стремление именитых граждан и вероучителей образовать аристократию, которая диктовала бы эмиру свою волю. Имам Афлах предостерегает ибадитских вождей от назначения на должность кади человека из горной местности, «который не считается с Рангом и знатностью кого бы то ни было… [и] будет применять законы во всей их неприкосновенности, не стремясь ослабить их силу из желания быть вам приятным». Каиды и приближенные Абд аль-Ваххаба заставили его отказаться от обязательств перед кочевниками, убедив его, насколько опасно уступать их настояниям и насколько выгодно проявлять власть. В результате вспыхнуло восстание арабов, которое имам подавил, но которое оставило «ферменты ненависти в группах, в которых были убитые».

Несмотря на непрерывные столкновения, тахертское общество, видимо, не обладало воинственностью. Битвы были не очень кровопролитными; победители часто отказывались от преследования бегущих, не добивали раненых; противники легко соглашались на посредничество. В этом, несомненно, и заключалась причина гибели ростемидского государства. Имамы не сумели организовать сильную армию, так что при первом же наступлении шиитские войска без труда захватили их столицу (911 год).

Разрушение Тахерта, которое обрекло ибадитов на отказ от «путей защиты» ради «путей тайны», не уничтожило ни хариджитской веры, ни теологической литературы ее адептов. Рассеянные в алжирской и тунисской Сахаре, они сохранились до наших дней в Джебель-Нефусе, на острове Джерба, в Уаргле и Мзабе. Ценой больших усилий и огромных затрат мзабиты содержат в хорошем состоянии оазисы, расположенные на бесплодной земле пустыни, и сохраняют в своих городах с их холодными и бедными мечетями, в Гардайе, Мелике, и в святом городе Бени-Исгене, религиозную непримиримость, которая контрастирует иногда с той жизнью, какую ведут в Телле мзабитские торговцы и изобретательные дельцы.

Государство Сиджильмаса и бергвата. К сожалению, у нас очень мало сведений о другом хариджитском государстве, основанном, по свидетельству географа аль-Бекри, в 757 году в Сиджильмасе берберами из племени микнаса, принадлежавшими к секте софритов, которые восстали против наместника Кайруана. Это было царство оазисов с пальмовыми рощами в пустыне. То, что говорит о нем Ибн Халдун, показывает, что правоверные широко использовали право низлагать своих имамов. Недовольный поведением первого эмира, «народ связал его по рукам и ногам и держал на вершине горы, пока он не умер». Среди них были знаменитые теологи. Один из них завоевал большую известность своими трудами в Медине. Главным властителем из династии Бану Мидрар был, видимо, Абу Мансур аль-Яса, который за время своего 34-летнего царствования закончил строительство Сиджильмасы и завоевание оазисов (790–823 годы). Он, что вполне логично, сблизился с Тахертским государством, женив своего сына на дочери Ибн Ростема.

Весьма примечательна ересь, которая возникла на Дальнем Магрибе, в стране Шавийя (Шауйя), среди племен, составлявших группу бергвата. Эти племена примкнули к хариджитской схизме и участвовали в походах водоноса Майсары; они последовали за своим вождем Салихом, который намеревался создать новую религию (около 744 года).

Салих, объявивший себя пророком берберов, сочинил коран на своем языке и создал своего рода свод религиозных законов, предписывавших разные запреты, несомненно местного происхождения, и некоторые изменения в ритуале. Эта ересь, независимо от того, обязана ли она своим происхождением Салиху или же была обновлена, а может быть и основана, его внуком Юнусом, представляет собой одну из самых оригинальных попыток «берберизировать» религию, принесенную в Магриб завоевателями.

Эти государства схизматиков или еретиков, представляющие для нас столь большой интерес, почти не привлекали внимания арабских историков. Они с рвением изучали две правоверные династии, основанные в начале IX века в двух противоположных концах Магриба, – династию Идрисидов в Фесе и династию Аглабидов в Ифрикии.

Глава II.
Арабские и берберские династии (IX–XI века)

Период с середины VIII до середины XI века – смутное время в истории Магриба. В страну хлынули два потока кочевников: альморавиды из западной Сахары и хилялийцы из восточных пустынь.

Это переходный период, во время которого берберы разрывают цепи, временно привязавшие их к Востоку, но не чувствуют себя еще достаточно уверенно, чтобы обойтись без этого Востока, политическое господство которого отвергают. Если повсюду, за исключением Ифрикии, они сбрасывают власть аббасидских халифов, то тем не менее охотно принимают изгнанников с Востока и делают их своими вождями; берберы жадно пьют из источников мусульманского права и восточного искусства и в своих городах, еще окончательно не отвыкнув от сельских обычаев, стараются жить как старые цивилизованные горожане Дамаска или Багдада.

Таким образом, в результате странного парадокса момент, когда с политической точки зрения происходит эмансипация берберов, является одновременно моментом, когда они глубоко проникаются семитской цивилизацией и, видимо, впервые за всю историю пытаются стать народом Востока.

Наши источники по этому периоду более полны и более достоверны, чем по предшествующему. Конечно, приходится еще слишком часто довольствоваться показаниями более поздних писателей, и даже гений Ибн Халдуна Не может заставить нас забыть о том, что этот историк так же далек от Идрисидов и Аглабидов, как мы от Столетней войны. Но у нас есть и более древние источники, в частности такие, которые написаны очевидцами, географы аль-Якуби и Ибн Хаукаль. Хотя нам далеко еще не все ясно и выражение «темные века», использованное Э.-Ф. Готье, еще сохраняет свое значение, все же мы можем двигаться вперед более уверенно и позволить себе ряд более обоснованных утверждений.

I. Династия Идрисидов

Утверждение Идриса на Дальнем Магрибе. В 788 году в Танжер прибыл беглец с Востока Идрис ибн Абдаллах, потомок Али и Фатимы. Участник восстания Алидов против Аббасидов, он счастливо избежал резни, последовавшей за победой Аббасидов над мятежниками при Фаххе, близ Мекки (786 год), и, сопровождаемый одним только вольноотпущенником, верным Рашидом, добрался до Танжера. Он не мог остановиться ни в Ифрикии, хранившей верность халифату, ни в Среднем Магрибе, занятом хариджитами. Танжер был удален от центра, но Идрис не остался там и стал гостем, а затем и вождем, или, вернее, имамом (по шиитской терминологии) племени ауреба, жившего около древнего римского города Волюбилиса, ставшего Валила. Следует ли считать, как это делает Э.-Ф. Готье, что Идрис смог стать во главе этого племени потому, что оно состояло из романизированных берберов? Не правильнее ли предположить вместе с Террасом, что эти берберы, были они романизированы или нет, хорошо приняли Идриса потому, что он был шерифом, противником ненавистного халифа, а также, вероятно, и в силу его выдающихся личных качеств?

Вскоре к ауреба присоединились арабы, враждебные Аббасидам. Быть может, Идрис, как потом Фатимиды, строил планы превращения Магриба в исходную базу, чтобы отвоевать наследие отцов. Как бы то ни было, считая Валилу слишком маленькой, он основал новый город – Мадинат Фас (на месте нынешнего андалусского квартала в Фесе) – и начал с помощью нескольких берберских племен северного Марокко выкраивать себе государство. Он совершил ряд завоевательных походов и поочередно овладел Тамесной (район Сале), Фазазом (район Азру – Айн-Лех) и Тлемсеном. Но как только его успехи стали известны, халиф Харун ар-Рашид приказал одному из своих эмиссаров отравить его (791 или 792 год).

Идрис II и основание Феса. У Идриса не было сына, который мог бы наследовать ему; но одна из его берберских наложниц, Кенза, была беременна; через два месяца после смерти Идриса она родила сына, который также получил имя Идрис. Мальчик рос и воспитывался под охраной своей матери и Рашида, окруженный почитанием берберов племени ауреба, которые видели в нем наследника «барака» – той ниспосланной с неба власти, которая передается от отца к сыну в потомстве Пророка.

Ребенок, несомненно, отвечал тем наивным надеждам, которые возлагались на него, так как еще в 11-летнем возрасте был торжественно признан наследником политической власти отца. Но, помимо ауреба, на него оказывали влияние арабы из Ифрикии и Андалусии. Они окружали его в Валиле и, очевидно, пробудили в нем наследственные симпатии, так как именно из их среды он выбирал своих главных помощников. Он зашел так далеко, что в 808 году по внушению, несомненно, своих новых сподвижников приказал убить вождя ауреба Абу Лейлу Исхака, но при каких обстоятельствах – мы не знаем. После этого убийства Идрис и его арабы, не чувствуя себя в безопасности в Валиле, вспомнили о городе Фесе. Эта недостроенная столица, заниматься которой Идрису I было недосуг, была основана лет за двадцать до того (809 год) и все еще оставалась небольшим берберским поселением.

Вместо того чтобы перестраивать город, молодой государь предпочел поселиться напротив него на левом берегу реки. Он построил здесь мечеть, базар, дворец – наверное, довольно скромный – и поселил здесь своих арабских сподвижников. Так возник будущий город кайруанцев, который первоначально носил название аль-Алия (верхний город). Такова по крайней мере версия, предложенная Э. Леви-Провансалем в его очень интересной статье, посвященной основанию Феса; приводимые им различного рода аргументы весьма убедительны, по крайней мере в том, что интересует нас; во всяком случае после ее прочтения становится ясно, что существует два предания об основании Феса и что данный вариант, хотя и менее богатый подробностями, не менее Древен и не менее достоверен, чем вариант, приводимый «Равд аль-Киртас»; более того, он объясняет, почему два Феса были расположены рядом, что до тех пор оставалось загадочным.

^{Фес. Блок-диаграмма, составленная Э.-Ф. Готье. «Геологический разрез блок-диаграммы выделяет различие в структуре по обеим сторонам от линии Себу – Фес. Направо (зап. – сев. – зап.) сложная структура, сильная складчатость. Налево известняковые слои обширных карстовых массивов среднего Атласа спускаются к долине под небольшим уклоном. Здесь на поверхность выходят крупные воклюзские источники с постоянным дебитом, образующие реку Фес. Болотистая равнина вверх по течению от Феса (равнина Саис) окончательно регулирует дебит. Город Фес расположен в том месте, где регрессивная эрозия, определяемая базисным уровнем реки Себу, образует на равнине выемку. Жизненно важный вопрос водоснабжения решается природой» (Э.-Ф. Готье, стр. 343) (по E.-F. Gautier «Les Siecles obscurs du Maghreb», табл. 10, стр. 284)}

Э.-Ф. Готье совершенно справедливо указывает на изобилие наземных и подземных вод около Феса. Несомненно, наличие воды повлияло на обоих Идрисов при выборе места для города. Кроме того, в окрестностях много строительных материалов. Наконец, Фес расположен на самом удобном пути, связывающем Средний Магриб с приатлантическими равнинами, который как раз в этом месте пересекает идущий с севера на юг путь из Танжера в Тафилалет.

Вскоре оба города-близнеца неожиданно получили новый приток населения. Несколько сот семей из Кордовы и Кайруана, вынужденные по политическим мотивам покинуть родину, принесли в едва родившийся город вполне сложившиеся навыки и обычаи (818 и 825 годы). Это избавило Фес от необходимости учиться городской жизни на собственном опыте.

Идрис II основал не только город; он стал также основателем первого марокканского государства. Это не значит, что ему удалось, как замечает Террас, объединить под своей властью все то, что в настоящее время составляет шерифскую империю, поскольку, по имеющимся у нас источникам (в частности, аль-Бекри и Ибн Халдун), оказывается, что «большая часть приатлантических равнин, Средний Атлас, за исключением его северной окраины, весь Центральный и Высокий Атлас, почти весь район оазисов и значительная часть восточного Марокко остались за пределами идрисидской империи». Идрису все же удалось объединить под единой мусульманской властью ряд берберских племен, до тех пор не связанных между собой.

Упадок династии. Новое государство было величественным, но непрочным: оно не смогло пережить смерти своего основателя, преждевременно ушедшего из жизни (несчастный случай или убийство?) в 828 году. Старый берберский дух политической разобщенности и местничества не исчез; по совету своей бабушки-берберки Кензы десять сыновей Идриса II разделили наследие отца и тем самым уничтожили плоды его политической деятельности; но в области цивилизации эти плоды не погибли благодаря славе Феса, единственного в Марокко города, достойного в то время этого названия.

Идрисидские княжества кое-как просуществовали до появления Фатимидов (921 год). Затем последние Идрисиды еще некоторое время держались в прилегающих к Танжеру горах, пока кордовские войска не положили конец этой династии в 974 году.