Текст книги "История Северной Африки (Тунис, Алжир, Марокко). Том 2. От арабского завоевания до 1830 года"

Автор книги: Шарль-Андре Жюльен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 29 страниц)

Арабы не могли смириться с такой неудачей. Халифу Абд аль-Малику пришлось отложить реванш из-за борьбы с могущественным претендентом Абдаллахом ибн аз-Зобейром (победителем патриция Григория), который, пользуясь своим родством с вдовой пророка Айшей, привлек на свою сторону значительную часть мусульманской империи. Абд аль-Малик воспользовался периодом затишья, чтобы поставить Зохейра ибн Кайса во главе армии, которая встретилась с армией Косейлы у Мемса близ Кайруана. После жестокой битвы войска берберов и византийцев были разгромлены, а Косейла убит (686 год). Победа была относительной, так как Зохейр отступил, оставив в Кайруане гарнизон, затем был захвачен врасплох и убит в Барке высадившимися византийскими войсками.

^{Этапы завоевания Магриба (VII–VIII века)}

Кахина. Если придерживаться Ибн Халдуна и весьма заманчивого толкования Э.-Ф. Готье, следует признать, что смерть Косейлы повлекла за собой тяжелые последствия. Византийцы, в руках которых находились крупные порты, от Гадрумета (Сус) до Гиппон-Регия (Бон), и многочисленные крепости внутри страны, во время оборонительной войны играли роль лишь вспомогательных частей при берберах. Они воспользовались уходом арабов и соперничеством племенных вождей, чтобы упрочить свою власть в Бизацене. Ауреба упустили руководство боевыми действиями, и оно перешло к одному из племен восточного Ореса – джерава.

Джерава, по словам Э.-Ф. Готье, не было оседлым племенем, связанным с греками цивилизацией и религией; это были зената – «настоящие кочевники-верблюдоводы, пришельцы, вторгшиеся в Магриб», не имевшие никаких корней в прошлом страны и никакой общности интересов со старой Африкой. Если бы такая гипотеза подтвердилась, она бросила бы свет на то новое направление, которое придала борьбе Кахина, царица Ореса.

Перемена произошла в очень опасный момент. Абд аль-Малик, который наконец расправился с Ибн аз-Зобейром (692 год) и с религиозными восстаниями в персидских провинциях (697 год), стремился, к активным действиям в Ифрикии. В самом деле, наместник Хасан ибн ан-Номан аль-Гассани положил начало совершенно новой политике. Он начал с того, что ликвидировал опасность со стороны византийцев, взяв приступом Карфаген (695 год). Это произвело в Константинополе не меньшее впечатление, чем успех Гензериха, и император Леонтий вынужден был снарядить флот, которому удалось вернуть город.

Тем временем Хасан повернул свои войска против берберов Ореса. Он узнал, говорят, что ими правит могущественная царица, прозванная Кахиной, что значит «пророчица». Эта женщина, настоящее имя которой осталось неизвестным (Дамия, Дихия?), исповедовала, по утверждению Ибн Халдуна, иудаизм, как и ее соплеменники. Подтверждение этого видели в ее прозвище, которое, впрочем, имеет чисто арабское происхождение. Не многие африканские герои были вдохновителями стольких легенд, как та, которую Жорж Марсэ называет «берберской Деборой». Надо сказать, что в Берберии женщины часто играли первостепенную роль, по крайней мере до эпохи альмохадов; достаточно вспомнить о Зейнаб, супруге Юсефа ибн Ташфина, которая была знакома с магией, о многих альморавидских принцессах и о сестре Ибн Тумарта, которая вместе с самыми близкими учениками находилась при нем в последние минуты его жизни. Однако ни одна из женщин не была вознесена так высоко, как Кахина. По правде говоря, нам известно только ее прозвище, ее престиж и ее ожесточенное сопротивление завоевателям, питаемые, очевидно, берберским патриотизмом и иудейской верой.

Достоверно одно – Кахина восстановила единство берберов, разбила войско арабов на берегах Мескианы (между Айн-Бейда и Тебессой) и отбросила его в Триполитанию.

Победа Хасана. Вскоре Хасан снова вторгся в Бизацену и взял Карфаген (698 год). В городе он нашел лишь несколько румийцев, слишком нищих, чтобы проявлять интерес к смене господ. Остальные жители города перебрались на острова Средиземного моря. Однако взамен павшей столицы Хасан заложил новый город в глубине залива, развившийся на основе существовавшего здесь поселения, – Тунис, которому предназначалась в первую очередь роль морского арсенала, неуязвимого с моря. Тем временем корабли халифа рассеяли византийский флот, который еще крейсировал у берегов Африки. Господство на море перешло к арабам. Вскоре у греков остался только город Септем (Сеута), кое-что от Второй Мавритании и Тингитаны, Мальорка, Менорка и отдельные города в Испании. Из всех этих владений греки образовали, видимо, экзархат, просуществовавший еще лет десять.

Оставалось победить берберов. На этот раз их разобщенность облегчала победу. Кахина в течение пяти лет управляла Магрибом в соответствии с принципами кочевников. И результаты не замедлили сказаться.

Все арабские историки отмечают, что завоеватели нашли ценных союзников среди румийцев и оседлых берберов. Если верно, что царица хотела предотвратить возвращение арабов, разоряя страну и уничтожая деревья и постройки, то ясно, что она восстановила против себя горожан и земледельцев, будь то греки или туземцы. Хасан был слишком сообразителен, чтобы не извлечь пользу из такой ситуации. К тому же Абд аль-Малик, только что подавивший мятеж одного из претендентов (702 год), послал ему внушительную армию, с которой он мог начать наступление.

Накануне решающей битвы Кахина приказала своим сыновьям перейти на сторону врага. Сопоставляя факты, Э.-Ф. Готье показал, насколько такой жест был естественным у вождя берберов, для которого главенство его семьи над племенем было превыше всего. Старая царица дала безнадежный для нее бой, возможно, близ Табарки, а затем вместе со своими приверженцами бежала от преследователей до самого Ореса. Она была убита вблизи колодца, носящего с тех пор название Бир аль-Кахина, а ее голова послана халифу как трофей. С ее смертью закончилась эра героической обороны.

Уравнение: бранес + ботр = оседлые + кочевники. Итак, в ходе арабского завоевания извечный конфликт между оседлыми и кочевниками выдвинулся на первый план. Это противопоставление придало бы истории Берберии своеобразное освещение, если бы можно было согласовать его с принятой Ибн Халдуном классификацией племен и под генеалогической фикцией найти реальное географическое и экономическое содержание. Это и попытался сделать Э.-Ф. Готье в одной из тех смелых гипотез, которые заставляют переосмысливать традиционную трактовку истории. Верблюдоводы, которым инициатива Северов позволила образовать крупные, подвижные и неуловимые племена, были бы тогда берберами (которых арабские историки называют «ботр»), а оседлые– «бранес» (баранис), предком которых был Бурнус. Каждая группа состояла бы не из родственников, а из людей, ведущих одинаковый образ жизни.

Таким образом, можно было бы объяснить те препятствия, с которыми встретились арабские завоеватели, и тот раскол, который позволил им одержать победу. Покорение старых горожан Ифрикии не потребовало никаких усилий. Создание упорядоченного управления, необходимого для их жизни и деятельности, значило для них гораздо больше, чем свобода. Однако в Нумидии начиная с эпохи вандалов разыгрывалась социальная драма. Земледельцы времен римского господства постепенно вытеснялись мелкими скотоводами и особенно крупными кочевниками-верблюдоводами. Обе группы населения, бранес и ботр, поочередно воплощали в себе берберское сопротивление: оседлые ауреба при Косейле, кочевники джерава при Кахине. Бунт оседлых против методов, применяемых кочевниками, предрешил победу завоевателей, позволив им продвинуться на запад и обратить коренных жителей в свою веру. «В Магрибе, – заключает Э.-Ф. Готье, – оседлые и кочевники никогда не могли жить вместе и совместно вести хозяйство. Этим объясняется удача арабского вторжения, в этом решающая причина. На это смело пошел Хасан».

Эта гипотеза, стало быть, может найти практическое применение в частном случае арабского нашествия. И то и другое было рассмотрено В. Марсэ с той серьезностью, которой они заслуживают. Ему представляется невозможным отождествлять ботр с кочевниками, а бранес с оседлыми. «Большая часть зепата, выдающихся представителей ветви ботр, были, несомненно, верблюдоводами. Но трудно назвать настоящими кочевниками многих других представителей ботр, например жителей деревень кумийя, метагра – «постоянно живущих на одном месте в шалашах», земледельцев нефуса триполитанских гор, племя джерава из Ореса. С другой стороны, среди бранес мы находим самое крупное из кочевых племен – сахарских санхаджа. Кроме того, по свидетельству Ибн Халдуна, племена хаувара, относившиеся к бранес, наряду с оседлыми включали кочевников, а целая ветвь котама (также из группы бранес) – племя седуикеш жило в шатрах и разводило верблюдов. Обычно котама считают кабилами: таким образом, человек из племени седуикеш представил бы собой любопытную разновидность кабила-пастуха и скенита»[3]3
  Скениты – название, дававшееся древними греками и римлянами кочевым арабам, жившим в шатрах.


[Закрыть]. И если арабские историки не отмечали контраста по сравнению с образом жизни, который им был знаком, то, значит, его и не существовало в Магрибе. В. Марсэ, крупный авторитет в области лингвистики, выдвигает в свою очередь, хотя и с большой осторожностью, собственное объяснение этого деления: «Возможно, что вначале оно основывалось на различии в одежде, которое отметили арабы у первых встретившихся им берберских племен: берберы в капюшонах (бранес – множественное число от бурнус, одежда с капюшоном) и берберы в короткой одежде или без капюшонов (ботр – множественное число от абтар, короткая одежда). Надо сказать, что это чистая гипотеза. Впоследствии первоначальный смысл такого различия был, видимо, утерян… по мере того, как оно охватывало всех аборигенов, с которыми завоеватели постепенно приходили в соприкосновение».

Продвигаясь на запад, завоеватели, вероятно, встречали в местах, иногда значительно удаленных друг от друга, племена, носившие одинаковые названия, обусловленные характером их жизни (племена ифрен, возможно, были троглодитами), или их тотемами. «А поскольку сходство названий было для них самым убедительным указанием на родство, они считали одноименные племена, живущие одни на востоке, другие на западе Магриба, племена крупных или мелких кочевников и племена оседлых земледельцев, племена, живущие на границе Судана и в горах Телля, потомками одного общего предка, рассеянными по воле судьбы». Таким образом, арабский историк, который применил бы сегодня такой же критерий к горцам, «считал бы членами одной семьи марокканских джебала, живущих в домах, джебала из Константины, живущих в хижинах, и тунисских джебалийя, занимающихся разведением верблюдов и живущих часть года в шатрах», и дал бы им общего предка, по имени Джебаль. Таков был, без сомнения, ход рассуждений, позволивших считать племя санхаджа происходящим от Санхаджа и племя матмата – от Матмата.

Итак, следует отказаться от слишком систематизированной гипотезы Э.-Ф. Готье, несмотря на всю ее привлекательность; однако она делает ударение на социальных последствиях арабских завоеваний и с этой точки зрения заслуживает внимания. Уже много раз отмечалось, что в эпоху политических кризисов кочевники покидают свои уединенные кочевья и появляются там, где живет оседлое население, чтобы извлечь выгоду из беспорядков. Так, в более поздние времена альморавиды вторглись в Марокко, переживавшее в XI веке полный развал; Мериниды появились в районе нижнего течения Мулуи, как только альмохадская империя проявила первые признаки слабости; а совсем недавно аль-Хиба и его «синие» двинулись на север из Рио-де-Оро, когда династия Алавитов оказалась на краю гибели. И нет ничего удивительного в том, что после сильных потрясений, вызванных мусульманским нашествием по крайней мере на востоке Северной Африки, на сцене появились кочевники.

С другой стороны, гипотеза Э.-Ф. Готье подчеркивает значение образа жизни, который тесно переплетается с кровнородственными связями; последние слишком часто недооценивались писавшими по-арабски летописцами с их закоснелой заботой о генеалогии. Можно привести много примеров, когда племена, происходящие в принципе от одного предка, но состоящие в действительности из разношерстных элементов, сближались благодаря одинаковому образу жизни: лишь фикция усыновления придает им тот характер этнического единства, к которому так глубоко привержен весь Магриб.

Что касается роли, которую играли Косейла и Кахина, то было бы неосторожно судить о ней по тем малодостоверным и противоречивым источникам, которыми мы располагаем. Образ Косейлы, «первого борца за независимость берберов», столь живой и рельефный, значительно выиграл от многовековой переработки. Белазури ничего о нем не знает. Аль-Бекри заставляет его бежать из Тобны от Мусы ибн Носейра, а Псевдо Ибн Кутейба – умереть в 702 году, борясь с тем же Мусой за переправу через Мулую. Ибн Абд аль-Хакам не уверен, кому следует приписать убийство Окбы ибн Нафи – ему или «сыну Кахины», а возможно, что он считает их одним лицом. Ни один из этих древних летописцев не приписывает «Косейле качеств вождя ауреба», которому, впрочем, ничто не мешает обосноваться в Оресе во время арабского нашествия. Все эти предания, столь импонирующие эпически настроенным душам, не выдерживают сопоставления свидетельств разных источников; поэтому, быть может, было бы опрометчиво считать личность Косейлы более достоверной, чем личность Роланда из старофрандузского эпоса.

Остается теория двух Оресов, заимствованная Э.-Ф. Готье у Маскерэ. Эта теория покоится на различии между диалектом западнооресских шауйя, потомков подданных Косейлы, и диалектом восточнооресских шауйя, потомков подданных Кахины: в основе этой теории лежит много ошибочных положений, и в настоящее время она отвергнута всеми специалистами по истории берберов. «Тезис Маскерэ о двойственности страны шауйя представляется очень слабым. До получения более достоверных данных было бы благоразумно не слишком полагаться на него».

Итак, условия сопротивления берберов остаются нам неизвестны. При настоящем положении вещей можно только, с одной стороны, вспомнить об общепринятой трактовке истории побед, которую обычно находят у арабских историков, не всегда критически подходя к ним, а с другой, изложить те гипотезы и суждения, которые эти предания вызвали у двух людей, отличающихся особой проницательностью.

Значит ли это, что попытки З.-Ф. Готье были бесполезны? Отнюдь нет. Даже оставив в стороне яркий талант автора, надо сказать, что он больше, чем кто-либо из его предшественников, настаивал на различии между «людьми из жилищ, сделанных из шкур», и «людьми из глиняных жилищ» и сделал все выводы, которые только доступны историку и географу. Дело в том, что все возражения против его теории, за очень редкими исключениями, из которых самым блестящим является возражение В. Марсэ, очень неубедительны. Совершенно очевидно, как это признал один из его оппонентов, что «историки Магриба не смогут обойти молчанием ни одного из поставленных им вопросов».

Муса ибн Носейр. Вернувшись в Кайруан, Хасан принялся за организацию упорядоченной налоговой системы; это вызвало подозрения у халифа, и он отозвал его. Наместником Ифрикии, отныне независимой от Египта, был назначен Муса ибн Носейр, который закрепил и развил успехи своего предшественника. Приводимые в хрониках даты настолько противоречивы, что очень трудно определить время этого назначения с точностью хотя бы до десяти лет. Чаще всего указывается 705 год.

Муса ибн Носейр покорил сначала Дальний Магриб вплоть до Атлантики и дошел до Сиджильмасы в Тафилалете. Он потерпел неудачу под Септемом (Сеута), но окончательно занял Танжер. В то время страна была населена берберскими племенами из группы санхаджа: гомара – на побережье Средиземного моря; бергвата – на Атлантическом побережье между Гибралтарским проливом и устьем Умм ар-Рбии; микнаса – в центре; масмуда – на западных склонах Большого Атласа и на Сусеком берегу Умм ар-Рбии; хаскура – между Сусом и Дра; лемта и лемтуна – на левом берегу Дра. Муса ибн Носейр насильно обратил в ислам все эти племена, частью христианские, а иногда иудейские, но большей частью поклонявшиеся силам природы, а также население остальной части Берберии, отступившее от христианства.

Испания, где армия берберов под командованием Тарика в одном сражении (711 год) покончила с вестготской империей, дала выход кипучей энергии новообращенных. Они завоевали весь полуостров и вторглись в Галлию, дойдя до Пуатье (732 год). Их отступление после победы Карла Мартелла было вызвано не столько боевым пылом франков, сколько мятежами в Дальнем Магрибе из-за раздела испанских земель к выгоде одних лишь арабов и из-за вымогательств и насилий танжерских наместников.

Завоевателям удалось привлечь на свою сторону городскую буржуазию Ифрикии и Тингитаны и на какое-то время обратить на завоевания и грабежи боевой пыл берберов. Однако покорность презираемых и эксплуатируемых арабами берберских масс была кажущейся. «Покорить Африку, – отмечал уже Хасан, – вещь невозможная». Его преемники на горьком опыте убедились, что постоянная оккупация была куда труднее, чем воинственные набеги.

^{Магриб в начале IX века}

II. Сопротивление берберов

Хариджизм. Всякое вооруженное восстание имеет идеологическую основу. Как египетские феллахи, восставшие в 2000 году до н. э., чтобы отнять у аристократии секретные формулы, открывавшие доступ к бессмертию, так и донатисты. боровшиеся против католического оппортунизма и коалиции римских наместников, епископов и землевладельцев, лишь выражали в религиозной форме свою ненависть к власть имущим и к существующим порядкам. Точно так же и обращенные арабами берберы, естественно, перенесли свою оппозицию на почву ислама, что позволило им представить свои социальные требования в форме религиозного идеала.

Хариджизм, подобно донатизму, стал в некотором роде эпизодом классовой борьбы и проявлением ненависти к чужеземцам. Если Магриб был благодатной почвой для этих двух ересей или, скорее, религиозных схизм революционного характера, то произошло это лишь потому, что нигде больше чувства аскетизма и эгалитаризма, неотделимые от ненависти к господам, не достигли такой огромной силы.

Первопричиной хариджитского раскола было, несомненно, третейское разбирательство, на которое был вынужден согласиться халиф Али под давлением своих войск. Группа соратников халифа предпочла немедленно уйти, чем санкционировать своим присутствием решение, передававшее слово божие на суд людей. После осуждения Али многие из его сторонников тайно покинули Куфу (на западном рукаве Евфрата), где стояла армия, чтобы примкнуть к первым диссидентам. Именно этот исход и дал схизматикам название хариджитов (что значит «выходящие»).

Если отвлечься от быстро растущего числа соперничавших сект, то можно утверждать, что хариджиты единодушно заняли в отношении халифата такую позицию, которую Велльхаузен удачно назвал «несоглашательство». С их точки зрения, любой имам, отклонившийся от праведного пути, должен быть низложен. Придерживаясь такого морального и религиозного критерия, они признавали Абу-Бекра, почитали Омара, но отвергли Османа после шести лет его царствования, так же как и Али после его согласия на третейское разбирательство. По их утверждению, община может назначить халифом любого правоверного, который этого достоин, независимо от расовых привилегий, «даже если он черный раб». Они придерживались крайних требований морали. Вера ничего не значит, если не сопровождается делами, и всякий, кто совершил смертный грех, должен рассматриваться как вероотступник и даже, по мнению некоторых, навсегда исключаться из числа правоверных и подлежать уничтожению вместе с членами его семьи.

Хариджиты организовывали карательные экспедиции против сторонников Омейядов, в ходе которых залили восточную империю кровью убитых по религиозным мотивам, и были укрощены лишь при аббасидских халифах, живя затем как секта. Но еще при последних Омейядах их эмиссары начали распространять в Магрибе эгалитарный пуританизм, который воспринимался с энтузиазмом. Из трех основных течений, которые оспаривали приверженцев друг у друга: азракизма, представлявшего левый экстремизм, ибадизма (правое течение) и софризма (левое течение), два последних заняли значительное место в истории Африки. Хариджизм, естественно, был приспособлен берберами к своему революционному темпераменту. Они превратили софризм, принципиально не признававший террора, в доктрину прямого действия, подобно азракизму на Востоке.

Оппозиция хариджитов суннитской ортодоксии, конкретно воплощенной в арабском деспотизме и бюрократии, вскоре приняла форму восстания. Э.-Ф. Готье пытался доказать, что в этом восстании в основном участвовали зената. В. Марсэ, напротив, различает в VIII веке два очага восстания, каждый из которых мог бы нанести смертельный удар по арабской оккупации: один в Марокко, угрожавший изолировать Испанию и переброситься на ее территорию, другой на крайнем востоке Берберии – в южной Константине, Тунисе и Триполитании, в случае успеха подвергавший опасности судьбу новой столицы и коммуникации с восточными базами. Зената, бесспорно, играли значительную роль на Востоке, но в Марокко движение охватило главным образом бранес, не распространяясь вначале на центральную Зенетию, то есть на восточное Марокко, Оранию и равнину Шелифа.

Арабская тирания и реакция берберов. Магриб и Испания управлялись в то время наместниками из Кайруана, которые, в зависимости от политических обстоятельств, принадлежали к клану кайситов либо к клану йеменитов, причем торжество ислама отнюдь не ослабило их стародавнего соперничества.

Наряду с этой неустойчивостью Африка страдала от фискальных вымогательств халифов. Чтобы избежать истощения казны из-за распространения ислама, Омейяды с радостью ухватились за хитроумную идею – заставить новообращенных уплачивать поземельный налог (харадж) и подушную подать (джизья), которые обычно платили только неверные. При этом арабы отнюдь не церемонились с этими новоиспеченными мусульманами, особенно с дикарями берберами. Не похвалялся ли наместник Язид, что он использует в Магрибе методы, примененные аль-Хаджжаджем в Ираке? Действительно, этот аль-Хаджжадж был образцом, достойным подражания, по крайней мере по той четкости, с какой он сформулировал свои принципы управления перед жителями Куфы. «Я вижу, – заявил он в своей речи по случаю столь радостного события, как его приход к власти, – головы, достаточно созревшие для снятия урожая. Я уже вижу, как кровь ручьями течет по вашим тюрбанам и бородам. Во имя Аллаха! Я вас свяжу, как связывают колючий кустарник, чтобы лучше его резать; я буду нещадно бить вас, как бьют отбившуюся от стада верблюдицу». Если берберы и подчинились такому режиму, то ясно, почему вскоре они восстали и убили Язида.

Несколько лет спустя халиф Хишам, который хотел укрепить налоговую систему, созданную Омаром, нашел в лице наместников Танжера и Суса столь усердных агентов, что вызвал восстание налогоплательщиков (739–740 год). На первых ролях были, конечно, хариджиты. Во главе восставших племен гомара, микнаса и бергвата стал софрит, водонос Майсара, которого, разумеется, они провозгласили халифом, что не помешало им в один прекрасный день низложить и убить его, когда он был заподозрен в излишней мягкости. Под руководством Майсары они овладели Танжером, несмотря на вмешательство наместника Испании. Их новый вождь Халед ибн Хамид, о словам Ибн Халдуна, разбил вражеское войско на Шелифе в «битве знатных», где погибли арабский полководец и «все герои», окружавшие его (740 год). Если так было на самом деле, то следует признать, что западный очаг хариджизма охватывал и центральную Зенетию, что подтверждало бы тезис Э.-Ф. Готье. Однако другие арабские историки считают, и это более вероятно, что битва произошла в северном Марокко. Расхождение следует отнести, быть может, за счет ошибки при переписке текста Ибн Халдуна, где, по мнению В. Марсэ, «вместо «Шелиф» было написано «Себу». Эти два названия имеют почти одинаковое начертание, за исключением длины одной буквы и некоторых диакритических знаков, которые писцы часто опускали или писали неправильно». Таким образом, неясность имеющихся в нашем распоряжении источников еще раз обязывает нас быть сугубо осмотрительными.

Хишам счел тогда необходимым вмешаться и послал под командованием эмира Кольсума свои лучшие сирийские войска, которые постигла та же участь под Бандурой на реке Себу (742 год). Власть Дамаска была бы окончательно подорвана, если бы в том же году новому наместнику Египта Хандале ибн Сафвану не удалось вовремя остановить врага, одержав под аль-Карном и аль-Аснамом победу над двумя армиями хариджитов, которые вторглись в Ифрикию и угрожали Кайруану (апрель – май 742 года).

Смуты в Ифрикии. Поражение хариджитов и трудности, с которыми в то же время столкнулись Омейяды в борьбе за сохранение халифской власти, создали в Ифрикии благоприятную обстановку для успешного выступления арабов против правительства. В 744 году, то есть в том же году, когда на Востоке начались восстания, приведшие шесть лет спустя к установлению династии Аббасидов, крупный вельможа Абдаррахман ибн Хабиб, правнук Окбы, объявил себя независимым правителем в Тунисе. Говорят, что, скрупулезно следуя религиозным заветам, Хандала отверг всякую мысль о гражданской войне между арабами и предпочел без борьбы вернуться в Сирию, проклиная Ифрикию, страну мятежей (февраль – март 745 года). Последний из Омейядов и первый Аббасид были слишком заняты, чтобы оспаривать притязания узурпатора. Когда же наконец халиф аль-Мансур проявил свою волю и потребовал повиновения, Абдаррахман вновь показал себя бунтовщиком и предоставил убежище бежавшим Омейядам, одному из которых удалось достичь Кордовы, где он основал эмират, впоследствии преобразованный в независимый халифат (756 год). Конец правления Абдаррахмана был омрачен дворцовыми распрями; сам он погиб от кинжала своих братьев (755 год).

Борьба, последовавшая за его смертью, позволила софритскому племени урфеджума из южного Туниса захватить Кайруан, где оно предалось дикому разгулу. Пришлось обратиться к другим хариджитам – ибадитам Джебель-Нефусы, которые под руководством своего первого имама Абу-ль-Хаттаба только что изгнали аббасидского наместника из Триполи.

Рассказывают, что Абу-ль-Хаттаб, возмущенный преступлениями, которые совершали хариджиты из соперничающей секты, бросил свои войска на Кайруан и, несмотря на свои умеренные взгляды, учинил там страшную резню урфеджума. В результате его власть стала простираться от Триполитании, где находилась его резиденция, до Ифрикии. Сюда, в Кайруан, он назначил своим наместником Абдаррахмана ибн Ростема; это был перс знатного происхождения, который вырос в этом городе (июнь 758 года).

Как и во времена Косейлы, берберы снова стали хозяевами восточной части Северной Африки, тогда как Запад, исключая период от завоеваний Мусы ибн Носейра до восстания Майсары, сохранял свою независимость. Однако завоеватели оставили в стране, сохранявшуюся там религиозную закваску; несмотря на своеобразные формы, которые принимал ислам в Берберии, и на то, что он еще не полностью охватил горные племена и даже некоторых жителей равнины, он прочно укоренился в умах и уже одержал верх над прежними верованиями.

Новый наместник Египта Ибн аль-Ашас послал против Абу-ль-Хаттаба две армии, которые были разбиты. Наконец он принял на. себя командование третьей армией и, одержав добытую дорогой ценой победу под Таворгой (на юго-восток от Злитена в Триполитании), вернул Кайруан (август 761 года).

Хариджиты Среднего Магриба. Овладев Ифрикией, где он принялся искоренять раскол, Ибн аль-Ашас не подчинил себе остальную часть Магриба. Его победа косвенно способствовала даже созданию ибадитского государства, где хариджизм мог развиваться совершенно свободно. Сразу же после взятия Кайруана Ибн Ростему действительно удалось ускользнуть от победителя и основать на склоне Джебель-Джоззуля город Тахерт, или Тихерт (в настоящее время Тагдемт), недалеко от древнего римского поселения (ныне Тиарет), где спустя несколько лет его последователи возвели его в сан имама (776 или 778 год).

Приблизительно в то же время Абу Koppa, предводитель могущественного племени ифрен, создал вблизи Тлемсена софритское государство, о внутренней жизни которого нам ничего не известно, но которое имело большое военное значение.

Хариджиты этих двух государств совместно с хариджитами Джебель-Нефусы и некоторыми другими берберскими группировками доставили много неприятностей наместнику Кайруана Омару ибн Хафс-Хазармарду.

Под предводительством Абу Корры тринадцать хариджитских отрядов окружили войска Омара в Забе у Тобны. Арабы спаслись только благодаря продажности софритского военачальника, который за сорок тысяч дирхемов отвел свои самые многочисленные и самые грозные войска. Не без труда удалось Омару уйти из Тобны и добраться до Кайруана, где берберы осадили его и морили голодом. В то время в руках у хариджитов был не только Средний Магриб, но и Ифрикия (771 год).

Между тем халиф направил с Востока сильную армию под предводительством Язида ибн Хатима, которому было поручено заменить Омара; узнав об этом, Омар принял участие в вылазке и был убит. Берберы вышли навстречу аббасидским войскам под предводительством Абу Хатима, бывшего хариджитского наместника Триполи, который сыграл важную роль при Тобне и руководил осадой Кайруана и которому ибадиты присвоили титул «имама защиты». Абу Хатим потерпел страшное поражение в Триполитании, к западу от Дженби (772 год). Это было, по сообщениям арабских историков, последнее сражение из 375, которые берберы дали правительственным войскам со времени восстания против Омара ибн Хафса.

В течение пятнадцати лет своего правления (772―787 годы) Язид принимал решительные меры против хариджитов Ифрикии. Под его ударами племя урфеджума, и так уже сильно обескровленное Абу-ль-Хаттабом, почти полностью исчезло. Такая же участь постигла племя нефзава в Джериде. «С этого момента, – пишет Ибн Халдун, – дух ереси и мятежа, который так долго не давал покоя ифрикийским берберам, совершенно утих». Было от чего!

Хариджиты таким образом были побеждены в Ифрикии, арабский порядок и правоверие восстановлены, но только в восточной части страны. Большая часть Среднего Магриба и весь Дальний Магриб не подчинились владычеству Багдада и сохранили свои верования: в одном месте – хариджизм, в другом – новые берберские религии, в частности в стране бергвата, к чему мы вернемся несколько далее. Поэтому нельзя считать, что страна берберов была покорена или хотя бы полностью обращена в ислам; а ведь прошло уже более столетия, как арабы и ислам твердою ногою стали в Магрибе.