Текст книги "История Северной Африки (Тунис, Алжир, Марокко). Том 2. От арабского завоевания до 1830 года"

Автор книги: Шарль-Андре Жюльен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 29 страниц)

Покорение Марокко. Шерифу, естественно, пришлось завоевывать свое государство острием меча, употребив на это пять лет. К семейным междоусобицам, когда против него поднялись его брат Мулай аль-Харран в Тафилалете и племянник Ахмед ибн Махрез в Марракеше и Сусе, прибавились набеги отважного корсара Гайлана и турецкие интриги в поддержку его соперников.

Опираясь на Фес, правителем которого он был в момент провозглашения султаном, Гарб, Риф и район Тазы, он завоевал Марракеш (4 июня 1672 года), подавил восстание в Фесе, победил близ аль-Ксара Гайлана, который погиб таинственным образом, затем предпринял новую кампанию против южного Марокко и Атласа, поднявшихся по призыву Ибн Махреза. После двухлетней осады шериф штурмом взял Марракеш и отдал его на разграбление (июнь 1677 года). Марракеш не ускользал более из рук султана, но утратил с этого времени значение столичного города, а материалы его разрушенных зданий использовались для строительства дворцов в Мекнесе.

Однако спокойствие не было полностью восстановлено. Еще двенадцать лет Ибн Махрез и аль-Харран волновали Сус. Их смерть и падение Таруданта, всех жителей которого он перебил, обеспечили власть шерифа (март 1687 года). Ему пришлось также подавить восстания берберов, вызванные при поддержке турок одним из потомков марабутов Дилы в Тадле и западных провинциях, проникнуть в Тафилалет, переселить в район Уджды арабские племена шебанат и включить их в свое войско, разгромить бану снассен, которые не оценили такого соседства, и, наконец, сокрушить племена в верхнем течении Мулуи.

Потребовалось почти четверть века военных походов, чтобы покорить Марокко, которое более уже не шелохнулось.

Черная армия абидов и муджахиды. Чтобы держать страну в руках и бороться против христиан и турок, шериф создал армию из солдат, завербованных среди негров Судана, на верность которых он мог положиться.

Аль-Мансур уже привлекал черных рабов в регулярную армию, которая состояла в основном из отпущенных на волю христианских пленников и андалусских ренегатов. У ар-Рашида произошло столкновение с царем бамбара Сегу, который принял одного из его соперников из Суса Али ибн Хайдара (Бу Хассуна?), и поэтому он не смог получить солдат из Томбукту. В то же время Ибн Хайдару удалось собрать в Судане несколько тысяч негров и вторгнуться во владения султана. При известии о смерти ар-Рашида он отпустил своих солдат в Сус. Из них-то Мулай Исмаил и создал ядро своей черной гвардии. Возможно, что впоследствии, использовав сохранившиеся списки, он старался заполучить потомков негритянских солдат аль-Мансура.

Рекрутов он не сразу посылал в сражения, а направлял сначала в Мешра ар-Ремель (близ Себу, между Мекнесом и Сале), который был превращен в настоящий лагерь войскового ремонта. Основная задача этих молодых солдат заключалась в том, чтобы производить на свет детей. Маленькие негритята рождались «детьми армии». В возрасте десяти лет, то есть при наступлении половой зрелости, их приводили к султану. Это представление повторялось регулярно начиная с 1688–1689 года. Затем начиналось их обучение ремеслу, и в течение следующих двух лет мальчики приобретали профессию погонщика мулов или каменщика. С четвертого года обучения начиналось изучение военного дела: сначала верховой езды, затем стрельбы из лука и мушкета. В то же время молодых негритянских девушек учили вести хозяйство, а самых красивых из них обучали музыке. В пятнадцать лет дети армии включались в ее подразделения и вступали в брак. Их сыновья в свою очередь предназначались для армии, а дочери – для брака с негритянскими солдатами или для обслуживания сыновей шерифа.

В ожидании, пока Мешра ар-Ремель будет давать ежегодные контингенты, Мулай Исмаил пополнял свою армию путем регулярных наборов солдат в Томбукту и совершал набеги на сахарские племена с целью захвата рабов и невольников.

Черные солдаты получили из-за своего происхождения название «рабы» или в просторечии «негры» (абид). Поскольку они приносили присягу на сборнике хадисов аль-Бухари, их называли абид аль-Бухари, или «бвахер», если, конечно, такое объяснение, приводимое Удасом, не основано на ошибке в транскрипции.

Сахарские негры и солдаты, родившиеся в Мешра ар-Ремеле, составляли регулярную армию, не имевшую корней в стране и слепо преданную своему повелителю. Общая численность этой армии достигала 150 тысяч человек, из которых 70 тысяч находились в Мешра ар-Ремеле и 25 тысяч – в Мекнесе, составляя личную гвардию шерифа; остальные стояли гарнизонами в касбах. Эта армия принимала участие во всех крупных походах, к большому удовлетворению султана, который предоставил рабам (абид) и невольникам (харатин) право приобретать земельную собственность (1697–1698 год).

Эта профессиональная армия вскоре стала понимать, что является единственной организованной силой в Марокко. Черные преторианцы начали торговать своим могуществом и порывались руководить политикой; однако ценность их уменьшалась, и к концу XVIII века они превратились лишь в личную охрану султана. Помимо негритянской армии, Мулай Исмаил организовал по-военному пиратов атлантического побережья, приставив к ним отряды черных рабов; под предлогом борьбы с христианами эти бандиты грабили окрестности портов и под предводительством таких смелых вождей, как аль-Айяши или Гайлан, время от времени образовывали группировки, способные противостоять султану. Включив эти отряды «волонтеров веры» (муджахидун) в состав регулярной армии, шериф как будто выполнял требования непримиримых мусульман, но, говоря по правде, он рассчитывал с помощью этих войск освободить марокканские порты от христианской оккупации и турецкого влияния.

Кроме того, в армии Мулай Исмаила был некоторый процент ренегатов, о которых до нас дошло мало сведений, если не считать того, что сообщает один из них, англичанин Томас Пеллоу. Из этих солдат формировались специальные подразделения, лишь изредка стоявшие гарнизоном в Мекнесе; ни один из них не достиг высоких должностей в махзене, как это было во времена Саадийцев.

Большая часть этой значительной постоянной армии находилась вне городов в изолированных касбах. Чтобы держать в руках еще находившуюся в брожении страну, Мулай Исмаил прибегал к системе укрепленных опорных пунктов с постоянными гарнизонами; он использовал существовавшие ранее касбы и, согласно аз-Зайяни, построил 76 новых. По А. Террасу, эти касбы делились на три категории: те, которые находились в мятежных зонах (в частности, в Среднем Атласе) и наблюдали за этими районами; те, которые располагались вдоль главных путей сообщения (дороги из Тазы в Уджду, из Феса в Тафилалет, из Феса в Марракеш и т. д.); наконец, те, которые служили казармами для черных рабов, по соседству с некоторыми крупными городами.

Священная война и борьба против турок. Мулай Исмаил энергично возобновил политику «реконкисты», прервавшуюся со смертью аль-Айяши (1641 год). Он отнял аль-Мамуру у испанцев и нашел там сто пушек (1681 год), а также чуть было не вступил в Танжер. После нескольких лет колебаний англичане попытались выйти за стены города, где они задыхались. Однако Лондон не признавал политики силы, связанной с крупными расходами и не обеспечивающей верных прибылей. Ряды «танжерского полка» сильно поредели в результате его подвигов и пополнялись случайными рекрутами. Губернаторы торговали своим постом; офицеры занимались спекуляцией или подделкой списков на жалованье солдат; голодавшие и не получавшие вовремя причитавшегося им жалованья солдаты дезертировали или бунтовали. Основной результат Коммунальной хартии 1668 года, приравнявший Танжер к английским городам, заключался в том, что муниципальные советники получили возможность обеспечить себе привилегии в области торговли. Порт, защищенный прочным молом, мог бы служить безопасной базой для английского флота. Торговля, стимулируемая французскими беженцами, изгнанными из Кадиса, могла бы быстро достигнуть расцвета, но этому мешала нехватка наличных денег, да и создание крупной марокканской компании потерпело неудачу вследствие оппозиции купцов Танжера и губернаторов-взяточников, боявшихся, кроме того, конкуренции других магрибских портов. Осада города Мулай Исмаилом в 1679 году нанесла торговле тяжелый удар и заставила англичан отказаться от возведения укреплений за стенами города (апрель 1681 года). В Лондоне палата общин боялась, как бы гарнизон Танжера, этот рассадник «солдат папистов», не предоставил в распоряжение короля Карла II войска для совершения государственного переворота, направленного против парламента, и ответила отказом на просьбу правительства о помощи «до того времени, когда она убедится в отсутствии явной опасности, угрожающей со стороны папизма». После отказа парламента король вынужден был жить на субсидии Людовика XIV и не хотел расходовать свои средства на Танжер. Он приказал эвакуировать город, предварительно разрушив в нем все, включая даже большой мол (5 февраля 1684 года). Английское общественное мнение с удовлетворением встретило это решение, которое отдавало порт шерифу, а не европейским конкурентам. Войска Мулай Исмаила могли считать, что осада 1679 года и их последующие атаки были действительной причиной ухода англичан. В разрушенном городе шериф поселил жителей Рифа. В 1689 году «волонтеры веры» взяли Лараш, а в 1691 году – Арсилу. Атлантическое побережье, за исключением занятого португальцами Мазагана, было почти полностью очищено от христиан.

На средиземноморском побережье оставались еще пресидио (крепости) Мелилья, Сеута, Пеньон де Альхусемас и Пеньон де Велес. Испанские гарнизоны, как и гарнизон Танжера, были предоставлены самим себе; они плохо оплачивались, плохо снабжались и эксплуатировались своими губернаторами; они не смогли прорвать блокаду шерифских войск, но и не дрогнули перед их многочисленными атаками. Напрасно Мулай Исмаил, желая показать свое твердое намерение взять город, воздвиг напротив Сеуты рибат с дворцом для военачальника и мечетью. Его внимание вскоре отвлекли новые серьезные заботы, а последовавшая за его смертью анархия спасла город.

Его политику определяла не столько война против христиан, сколько борьба против турок в Алжире. Благодаря «волонтерам веры» туркам не удалось проникнуть в Марокко через порты Гарба, но на востоке шерифу пришлось довольствоваться менее значительными успехами, так как его черная армия уступала алжирскому войску. Султану было известно, что турки поощряют восстания в Магрибе. Чтобы запугать их, он дошел до Джебель-Амура, но турецкая артиллерия обратила в бегство арабские вспомогательные войска, и Мулай Исмаилу, как и его брату ар-Рашиду, пришлось признать Тафну границей между двумя территориями (1679 год).

После окончательного покорения Суса Мулай Исмаил снова выступил против турок, на этот раз совместно с беем Туниса, но союзники не сумели координировать своих действий и потерпели поражение один за другим (1692 год). Его сыну Зидану, управлявшему провинцией Таза, после нескольких набегов удалось овладеть Тлемсеном, но он не сумел развить своего успеха. Шериф отверг его тактику и принял на себя командование армией, которая дошла до долины Шелифа, где и была разгромлена. Мулай Исмаил, будучи ранен, едва не попал в руки турок, которые принесли в Алжир три тысячи голов шерифских солдат (28 апреля 1701 года). Но он все же не отказался от своих планов. Оградив себя от опасности вторжения крепостями, прикрывавшими его восточную границу, Мулай Исмаил не терял надежды перенести войну в самое сердце Алжирского регентства, проникнув туда с юга. Один из его сыновей уже занял район Айн-Махди (к западу от Лагуата), а один из племянников разместил гарнизон в Бу-Семгуне (между Айн-Сефрой и Жеривилем) (1710–1713 годы). Мятежи янычар и восстания племен облегчали вторжение, но внимание шерифа из-за междоусобиц его сыновей было приковано к Марокко, и он не смог воспользоваться этим случаем.

Торговля и внешние сношения. Заботясь о защите целостности Марокко против посягательств христиан и турок, Мулай Исмаил проявлял не меньшую заботу и о развитии его экономики. «Он желает, – писал о нем один французский резидент, противопоставляя его предыдущему шерифу, – увеличения числа своих подданных и умножения их богатств путем торговли, предпочитая ее пиратству, которым они в прошлом занимались с большей настойчивостью, чем теперь». Действительно, корсары Сале и Тетуана, малочисленные и плохо вооруженные, беспокоили лишь мелкие суда. «В Сале частные лица, имевшие ранее по десять-двенадцать судов, не имеют ни одного, – утверждал консул Ж. Б. Эстель в 1699 году, – так как, когда они возвращались с добычей, король Марокко всегда находил какой-нибудь предлог, чтобы завладеть ею».

Для марокканской экономики торговля имела более важное значение, чем для Алжира и даже Туниса. Шериф был заинтересован в ней тем более, что получал 10 процентов со всех ввозимых и вывозимых товаров и до 25 процентов с торговли воском.

Сведения, собранные Пиду де Сент-Олоном во время его миссии, содержат некоторые подробности о торговле 1693 года. Евреи и христиане располагали тогда фактической монополией. Сале и Тетуан являлись «наиболее посещаемыми местами, откуда было легче всего вывозить товары». Торговый оборот Сафи и Агадира был меньше и питался за счет Тафилалета и Суса. «Город Фес был как бы общим складом для всей Берберии». Это был оживленный центр перераспределения товаров, где торговали до пяти тысяч евреев. В приморских уродах вырабатывался самый лучший в Берберии красный сафьян.

«Испания торгует кошенилью и вермильоном. Англия – сукнами и гвинейскими каури, то есть раковинами, которые в этой стране служили разменной монетой. Голландия ввозит в Берберию сукна, полотно, различную бакалею, железную проволоку, латунь, сталь, ладан, киноварь, зеркальца, муслин для тюрбанов, а иногда оружие и другое военное снаряжение. Италия поставляет квасцы, серу и множество мелких глиняных изделий, которые делаются в Венеции. Из Леванта туда поступают шелк, хлопок, аурипигмент, ртуть, реальгар и опиум». Англичане и голландцы хранили свои товары в Кадисе, где их затем грузили на португальские суда.

«Универсальный словарь торговли», изданный Савари де Брюслоном, позволяет дополнить эти данные для первой четверти XVIII века. Мавры и евреи получали с христианских складов на побережье европейские товары, которые они распределяли между своими представителями в Фесе, Мекнесе, Марракеше, Таруданте и Илиге. Мекнес оставался главным рынком зерна, кож и воска. Излишки товаров, ненужные этим пяти городам, направлялись в Тафилалет, «где арабы давали в обмен на них «тибир», или золотой песок, индиго, страусовые перья, финики, иногда немного слоновых бивней, иначе называемых слоновым клыком». С Суданом поддерживалась оживленная караванная торговля.

Консулами и христианскими купцами часто бывали авантюристы, эксплуатировавшие как своих единоверцев, так и местное население. Муэтт, который близко сталкивался с ними, обвиняет их в том, что они покупали у корсаров добычу, которая не находила сбыта в Марокко, для перепродажи ее в Европе в четыре раза дороже. Кроме того, они пускали в оборот деньги, полученные на выкуп пленных, и оставляли этих пленных в кандалах, заверяя их родственников, будто ведут переговоры с султаном.

В конце XVII века французская торговля занимала в Марокко первое место и поощрялась шерифом. Спесь и грубость Людовика XIV испортили положение, которое могло бы стать исключительно благоприятным при наличии некоторой ловкости и такта. Сразу же после прихода к власти Мул ай Исмаил обещал представителю короля, что корсары не посмеют больше нападать на французские корабли, что он предоставит «возможность вывозить из его страны все то сырье, на которое был наложен запрет его братом, в частности медь и чугун», и что он будет благоприятствовать выкупу пленных. В течение последних двадцати лет XVII века христианнейший король и шериф обменивались посольствами, которые Людовик XIV обрек на неудачу своей дипломатией престижа.

В 1682 году Мухаммед Тамим привез проект мирного договора сроком на шесть лет, который, между прочим, гарантировал французам свободу мореплавания и торговли. Шериф уже намеревался его подписать, когда к нему прибыл посол – кавалер де Сент-Аман – в сопровождении столь скромной свиты, что это принимало оскорбительный характер. Сент-Аману было поручено требовать внесения в договор изменений, полностью искажавших его первоначальный смысл. Что же касается выкупа марокканских пленников, за каждого из которых Мулай Исмаил предлагал одного христианского пленного и 300 ливров, то Кольбер, озабоченный главным образом укомплектованием гребных команд для галер, предлагал своему посланцу проявить «всяческую ловкость, чтобы избежать ответа на этот вопрос». 14 декабря 1682 года султан ратифицировал мирный договор, но без дополнений, предложенных Сент-Аманом. Естественно, что вопрос о пленных не был решен.

Второе посольство Мухаммеда Тамима было задержано в Тулоне по соображениям пустой процедуры; затем Версаль безуспешно пытался устрашить Марокко крейсированием его берегов. Христианнейший король и шериф упорствовали в своей гордости, причем последний соглашался вести переговоры только с послами, а не с торгашами, а король стремился заставить повелителя варваров признать свое превосходство. Впрочем, в начале 1693 года Людовик XIV согласился послать в Мекнес дворянина своего двора Пиду де Сент-Олона, переговоры которого ни к чему не привели. От этой неудачи пострадали как влияние Франции, так и ее торговля.

Победы Людовика XIV над коалицией благоприятствовали возобновлению переговоров. Адмирал Бен Айша, ставший на сторону Франции, после того как он долгое время был человеком англичан, прибыл ко двору короля, где стал модной персоной (1698 год). Одна знатная дама проявила по отношению к нему значительно меньше упрямства, чем король по отношению к шерифу. Марокканец, не согласившийся на уступки, которые ему были сделаны в вопросе об обмене пленными, вернулся, ничего не добившись. Мулай Исмаил был недоволен и высказал это без всяких обиняков. Он упрекал короля за то, что тот отказался от обязательств, принятых от его имени вице-адмиралом д'Эстре. «Бен Айша должен был бы вернуться, – писал он королю, – …так как нам ее надо ничего вашего… Мир или война с вами не имеют для нас никакого значения». Однако он не прервал отношений. Более того, для восстановления желательного ему союза с Людовиком XIV Мулай Исмаил выразил желание жениться на внебрачной дочери короля, красавице принцессе де Конти, которую ему очень расхваливал Бен Айша и которой он гарантировал возможность исповедовать ее религию. Двор насмехался над этим предложением, ирония которого была непонятна Мулай Исмаилу, и ему довольно нагло ответили, предложив принять христианство.

Поражения французского флота и его упадок в начале XVIII века были выгодны англичанам, которые обосновались в Гибралтаре. Испанская политика короля отдаляла шерифа, мечтавшего о возвращении Сеуты. Тем не менее тринитарии и отцы милосердия пытались продолжать в Мекнесе бесконечные переговоры о выкупе пленных, но вскоре у них возник конфликт с французским консулом в Сале. В 1712 году удалось произвести обмен только двадцати человек. После отъезда монахов положение продолжало ухудшаться. Торговля перешла в руки бежавших из Лангедока гугенотов, которых обвиняли в том, что они покровительствовали англичанам и голландцам в ущерб «французской нации». Один из них принял ислам и стал губернатором Сале. Лишенные всякого веса в результате влияния на шерифа «религиозных деятелей», оба консула стали в конце концов представлять только самих себя и были вынуждены покинуть Сале (1710 год) и Тетуан (1712 год). В течение более чем сорока лет Франция не имела своего представителя в Марокко, что позволило Англии занять первое место в марокканской торговле.

Людовик XIV, пишет Арди, проявил «неумение, непонимание людей и событий в Марокко, а также недостаток уважения и элементарной осмотрительности», в противоположность «лояльности» шерифа. Гордость короля была удовлетворена ценой гибели французской торговли.

Мекнес. Как и Людовик XIV, которому он, говорят, подражал (хотя и начал работы в Мекнесе задолго до того, как узнал о великолепии Версаля), Мулай Исмаил был одержим страстью к строительству. Властители доказывают подданным и потомству свое могущество, возводя постройки. Шериф, ненавидевший Фес и Марракеш за их мятежи, хотел создать достойный его город. Он выбрал красиво расположенный на возвышенности Мекнес, где воды реки поддерживали свежесть и зелень. Город возвышался посреди плодородных равнин, господствуя над выходами из Среднего Атласа и Зерхуна. Шериф не создавал его заново. Здесь уже был «Мекнес оливковых деревьев» (Микнасат аз-зитун), получивший свое название от крупного зенатского племени микнаса, – город с ничем не примечательным прошлым. Укрепленный, быть может, альморавидами и заброшенный первыми альмохадами, он стал богатеть в XIII веке благодаря развитию торговли. Мериниды построили здесь касбу, мечеть (1276 год), завию, караван-сараи, канализационную систему и мосты, а затем, в середине XIV века, медресе Бу-Инания, чарующее своим порталом с двустворчатыми дверями, покрытыми бронзой и ажурной резьбой, и своим граненым куполом над входом. В начале XVI века Лев Африканский превозносил фруктовые сады и поля Мекнеса, изобилие воды, удобство расположения и значение его рынков. Но подлинным творцом его был Мулай Исмаил.

На строительстве шериф использовал не 25 тысяч, а самое большее две тысячи христиан, около 30 тысяч осужденных судом за различные преступления, а также пленных, захваченных в борьбе с мятежниками, и рабочих, регулярно поставляемых племенами в порядке барщины. Он, несомненно, использовал также молодых негров, проходивших третий год обучения.

С пленниками обращались очень жестоко. На заре их выводили из подземелий и выстраивали, назначая на работы, под руководством негров, которые не скупились на удары дубинками. Одни из них «ударами тяжелейших кирок» разрушали старые стены, другие смешивали и набивали между двумя досками «глину с песком и известью, которая становилась твердой после добавки в нее небольшого количества воды», и делали стену из этого «месива» вместо каменной кладки. Их изнуряла переноска материалов, перекладины стремянок ранили им ноги, а веревки блоков – руки. Бывали случаи, когда пленники, приставленные к – печам для обжига извести, сгорали заживо.

Шериф был безжалостен. Муэтт рассказывает, что он застрелил одного бретонца, «который минутку передохнул», и за ту же провинность дважды пронзил пикой другого раба. Не лучше шериф относился и к своему собственному персоналу. «При посещении в 1696 году строительства ему показалось, что оно идет недостаточно быстро; он немедленно вызвал Альказа аль-Малека… и хотя тот был одним из первых при его дворе, пользовался его доверием и управлял строительством, он начал изливать на него свой гнев и после того, как собственноручно избил его, приказал дать ему еще пятьсот ударов кожаными ремнями». В другом случае он разбил о голову начальника стройки кирпичи, которые показались ему слишком тонкими. Впрочем, он, не колеблясь, брал в руки кирку и подавал пример в работе.

Строительство Мекнеса велось массой людей, порабощенных деспотизмом властителя. Результатом было не столько произведение искусства, сколько монументальная громада. Мулай Исмаил не внес существенных изменений в планировку старого города Мекнеса. Тем не менее он построил там несколько мечетей, как, например, мечеть Баб-Бердаин на северной окраине города, снес южный квартал, который мешал его будущим постройкам (площадь аль-Хедим [площадь Развалин] хранит в своем названии память об этих разрушениях), и построил еврейский квартал (меллах), который составил западное предместье мусульманского города.

Имперский город, город в полном смысле этого слова который после завершения строительства был обнесен стеной в 25 км в окружности, возник к югу от старого городa: Сначала Мулай Исмаил построил на месте меринидской касбы и снесенного им квартала компактный дворец (Дар Кебира). Три стены закрывали его на северо-востоке. Первая, самая низкая, имела на обоих концах квадратные башни; по второй, средней высоты проходила тропа для дозорных; третья, защищавшая сераль, была самой высокой. С других сторон он был закрыт только одной стеной. Это был не дворец, а скорее город, от которого ныне сохранились лишь беспорядочные, но порою величественные развалины. По словам аз-Зайяни, главное строение состояло из двадцати павильонов, «красивые квадратные башни которых, крытые зеленой черепицей», возвышались над местностью. Неподалеку было четыре больших павильона, расположенных друг против друга. Кроме того, было две мечети – мечеть Цветов и мечеть Лаллы Авды.

На юго-запад от этого ансамбля Мулай Исмаил впоследствии разбил сады, обнесенные стеной и окруженные постройками. Южнее этих садов позже был построен еще один комплекс дворцов, часть которых, реставрированная в XIX веке, образует нынешний Дар аль-Махзен. Наконец, к западу от Дар Кебиры был построен город садов (Мадинат ар-Риад), предназначенный для высших чиновников махзена. От него сохранились только восхитительные ворота Баб аль-Хемис, «подковообразный проем которых обрамлен черными угловыми камнями и зеленой мозаикой; над ним фриз с черными надписями курсивом; все эти украшения резко выделяются на кирпичном фоне. По обеим сторонам от ворот было два бастиона, один из которых разрушен».

Эти четыре крупных ансамбля дополнялись многочисленными пристройками, службами и угодьями: касбами для подразделений черных войск; «обширными лугами, или «агедаль», которые служили для военных парадов и где паслись также стада султана; …большим бассейном, напоминавшим водные зеркала Марракеша», наконец, многочисленными складами и конюшнями. До нашего времени сохранились столбы и аркады величественного здания, которое можно принять за большие конюшни и которое, очевидно, служило складом зерна. Настоящие конюшни с двойным рядом аркад протяженностью в три четверти лье и с питающим их каналом показались П. Бюно самой красивой частью дворца. За лошадьми ухаживали конюхи-мусульмане и подручные из христиан. Помимо конюшен, у султана был зверинец, где он ради потехи натравливал львов и волков (?) на собак.

Шериф любил показывать свои владения почетным гостям. Англичанин Джон Уиндус, который оставил нам рассказ о миссии коммодора Стюарта в 1720 году, любовался обилием мозаик, перспективой зданий, «красивой, величественной и простой», складами оружия, кубами, резиденцией двух фавориток, или «куполом его величества» (Куббат аль-Хадра), террасой над садами, тянущейся на полмили, шорными и оружейными мастерскими и особенно зданием, построенным на римских столбах, взятых из развалин Волюбилиса (?). Во время прогулки гостей угощали фруктами и сладостями.

Последней постройкой шерифа были «Ворота Мансура, обращенного христианина» (Баб Мансур аль-Ульдж), законченные его сыном. Это самые величественные ворота Мекнеса. По обе стороны подковообразного слегка стрельчатого пролета-исполина находятся два бастиона, поднятые на аркадах. С той и другой стороны возвышаются высокие колонны. «Преобладающий мотив – завитки, рельефно выступающие на плоском фоне из мозаики, покрытой золотисто-зеленой глазурью. Вдоль верхнего фриза тянется широкая красивая надпись черным курсивом, выше которой расположен ряд мерлонов. Ансамбль полон величия, хотя его пропорции тяжелы, а плоскости неровны» (П. Рикар).

Управление шерифа. Железная воля, которую Мулай Исмаил проявил при освобождении территории и строительстве Мекнеса, нашла свое отражение и в его методах управления. Все вопросы он решал единолично, не терпел никаких противоречий и не уважал ничего, кроме собственного желания. В его царствование Марокко и биляд аль-махзен почти совпадали, так как даже племена Высокого Атласа в отдельные моменты признавали его власть.

«Ваш король Людовик, – сказал он как-то послу Людовика XIV, – управляет людьми, а я управляю скотами». Поэтому порядок он поддерживал при помощи террора. Конфискации оружия и коней, земли, превращенные в пустыню его солдатами, массовые экзекуции – таковы его излюбленные методы проявления власти. Впрочем, он был всегда готов вести переговоры с противником, которого только что подверг огню и мечу и в случае нужды принимать его к себе на службу, как он поступил, например, с дилаитами. Безжалостный в расправах, он умел предупреждать восстания, поставив мятежные районы под надзор гарнизонов в 400–3000 человек, размещенных в касбах, содержание которых возлагалось на племена.

Эти касбы были самостоятельны; они строились па свободных участках, имели склады и мечети, иногда бывали окружены двумя стенами, из которых внутренняя охватывала здания, а наружная в случае опасности служила укрытием для окрестного населения. Начальник поста отвечал за спокойствие в зоне, порученной его надзору. В стране таким образом дарила полная безопасность. «Любой еврей или любая женщина, – уверял аз-Зайяни, – могли пройти от Уджды до уэда Нун, и никто не спросил бы их, откуда и куда они идут».

Враждебным действиям марабутов, которых поддерживали турки, Мулай Исмаил противопоставлял влияние шерифов, среди которых он, как и ар-Рашид, выбирал своих советников. Единственным марабутом, пользовавшимся его благосклонностью, был марабут из Уэззана, впрочем также шериф, которого он назначил наместником этого города.

Преемники Мулай Исмаила. Махзен Мулай Исмаила представлял собой довольно громоздкое здание, которое покоилось исключительно на его воле. Его царствование еще не кончилось, как мятежи сыновей возвестили о развале этого здания. Империя задыхалась от суровой дисциплины; поэтому сразу же после смерти Мулай Исмаила (1727 год) рухнуло все, что было создано с таким трудом. Вновь ощетинились марабуты и турки, племена достали оружие и коней для организации восстании, пленники побросали кирпичи на последних стройках Мекнеса.

Абиды в это время выступали как хозяева положения. Они провозгласили султаном одного из сыновей шерифа Мулай Ахмеда ад-Дехби за его щедрость и согласие с производимыми ими убийствами наместников. Вскоре они заменили султана его братом Абд аль-Маликом, которого, однако, свергли, как только он показался им скупым, а также потому, что он искал против их союза с арабами удайя и берберами Среднего Атласа. Ад-Дехби вновь был призван к власти, но через несколько месяцев умер от болезни (1729 год).