Текст книги "История Северной Африки (Тунис, Алжир, Марокко). Том 2. От арабского завоевания до 1830 года"

Автор книги: Шарль-Андре Жюльен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 29 страниц)

V. Алжир деев и хусейнидский Тунис

Упадок Алжира. В XVIII веке Алжир лишился былого благополучия. Договоры с державами, нападения вражеских эскадр и нехватка опытных экипажей для пиратских судов резко ухудшили дела корсаров. В течение девяти лет за четверть века (1765–1792 годы) добыча не достигала 100 тысяч франков. Флот, состоявший в 1724 году из 24 судов, за 60 лет сократился до восьми барков и двух галиотов (1788 год). Раис Хамиду, выходивший в море вплоть до 1815 года, благодаря европейским войнам, которые последовали за французской революцией, вновь увеличил флот до 30 судов. Непрерывные эпидемии чумы и периодические голодовки из-за засух ускорили упадок Алжира. В одном только 1787 году Алжир потерял около 17 тысяч жителей; летом 1817 года там ежедневно умирало по 500 человек. Если к этому прибавить восстания, которым содействовала политическая анархия, то станет ясно, почему в начале XIX века население Алжира сократилось примерно до 30 тысяч человек. В оджаке было всего 6 тысяч человек. В 1788 году число пленников дошло до 800, затем в 1816 году вследствие возобновления пиратского промысла вновь выросло до 1642 человек, а когда французы взяли город, их было только 122.

Торговля страдала от обнищания Алжира. Если европейцы и находились там в большей безопасности, то возможностей обогащаться у них стало меньше, чем в героические времена. Дей, прибрав к рукам деловую Жизнь, мешал ее развитию. В середине XVIII века существовало только две или три французские фактории, которые вскоре уступили место одной марсельской фирме называвшейся «Французский дом», которая монополизировала экспорт. Да и та с трудом выдерживала конкуренцию знаменитой Африканской компании.

^{Алжир и Тунис под властью турок}

Положение африканских концессий, сохранивших три фактории – в Ла-Кале, Боне и Колло – и свободно экспортировавших (с 1714 года) зерно, постепенно улучшалось. Министру Морепа удалось заинтересовать в их развитии торговую палату Марселя и поставить компанию, отныне ставшую королевской, под строгий правительственный контроль (1741 год). К 1776 году компания достигла такого расцвета, что приказала выбить медаль, на которой была изображена Африка, держащая в руках рог изобилия, из которого сыпались колосья. Надпись на медали восхваляла обогащение Марселя благодаря африканской торговле (Aucta libycis opibus Massilia).

Экспорт других стран не прогрессировал. В 1775 году Рейналь отмечал, что шведы, датчане, голландцы и венецианцы давно уже отказались от борьбы. Оставались англичане, единственная фирма которых, значительно более слабая, чем марсельская, непрерывно хирела. Алжир, однако, по-прежнему поставлял некоторые товары в Гибралтар.

Если Марсель занимал первое место в экспорте, то в алжирском импорте благодаря евреям верх одерживал Ливорно. В 1822 году по Регентству в целом безусловно находились на первом месте англичане, на долю которых приходилось около половины всей стоимости товаров. В целом товарооборот Алжира достигал к 1830 году приблизительно 5 млн. франков, что было довольно посредственным результатом.

Внутренняя торговля еще кое-как держалась в первой половине XVIII века. В Алжире был ряд отраслей ремесленного производства, сбывавших свою продукцию в провинции и существовавших вплоть до 1830 года. Торговля и промышленность постепенно хирели по мере обнищания и уменьшения численности населения.

Деи Алжира – деспоты без свободы. Лишенный доходов от пиратства, Алжир взялся за эксплуатацию страны. С установлением власти деев Регентство превратилось в выборную, но абсолютную монархию. С 1689 года дело выдвижения дея перешло в руки офицеров янычарского войска. Для кандидата на верховную власть не требовалось никаких определенных условий. Пока хозяином выборов была таифа, она назначала раисов, но начиная с пятого дея оджак высказывался за того или иного кандидата, в зависимости от случайных обстоятельств. Во всяком случае, большинство избранных были из числа ходжат аль-хайлъ, ага или хазнаджи. Али Мельмули (1754–1766 годы) раньше был погонщиком ослов, но стал агой. Часто выборы являлись фикцией. Из тридцати деев, сменявших друг друга в 1671–1818 годы, четырнадцать были навязаны в результате мятежей, возникавших после убийства их предшественников.

Дей был самодержцем, так как его власть лишь теоретически ограничивалась советом (диваном). По своему выбору он назначал пять министров: ведающего государственным казначейством (хазнаджи), командующего сухопутной армией (ага аль-мехалла), министра морского флота (укил аль-хардж), управляющего его домом, попечителя выморочных имуществ (бейт аль-мальджи) и сборщика даней, называвшегося «секретарь по коням» (ходжат аль-хайль); этим лицам помогали личный казначей дея (хазнадар), секретари (ходжа) и судебные исполнители (шауши). Дей старался не собирать министров и по возможности не принимал их; он предпочитал сноситься с ними через дворцового переводчика.

Одна из его главных обязанностей состояла в том, чтобы творить правосудие. Турки и коренное население были подсудны не одним и тем же судам и подчинялись не одной и той же полиции. Турки ханифиты представали перед кади своего толка, тогда как мавры, оставшиеся маликитами, обращались к своему кади. В уголовных делах турок судил ага, а мавров – его помощник, кяхья. Наконец, для турок были одни полицейские (шауши), для мавров – другие. Приговоры к наказанию палками и к штрафам приводились в исполнение немедленно; обезглавливали преступников перед залом совета; удушение или сажание на кол производилось у ворот Баб-Азун; костры, предназначавшиеся для вероотступников и евреев, устраивались на молу или у ворот Баб-аль-Уэд. Гражданские дела дей направлял кади, а в некоторых случаях – маликитским или ханифитским муфти. Послеполуденное время посвящалось государственным делам, g эти часы дей принимал высших чиновников, вел дипломатические переговоры или же, если к тому был случай, высказывался за войну или мир, причем его суждение было окончательным.

Из уважения к фикции равенства дей не получал никакого цивильного листа, ничего, кроме высокого жалованья янычаров, но плата за инвеституру с должностных лиц, и прежде всего беев, дары консулов или государей, доля в пиратской добыче или в прибылях тех предприятий, в которых дей участвовал, – все это приносило ему обильные побочные доходы. В случае убийства дея его имущество, часто довольно значительное, переходило в государственную казну.

Часть своих богатств деи тратили на благочестивые цели. Мухаммед ибн Осман (1766–1791 годы), который был самым замечательным деем XVIII века, построил по соседству с дворцом мечеть Джама ас-Сайида, молельню повелителей Регентства. Ее напрасно поспешили снести в 1830 году. Та же участь едва не постигла мечеть Рыболовства.

Мечеть Кечава была построена преемником Мухаммеда ибн Османа – Баба Хасаном (1794 год). Она стала неузнаваемой в результате перестройки, имевшей целью превратить ее в собор; но в живописном виде ее сохранились следы восьмигранного купола, перекрывающего четырехугольное в плане помещение, каждая сторона которого равна 11,5 метра, а также следы ее боковых галерей и остроконечных арок, покоящихся на колоннах с капителями в виде луковиц. Той же эпохой датируют погребальную мечеть Сиди Мухаммеда ибн Абдаррахмана, прозванного Бу Кобрин, на кладбище Хамма; его называли человеком с двумя могилами, так как жители одного кабильского селения также утверждают, будто он погребен в их селении. Последний дей, Хусейн, построил две мечети касбы и перестроил мечеть Джама Сафир, которая имеет только три галереи, так как нет галереи позади вдоль киблы.

Все эти алжирские мечети, «основной чертой которых является центральный зал под восьмигранным куполом обрамляющие его галереи» (Ж. Марсэ), по всей вероятности, испытали влияние анатолийской архитектуру.

Могущество не предохраняло дея от опасностей. По существу, этот тиран был пленником, над которым непрерывно висела угроза смерти. Сразу же после избрания он принадлежал государству, которое разлучало его с близкими, так как этикет не позволял дею вести семейную жизнь в собственном доме, где ему разрешалось провести только один день после полудня и одну ночь в неделю. Многие деи являлись людьми достойными и почти все – свирепыми. Дело в том, что, подобно священнослужителю из Неми, им казалось, будто вокруг бродят соперники, стремящиеся их убить, чтобы занять их место; эта навязчивая идея толкала даже самых добродушных на жестокие поступки.

Чтобы избежать трагических вспышек янычарского гнева, Али Ходжа покинул в 1816 году Дженину и переселился в крепость касбы. Там находились его жилые апартаменты и гарем, а под одной из галерей нижнего этажа – зал для аудиенций. Несколько вглубь от деревянной галереи, построенной на втором этаже, находился бельведер, где, по преданию, происходила сцена «удара веером».

Испанский историк Хуан Кано справедливо характеризовал дея как «человека богатого, но не распоряжающегося своей казной; отца без детей; супруга без жены; деспота без свободы; короля рабов и раба своих подданных».

Управление Регентством. Управление турок было промыслом, из которого они стремились извлечь как можно больше выгод.

Провинция Алжир являлась личным доменом дея (дар ас-Султан). Управление ею он осуществлял через выполнявшего обязанности бея ага спахи и четырех турецких каидов. Город Алжир имел особую организацию, находясь под надзором хазнаджи. Каждая этническая группировка, за исключением кабилов, и каждый цех подчинялись начальнику (амину), который под контролем мэра (шейх аль-баляда) пользовался полицейскими и судебными правами. Специальные чиновники ведали фонтанами, рынками, улицами, банями и проституцией. Городская полиция была превосходной.

Остальная часть Регентства состояла из трех провинций (бейликов): Западный бейлик, в котором роль столицы играли поочередно Мазуна (к юго-востоку от Рено), Маскара (1710 год) и Оран (1792 год); Центральный бейлик, или Титтери, с главным городом Медеа; и Восточный бейлик, или Константина. Во главе каждого бейлика стоял бей, назначавшийся деем, который выбирал обычно наиболее щедрого из кандидатов. В своих провинциях беи действовали как независимые государи. Таковы были Мухаммед аль-Кебир в Оране и Хадж Ахмед в Константине. Последний поручил известным мастерам построить дворец, не столько изящный, сколько богатый, украшенный двумя садами и дворами. Деи не доверяли своим наместникам. Дважды в год они передавали халифу, который доставлял им подати, почетный кафтан для бея. Раз в три года беи были обязаны лично доставлять в Алжир подати, взимаемые на основе обычного права. Это было опасным испытанием, во время которого они всегда теряли часть своих богатств, нередко пост, а иногда и жизнь. Тем не менее даже в Алжире дей считался с ними, как об этом свидетельствует рассказ об освобождении Тедената, опубликованный М. Эмери. Бей Титтери являлся особенно опасным вследствие своей близости к столице; поэтому у него было отнято управление городом Медеа, куда ага назначал особого начальника, усложнявшего для бея задачи управления.

Каждый бейлик делился на многочисленные округа (утаны), охватывавшие обычно несколько племен и управлявшиеся комиссарами (каидами), обладавшими гражданскими, военными и судебными полномочиями. Этим каидам подчинялись вожди племен (шейхи), которым в административных делах помогали вожди дуаров. Они должны были наблюдать главным образом за разделом земель и их обработкой и производить раскладку податей, сбор которых они обеспечивали с помощью шейхов. Каиды назначались беем по представлению аги или других высших чиновников, от которых они зависели, и получали печать и красный бурнус. Они всегда избирались из числа турок, тогда как шейхи принадлежали обычно к самому значительному племени утана. Иногда случалось, что в утане было всего одно крупное племя, шейх которого становился каидом. Впрочем, могущественные группировки средневековья распались, а их элементы вошли в состав других образований, Окончательно завершилось слияние арабов и берберов. Второстепенные группы, жившие на скудных землях в стороне от сферы действия турок, как, например, Улед Наиль и Сахари, лучше сопротивлялись переменам и даже значительно выросли. Наконец, появились другие конфедерации на религиозной основе, как, например, Улед Сиди Шейх в Орании.

Для сбора податей и поддержания порядка в своей провинции бей прибегал к помощи племен махзен, освобожденных от неканонических налогов; они «поедали» податные племена (райя) и их соучастие было гарантией их верности. Кроме того, в стратегических пунктах турки разместили военные колонии (змала, множественное число – змул), которые за освобождение от налогов обеспечивали поддержание порядка в соответствующем районе.

Беи не были склонны нарушать обычаи своих подданных при условии, что те покорно платили налоги и беспрепятственно пропускали через свою территорию войска бея.

Восстания и войны. По данным Ринна, фактическая власть деев распространялась лишь на одну шестую часть нынешнего Алжира. Республики Кабилии, кочевые племена Плато и Юга, а также военные или марабутские княжества, как, например, княжества Туггурт и Айн-Махди, жили совершенно независимо. Другие группировки, такие, как Улед Сиди Шейх, были связаны с деями лишь очень слабыми вассальными узами. Правительство могло даже опасаться коалиции племен подчиненной зоны. Чтобы предупредить возможность таких коалиций, оно разжигало соперничество между шерифами и религиозными братствами.

Как бы ловок ни был дей, ему никогда не удавалось держать страну в руках. Кабилы непрестанно восставали, несмотря на установленные турками посты в долине Себау и их вмешательство в борьбу между софами при поддержке местных шерифов. Энергичному дею Мухаммеду ибн Осману (1766–1791 годы) потребовалось несколько лет, чтобы покончить с этим. Еще серьезнее были восстания, спровоцированные в начале XIX века братством Деркава и в той пли иной мере инспирированные фесским султаном Мулай Слиманом. Восстание в Орании поднял марабут Бен Шериф, а деркавский шериф Марокко, Бен аль-Харш, имевший связи с англичанами, призывал к мятежу баборских кабилов. На западе туркам пришлось оставить Маскару и выдержать осаду в Мешуаре Тлемсена, в то время как бей Константины был взят в плен и убит. Вскоре вся страна от Шелифа до марокканской границы оказалась охваченной восстанием. Мало-помалу турки взяли верх, но не смогли помешать появлению новых многочисленных очагов мятежа. В 1810–1815 годы баборские кабилы флисса, бейлик Титтери, к которым присоединились тунисцы, били турок со всех сторон. К деятельности Деркава присоединились марабуты Тиджанийя из Айн-Махди, особенно когда они получили уверенность в покровительстве нового марокканского шерифа, Мулай Абдаррахмана. Между Францией и Регентством разразился конфликт, когда дею еще не удалось восстановить свою власть.

Борясь на западе с интригами марокканцев, деи на востоке сделали попытку подчинить Тунис силой оружия, используя хусейнидские междоусобицы. После захвата и разграбления Туниса они вынудили беев платить им ежегодную дань (1756 год). Конфликты, которые в течение 65 лет вызывались стремлением беев к независимости, прекратились только благодаря посредничеству Порты (1821 год).

Державы воспользовались упадком Алжира и заставили его уважать свои флаги скорее деньгами и подарками в натуре, чем при помощи военно-морских сил. Семь держав – Соединенные Штаты, Голландия, Португалия, Неаполитанское королевств о, Швеция, Норвегия и Дания – согласились даже платить ежегодную дань. В XVII веке лишь одна Испания пыталась нападать на Алжир. Это были последние усилия в ее алжирской политике. Еще во время войны за испанское наследство она лишилась Орана и Мерс аль-Кебира (1708 год), и ей пришлось ждать почти четверть века, чтобы вернуть их снова (1732 год). Важнейший пресидио, Оран, в котором в конце концов насчитывалось около 10 тысяч жителей, стал гарнизонным городом, где старались соблюдать мадридский этикет, за что его не без пафоса стали назвать Малым двором (Corte chica). Войска продолжали совершать набеги в радиусе сотни километров и заставляли покоренные племена (los Moros de paz) платить подать зерном (romia). Но, несмотря на ромию и на закупки у туземцев, снабжение по-прежнему зависело от поставок из испанских портов, и экономические кризисы пусть менее трагические, чем во времена графа д'Алькодета, бывали все же еще весьма серьезными. Быть может, для ликвидации этих затруднений О'Рейли высадил близ Харраша экспедиционный корпус из 25 тысяч человек, которому на другой же день пришлось эвакуироваться после потери десятой части своего личного состава (8 июля 1775 года). Несомненно, эти же трудности побудили дона Анхело Барсело дважды производить бесполезную бомбардировку города (август 1783 года и июль 1784 года), за которой последовало подписание обременительного для Испании договора. Эти неприятности усилили пессимистические настроения в некоторых испанских кругах, враждебно относившихся к африканским операциям. Разрушившее Оран землетрясение (октябрь 1790 года) было тем провиденциальным событием, которое, несомненно, позволило этим кругам оказать давление на короля. Как бы то ни было, испанцы уступили город алжирскому дею (12 сентября 1791 года) и в следующем году эвакуировали его.

Начиная с 1792 года отношения между Регентством и Европой значительно осложнились. Конечно, Африканское агентство могло за счет государства продолжать эксплуатацию бывшей компании, упраздненной Комитетом общественного спасения (19 плювьоза II года = 8 февраля 1794 года). Конечно, республика была очень рада принимать от дея хлебные поставки и беспроцентные ссуды. Однако Наполеон помышлял уже о возврате к политике Людовика XIV. Если ему и не удалось осуществить свой проект, то он все же послал в Алжир для проведения съемки и изысканий на месте майора инженерных войск Бутена (июль 1808 года), представившего замечательный доклад, из которого экспедиционный корпус 1830 года извлек много полезного.

Сразу после падения империи Франция отказалась присоединиться к проектам ликвидации пиратства, принятым Лондонскими конференциями (1816 год). Усилению морской гегемонии Англии она предпочитала сохранение пиратства. Конгресс в Экс-ла-Шапелле привел лишь к тому, что от имени Европы к дею были направлены французский и английский адмиралы, которых он принял с иронией. Державам оставалось действовать одиночку. Так, например, Соединенные Штаты добились более выгодного договора при помощи пушек (1815 год). Наиболее энергичные действия предприняла английская эскадра лорда Эксмауса и голландского адмирала Ван Каппелена, которая под прикрытием парламентерского флага проникла в порт, обрушила на флот и город 34 тысячи снарядов, но натолкнулась на энергичное сопротивление, стоившее ей 883 человек (27 августа 1816 года). Девять лет спустя безрезультатную попытку сделал адмирал Нил (1825 год). Оборона Алжира выдержала и на этот раз. Регентство могло бы еще долго просуществовать, если бы финансовые махинации, жертвой которых стал дей, и подозрительные действия консула Деваля не привели к знаменитой сцене «удара веером» (30 апреля 1827 года); в результате, исходя из потребностей внутренней политики, Франция три года спустя направила в Африку экспедицию, действия которой закончились взятием Алжира (5 июля 1830 года).

Хусейнидский Тунис. XVII век вызвал глубокие преобразования в Тунисе. Беи из семьи Мурадидов создали фактически наследственную власть; знатные арабские и берберские семьи обосновались в центре и на юге страны; Регентство отстояло свою независимость в борьбе с Алжиром. Начиная с XVIII века Хусейниды официально учредили наследственную монархию, но им приходилось бороться против господства Алжира и особенно против растущего засилья европейских держав, завязывая вместе с тем регулярные отношения с ними.

Основатель династии Хусейн, человек осторожный, энергичный и умный, не довольствовался тем, что ага провозгласили его беем (1705 год)., и добился того, что специальное собрание признало за ним право передавать свою должность по наследству (1710 год). В его царствование Тунис переживал период подлинного экономического процветания. В 1724 году Пейсоннель отмечал, какое значение приобрели сырье, идущее на изготовление шеший, экспорт зерна, кож, губок и фиников, а также прибытие караванов из Марокко и Феззана. В стране было много иностранных резидентов. Основным препятствием для торговли была «скупость бея, который монополизировал торговлю и продавал все товары по чрезмерным ценам». Вместе с тем иностранцы едино, душно восхваляли деловую честность туземных торговцев. Бей заключил договоры с Францией (1710 и 1728 годы), Англией (1716 год), Испанией (1720 год), Голландией (1728 год) и Австрией (1725 год). Таким образом он связывал себя международными соглашениями без всякого вмешательства и помимо Порты. Но его воздействие на корсаров оставалось ограниченным, что повлекло за собой двукратную посылку французских эскадр к Ла-Гулету (1728 и 1731 годы).

Положение страны сначала было превосходным. «Дороги, – писал Мухаммед Сагир, – стали безопасными, и страна процветает… виллы и сады снова заселились, в загородных местностях построено бесчисленное множество дворцов, чего не было в предшествующие эпохи». Хусейн надстроил крепостную стену Кайруана и придал ей нынешний вид, построил несколько медресе и целый ряд общественно полезных сооружений.

Но мятежи его племянника Али паши, который был лишен власти сыновьями бея от одной генуэзской пленницы, вызвали серьезные беспорядки (1729 год). При поддержке алжирцев сын Али в течение пяти лет блокировал бея в Кайруане, в конце концов захватил его и отрубил ему голову (18 мая 1740 года).

Новый бей (1740–1756 годы) был недоверчив и стремился к самостоятельности. Он не скрывал это от консулов и дал им понять, что хочет быть хозяином в своем доме. Он не без основания подозревал, что французы поощряют восстания, и проявлял личную вражду к консулу, который в отношениях с одной женщиной вел себя более чем двусмысленно. Поэтому бей в конце концов порвал отношения с Францией (1741 год). Поведение Африканской компании также усиливало его раздражение. Действительно, он перехватил письмо директора компании Кабо Негро – Фугаса, разоблачившее план завоевания Табарки, от которой Ломеллини хотели избавиться. «Занятие острова не только значительно расширило бы французскую торговлю; обладание этим важным постом позволило бы Франции, кроме того, диктовать свою волю бею Туниса и всем властям Берберии» (П. Массон). Программа Фугаса была близка к программе Сансона Наполлона и обнаруживает те же империалистические замыслы. Бей предупредил нападение, завладев сначала крепостью, а затем Кабо Негро. Тогда один лейтенант с французского корабля попытался закатить остров врасплох, но был пойман. Чтобы успокоить бея, Фугас был официально смещен с поста, но за ним оставили фактическое руководство в Ла-Кале, что являлось очевидным доказательством того, что французское правительство благосклонно отнеслось к его попытке завоевать остров. Гражданская война в Тунисе и щедрость французского уполномоченного при переговорах, подкрепленная присутствием фрегатов, заставили Али пашу подписать мирный договор, который восстановил концессии, но обязал консула Франции подчиняться церемониалу целования руки (9 ноября 1742 года).

Бей заботился о нуждах страны, строя в основном школы. Среди его медресе, образцом для которых служили египетские «мадрасы», объединявшие вместе учебные помещения, гробницу основателя и общественный фонтан, самой интересной по планировке является Башига в Тунисе. Старый хафсидский дворец в Бардо он дополнил залами, которые иногда отделывались по-европейски и располагались вокруг двух дворов с портиками.

В последние годы царствования Али паши спокойствие было нарушено мятежом его сына. Алжирцы воспользовались этим, чтобы вторгнуться в Тунис. Не встречая сопротивления, они вступили в столицу, схватили и обезглавили бея и возвели на трон одного из сыновей Хусейна – Мухаммеда, которому пришлось согласиться на уплату дани (1756 год).

Мухаммед правил всего три года, в течение которых ему удалось восстановить мир в Регентстве. Хвалили его прямоту, доброту и успехи его дипломатии в отношении как тунисцев, так и иностранцев. Его брат Али бей (1759–1782 годы) оказался человеком замечательного ума. Невзирая на усилия англичан, ободренных успехами в Семилетней войне, он не проявлял никакой враждебности к французам, за которыми признал монополию на ловлю кораллов у своих берегов и право открыть торговую контору в Бизерте (1768 год). Кратковременной разрыв был вызван французской аннексией Корсики, что задевало интересы Туниса. Этот разрыв был последним. Вместо Кабо Негро, откуда туземцы прогнали резидентов ружейными выстрелами, и Бизерты, которую требовала компания (1770 год), бей предоставил ей остров Галит (к северо-востоку от Табарки) и лицензию на четыре торговых конторы по обе стороны мыса Бон (1781 год). Своим привилегированным положением Франция была обязана в основном зятю и первому министру бея Мустафе Ходже, благодаря управлению которого Тунис вернулся к хорошим временам.

Сын Али – Хамуда бей (1782–1814 годы), юный 23-летний государь, независимый и пылкий, успешно противостоял европейскому проникновению. Он порвал с Венецией, которая бомбардировала Сус (1784 год) и почти целиком разрушила Ла-Гулет (1785 год), хотя и не поставила его на колени. Хамуда бей согласился также на переговоры с Испанией, но на условиях, невыгодных для нее (1790 год). Он порвал вассальные отношения с Алжиром, двукратные нападения которого провалились (1807 и 1813 годы), и послал армию на помощь свергнутому паше Триполи. Между прочим, в это же время, воспользовавшись мятежом янычаров, он при поддержке населения расформировал их (1811 год). С Францией у него возникли только три кратковременных конфликта. Это была эпоха расцвета французской торговли; благодаря провансальским caravaneurs, каботаж которых непрерывно возрастал, она превзошла торговлю всех других наций, включая торговлю евреев. Это привилегированное положение было подорвано войнами Революции и Империи.

В течение своего долгого правления Хамуда построил недалеко от касбы большой дворец Дар аль-Бей, приемный зал которого по форме напоминал букву Т; широкий, с большим альковом, он, возможно, был декорирован марокканскими мастерами. Хамуда построил также Дворец Махчуба, киоск которого был перенесен в парк Бельведер. Его могущественному министру Юсефу Сахибу ат-Таба мы обязаны мечетью на площади Хальфауин; ее аркады, разделяющие девять нефов, крытых цилиндрическими сводами, и некоторые другие характерные черты свидетельствуют о европейском влиянии, которое проявилось здесь еще сильнее, чем в других современных постройках.

После трехмесячного правления Османа на престол вступил его брат Махмуд бей, сын Мухаммеда бея (1814–1824 годы); под нажимом европейских держав он вынужден был отменить рабство, несмотря на экономические пертурбации, которые могло бы повлечь за собой это внезапное мероприятие (1819 год). Махмуд бей понял необходимость сближения с оджаком, чтобы противостоять нажиму европейских держав, но два года спустя оба Регентства все же подписали окончательный мир, хотя и без особого восторга (1821 год). Приход к власти Хусейн бея (1824–1825 годы) не внес изменений в политику, которую проводил его отец. Новая фаза во франко-английском соперничестве привела к тому, что Англии, которая предлагала более высокую арендную плату, была предоставлена концессия на ловлю кораллов у Табарки и побережья. Уничтожение тунисского флота французскими судами при Наварине вызвало в Тунисе чувство неприязни (1827 год). Бей все же не воспользовался разрывом между Францией и Алжиром для проявления этих чувств. Как и марокканский шериф, с которым он сносился при посредстве нищенствующих марабутов, бей радовался невзгодам соседнего Регентства. Поэтому он придерживался самого полного нейтралитета и даже посылал в Париж сведения о внутреннем положении Алжира. Тогда никто не мог подозревать, что экспедиция 1830 года приведет к постоянной оккупации Алжира, а затем страны в целом и тем более к завоеванию Туниса и Марокко.

Заключение. Судьбы двух Регентств, основанных турками в Северной Африке и почти с самого начала разъединенных, были весьма различны. В Тунисе – стране древней цивилизации – турки мало-помалу сливались с местным населением; можно сказать, что в начале XIX века это было уже сделано и что хусейнидская династия стала тунисской династией. Если отвлечься от некоторых терминов административного словаря и некоторых турецких обычаев, то бея и его должностных лиц можно уже было рассматривать как прирожденных тунисцев.

Иначе обстояло дело в Алжире, где завоеватели вплоть до 1830 года жили как бы вне пределов страны. Одна из причин этого, несомненно, заключалась в том, что турки интересовались морем больше, чем самой страной; но надо сказать также, что цивилизация Алжира была слишком бедной, чтобы «завоевать ее гордого победителя», и что берберы, оставшиеся самими собой и жившие в районах, где обосновались турки имели гораздо меньше общего с людьми Востока, чем арабизированное население Туниса.

Короче говоря, хотя вначале обе эти области были подчинены одной и той же власти, пути их очень быстро разошлись; одна осталась завоеванной страной, не проявлявшей к победителю никакой враждебности, но и не вступавшей с ним в действенный контакт, а другая постепенно ассимилировала пришельцев и содействовала превращению их в тунисцев, похожих на других жителей страны.