Текст книги "История Северной Африки (Тунис, Алжир, Марокко). Том 2. От арабского завоевания до 1830 года"

Автор книги: Шарль-Андре Жюльен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 29 страниц)

Шарль-Андре Жюльен
История Северной Африки
(Тунис, Алжир, Марокко)
Том 2
От арабского завоевания до 1830 года

Предисловие

«История Северной Африки от арабского завоевания до 1830 года» Ш.-А. Жюльена является непосредственным продолжением «Истории Северной Африки с древнейших времен до арабского завоевания» и составляет второй том его капитального труда по истории Магриба. В предисловии к первому тому говорилось о характере этого труда, его структуре и месте в современной буржуазной историографии.

Второй том охватывает период магрибского средневековья. Однако он органически связан с предыдущим томом, посвященным древности, и последующим, в котором должны быть рассмотрены события новой и новейшей истории Северной Африки (выход третьего тома во французском издании, к сожалению, значительно отстает от двух первых томов). При этом сохраняется единство авторского замысла, концепции, стиля и манеры изложения. Естественно также, что характеристика общеметодологических позиций автора, данная в предисловии к первому тому, целиком и полностью относится и ко второму тому его труда.

Ш.-А. Жюльен не арабист. Хотя это, как уже отмечалось, и не отразилось существенным образом на его книге в том плане, в каком она задумана, но тем не менее поставило его в зависимость от французской и вообще европейской специальной литературы. Это особенно заметно во втором томе, посвященном арабскому средневековью. Освещение автором тех или иных вопросов полностью зависит от состояния и степени изученности отдельных проблем и периодов истории средневекового Магриба и их трактовки в современной буржуазной ориенталистике.

Как известно, история Северной Африки в средние века в общем и целом изучена еще довольно плохо. «Темные века» – название, которое Э.-Ф. Готье дал своему оригинальному и увлекательному сочинению, еще и поныне не утратило своего символического значения. Хотя в последнее время и появился ряд новых работ, в истории Северной Африки все еще существуют «белые пятна». История арабского завоевания все еще остается смесью благочестивых преданий, остроумных гипотез и дюжины фактов, о которых зачастую нельзя сказать, являются ли они легендой или действительностью. Очень мало известно о начальном этапе альморавидского движения, о последних Хафсидах и Абдальвадидах, о возникновении и развитии религиозных братств, о судьбе могущественных группировок кочевых племен XI–XV веков и т. д. И это отнюдь не какие-то второстепенные события или проблемы североафриканской истории. Большой заслугой Ш.-А. Жюльена является то, что он как-то обобщил все эти разрозненные сведения, связал их воедино, сделал попытку определить место и значение отдельных событий в истории народов Северной Африки. Одним словом, он попытался подытожить результаты исследований по истории средневекового Магриба и тем самым облегчить дальнейшую задачу ориенталистов.

Особенно плохо, почти совсем не изучены проблемы социально-экономической истории Магриба. В большинстве случаев исследователи довольствуются либо предположениями, либо констатациями по аналогии. Подлинно же научная, марксистская разработка проблем североафриканской истории по сути дела еще и не начата. Не удивительно поэтому, что в книге очень мало данных о социальной эволюции Магриба в средние века. В работе, по существу, нет сколько-нибудь четкой картины развития феодальных отношений в Северной Африке. Правда, Ш.-А. Жюльен много и часто говорит о кочевничестве и его роли в истории североафриканских народов, но подчеркивает при этом главным образом политический и экономический аспекты проблемы, забывая о его социальном аспекте, о его влиянии на формирование и развитие североафриканского общества и государства в средние века. Между тем длительное сосуществование кочевого скотоводства и оседлого земледелия в одной стране и длительное сохранение родоплеменной организации у кочевников и части оседлого населения, несомненно, наложило своеобразный отпечаток на генезис и последующее развитие магрибского феодализма.

Книга Ш.-А. Жюльена подводит читателя к трагическому в истории Северной Африки событию – завоеванию Алжира французами в 1830 году. Это событие, значение которого современники не могли полностью оценить, явилось первым шагом на пути к колониальному порабощению Магриба. В те времена неравенство сил было слишком велико, чтобы народы Северной Африки могли отстоять свою независимость. Но как и когда произошло это изменение в соотношении сил? Почему Северная Африка оказалась беззащитной перед лицом агрессии и почему живые силы народа смогли подняться на защиту своей родины только тогда, когда агрессия была уже совершена, когда колониальное порабощение стало фактом? К сожалению, как в самой книге, так и в весьма темпераментных строках заключения, написанного Р. Ле Турно, нет ответа на этот трудный для буржуазных исследователей вопрос, который является ключом к пониманию всей истории Магриба в период позднего средневековья и османского господства. Предлагая книгу Ш.-А. Жюльена вниманию советских читателей, следует вместе с тем отметить, что она ι является одним из лучших произведений западноевропейской буржуазной историографии по Северной Африке, работой, характеризующей прошлое Магриба, богатство культуры его народов, их неустанную борьбу за свободу, жизнь и право самим распоряжаться собственной судьбой.

Я. Иванов

Предисловие автора

Северная Африка слилась воедино с Востоком, приняв ислам. Но свою самобытность она защищала энергично и долго, причем не только путем восстаний, но и путем отречений от веры, имевших место после каждого поражения завоевателя, а также и при помощи носивших национальный характер ересей и схизм. Процесс исламизации Северной Африки, начавшийся с конца VII века, закончился лишь в XII веке после победы альмохадов; воинствующий и народный характер он принял в Марокко, да и то только как реакция на вторжение христиан. С тех пор Магриб и ислам стали нераздельны. Таковыми они являются и теперь, и поэтому все социальные, политические и национальные проблемы Северной Африки можно понять только в том случае, если учитывать их мусульманский аспект. Это говорит о том интересе, какой представляет тот долгий период истории Северной Африки, когда в стране, предоставленной самой себе и находившейся вне европейских влияний, возникали и терпели крушение соперничавшие династии, не сумевшие обеспечить сколько-нибудь длительного единства. За последние двадцать лет работы Р. Бруншвига, А. Като, Ж. Сейлье, Эмери, Э. Леви-Провансаля, Р. Ле Турно, Ж. Марсэ, Пенца, Р. Рикара и А. Терраса – если называть лишь важнейшие – изменяли, причем порой весьма существенно, наши прежние представления в этой области. Если очерки о хариджитах и Фатимидах лишь слегка подретушированы и если главы, посвященные альморавидам, альмохадам, Саадийцам, Алавитам и туркам, требовали лишь частичного пересмотра, то все, что относится к династиям Идрисидов, Хафсидов и Меринидов, в значительной части или целиком пришлось переделывать заново. Наконец, заключительная глава является совершенно новой.

Чтобы успешно справиться с такой работой, нужен был историк, который знал бы прошлое Берберии не только благодаря своему образованию, но и благодаря личным исследованиям. Профессор литературного факультета Алжирского университета, историк и арабист Ле Турно любезно согласился проделать такую неблагодарную и трудную работу, как просмотр книги, за что я ему чрезвычайно признателен. Его диссертация на тему «Фес накануне протектората», свидетельствующая о непосредственном и глубоком знании мусульманского общества, охватывает всю историю мусульманского Марокко. Его последняя книга «Современный ислам» показывает широту познаний автора и его интерес как к настоящему, так и к прошлому Северной Африки. С помощью обширной библиографии, помещенной в конце книги, читатель будет в состоянии глубже изучить заинтересовавшие его вопросы либо продолжить личные изыскания. Сейчас, когда подъем мусульманского национализма дал почувствовать, сколь необходимо знать прошлое Магриба, «История Северной Африки от арабского завоевания до 1830 года», просмотренная Ле Турно, познакомит нас с тем, чего достигла за последнее время историческая наука.

Шарль-Андре Жюльен

Введение.
Северная Африка в момент арабского завоевания[1]1
  См. том I этой книги: Ш.-Андре Жюльен, История Северной Африки. Тунис, Алжир, Марокко с древнейших времен до арабского завоевания (647 год), М., Издательство иностранной литературы, 1961.


[Закрыть]

Когда осенью 533 года византийцы вернули прежние римские провинции и изгнали вандалов, казалось, что они просто возобновляли имперские традиции, прерванные примерно на столетие Гензерихом и его наследниками. В действительности византийская Африка совершенно не походила на римскую Африку, и этим, быть может, объясняется, почему византийцы сыграли столь незначительную роль, когда появились мусульманские завоеватели.

Территория, занятая византийцами, была гораздо меньше: Мавритания Тингитанская ограничивалась Сеутой (Септем), Цезарейская – Шершелем (Цезарея), Ситифенская потеряла свою западную часть, Триполитания – южную часть; только Нумидия, Проконсульская провинция и Бизацена оставались такими же, какими они были прежде. Таким образом, территории, предоставленные сами себе, постепенно отходили от римской цивилизации и возвращались к старинным берберским обычаям. В деревнях, куда римляне проникали мало, сделать такой шаг было просто; в городах же и местечках романизированные берберы лишь как бы нехотя и постепенно отходили от образа жизни, который успели оценить. Во всяком случае, берберы, как сельские жители, так и горожане, вновь усвоили привычки политической независимости, которыми они так дорожили. Даже внутри зоны, подчиненной Византии, ощущалась эта потребность в политической эмансипации: возникали крупные берберские конфедерации, которые, как представляется, были довольно независимы от наместника Карфагена.

Впрочем, не в пример римлянам, сами византийцы не принесли с собой в Африку ничего прочного и солидного. Они пришли туда со своими мелочными и ожесточенными религиозными спорами, которые во время вторжения арабов в Египет обострились еще больше. В самом деле, среди беглецов, искавших убежища в Африке, были монофизиты; они вербовали прозелитов, вызывая волнение во всех христианских общинах страны и сея семена раздора.

Наконец, византийские чиновники не всегда оказывались безукоризненными слугами центральной власти: они обсуждали приказы, прежде чем выполнять их, если вообще выполняли. Смерть Ираклия и приход к власти императора Константа II (641 год), едва достигшего юношеского возраста, лишь усилили эти центробежные тенденции. В 646 году византийский наместник Африки, патриций Григорий, восстал против правительства Византии и провозгласил себя императором.

Такова была Африка, которой предстояло испытать нападение мусульман: страна без внутренней спайки, все более отдалявшаяся от умирающей цивилизации, постепенно отказывающаяся от римских институтов, чтобы вновь вернуться к традициям предков, страна, слабо подчиняющаяся византийским начальникам, которые сами стремились отделиться от метрополии.

Глава I.
Арабское завоевание и хариджитские государства

I. Арабское завоевание

История в легендах. Ислам и Северная Африка так тесно переплетаются между собой, что часто забывается, ценой какой борьбы мусульманскому Востоку удалось покорить берберский Запад.

Нас особенно поражают огромные зримые последствия арабского завоевания и обращения в ислам туземного населения. По словам Э.-Ф. Готье, произошла «громадная революция. Страна преодолела стену, разделяющую Запад и Восток, непроницаемую в других местах».

Этот прыжок в неизвестность был сделан Магрибом не по доброй воле. Известно даже, что сопротивление было долгим и ожесточенным. Было бы опрометчиво полагать, что мы знаем больше этого. Не сохранилось ни архивов, ни рассказов иностранных путешественников, ни европейских хроник. Чтобы возместить скудость надписей, недостаточность сведений, полученных с помощью нумизматики, и отсутствие достоверных письменных источников, приходится обращаться к арабским летописцам, писавшим много лет спустя после событий, о которых шла речь.

«При современном состоянии наших знаний, – пишет Вильям Марсэ, человек, способный лучше других оценить значение письменных источников, – наиболее правдоподобно, на мой взгляд, то, что наши скудные сведения об этой героической и легендарной эпохе имеют в своей основе четыре традиции: восточную традицию, представленную аль-Вакиди, жившим в Медине и Багдаде в конце VIII века; испанскую традицию, представленную потомком завоевателя Мусы ибн Носейра, жившим в Андалусии в конце VIII века; африканскую традицию, представленную потомком другого завоевателя, Абу-ль-Мухаджира, жившим в Кайруане в то же время; наконец, египетскую традицию, представленную Ибн Абд аль-Хакамом, умершим в Каире в 871 году. Это единственный источник, дошедший до нас непосредственно и полностью».

Ибн Абд аль-Хакам, писавший в середине IX века, сообщал предания, собранные в Египте в VIII веке. Слово «предания» употребляется здесь не случайно, так как источники информации приводятся в них подобно тому, как традиционисты передавали «изречения» пророка Мухаммеда: автор указывает цепь свидетельств, которую он смог восстановить вплоть до последнего звена, то есть до лица, которое было или могло быть свидетелем данных событий. С другой стороны, ясно чувствуется забота о построении и сохранении правовой основы: история сама по себе интересует Ибн Абд аль-Хакама значительно меньше, чем те аргументы, которые могла извлечь из нее юридическая школа, к которой принадлежал автор. Надо знать эту систему интерпретации фактов, сильно искажающую действительность, чтобы понять, с какой осторожностью следует пользоваться трудом этого автора. Из него можно извлечь очень ценные сведения, но это, собственно говоря, не исторический труд и даже не настоящая хроника.

Позднейшие летописцы – в период с XI по XV век их было несколько – сообщают больше подробностей, но они приводят мало источников, помимо упомянутых выше. Создается впечатление, что они нанизывали эти скудные данные на очень слабую основу, и пользоваться ими следует по крайней мере с такой же осторожностью, как и данными Ибн Абд аль-Хакама. Один Ибн Халдун не только обнаруживает большую свободу мнения и критический подход к источникам, но и стремится понять и объяснить факты. К сожалению, его рассказ о завоевании составлен спустя семь веков после описываемых событий, причем нет возможности установить, какими источниками он пользовался. У него, как и у других историков XI–XV веков (аль-Малики, Ибн аль-Асир, Ибн Изари, ан-Нувейри), особенно смущает обилие подробностей, контрастирующее с сухостью хроникеров VIII–IX веков (Ибн Абд аль-Хакам, Белазури, Псевдо Ибн Кутейба). «Главные действующие лица трагедии, – констатирует В. Марсэ, обративший внимание на эти контрасты, – у первых выражены более четко, их роли более определенны, манера более живая и более драматичная. Этими достоинствами они обязаны скорее более высокому литературному мастерству авторов, чем использованию более новых документов». Одним словом, при изучении эпохи арабского завоевания приходится пользоваться жизнеописаниями, которым придана форма романов и поучений.

Значит ли это, что следует отказаться от всякой мысли о точности? Такой подход может показаться соблазнительным. А может быть, следуя за Э.-Ф. Готье, надо упорядочить хаотические рассказы о войнах, восстаниях и падении государств, сделав попытку «истолковать и интерполировать» арабские хроники? Такой метод – если и не наилучший, то единственно утешительный – несет в себе субъективный элемент, который, несмотря на блестящий успех труда «Темные века Магриба»[2]2
  E.-F. Gautier, Les Siecles obscurs du Maghreb, Paris, 1927, reed., 1937.


[Закрыть], таит в себе много опасного. Если, сшивая паутину даже самыми блестящими шелковинками, нельзя получить прочной ткани, то это не вина работника.

Можно также, по примеру Ж. Марсэ, терпеливо изучать письменные источники, извлекая из них все, что они могут дать, то есть какую-то долю достоверных фактов, которыми не следует пренебрегать, и множество сведений, требующих проверки; нужно также не забыть внести все это в исторический контекст, то есть в общую историю средиземноморского бассейна, поскольку, несмотря на всю свою изолированность в ту эпоху медленных и ненадежных средств сообщения, Магриб принадлежал к Средиземноморью и в какой-то степени участвовал в жизни всего этого района, простирающегося от Гибралтарского пролива до Ближнего Востока. Северная Африка была связана с этим районом еще во времена Карфагена, а в дальнейшем ее еще более связали с ним мусульманские завоевания, нашествие арабов, полная случайностей судьба таких людей, как Идрис, Ибн Ростем, Ибн Тумарт, и, наконец, наступление турок в XVI веке.

Коварный Магриб. Когда арабы вторглись в византийскую Африку, перейдя Суэцкий перешеек (640 год), они не встретили никаких серьезных препятствий. Менее 4 тысяч человек было достаточно, чтобы в одном сражении решить судьбу Египта, где подвергавшиеся гонениям копты с энтузиазмом встретили завоевателей. С осени 642 года Барка, главный город Пентаполиса, а затем и вся Киренаика оказались в их руках. Отсюда арабы совершали набеги к югу до Феззана (Звила) и к западу до Триполи, который взяли штурмом (643 год).

Арабы сталкивались пока что только с берберскими племенами, и равнодушие экзарха поощряло их продолжать вторжения. Однако первоначально они ограничились постоянной оккупацией Киренаики и не переходили Джебель-Нефусы. Говорят, что, воодушевленный своими победами, их военачальник Амр хотел начать поход на Ифрикию, то есть на Тунис, но халиф Омар воспротивился этому. Резкое письмо, которое историк Ибн Абд аль-Хакам приписывает халифу, даже если оно не совсем достоверно, тем не менее отражает враждебные чувства, которые арабы IX века испытывали позднее к африканским кампаниям, в ходе которых они сталкивались с множеством засад. «Нет, – ответил Омар Амру, который предлагал идти на Ифрикию, – это не Ифрикия, а коварная страна (аль-муфаррика), которая сбивает с пути и обманывает и на которую никто не пойдет, пока я жив». Ибн Абд аль-Хакам, который добросовестно записывал предания, приводит даже следующий вариант конца фразы: «пока слеза будет увлажнять мои глаза». Оба приведенных разночтения не оставляют никаких сомнений в чувствах, приписываемых халифу.

Набег Ибн Сада. Преемник Омара Осман (644 год) нарушил установившийся порядок и разрешил своему молочному брату Абдаллаху ибн Саду, наместнику Египта, предпринять поход. Возможно, Ибн Сад совершил первый налет в 645 или 646 году, но лишь в 647 году ему удался тот крупный набег, который арабская историография украшает рядом чудесных и романтических событий.

Чтобы отразить нашествие, патриций Григорий сблизился с берберскими племенами и сделал своей стратегической базой укрепленный город Суфетулу (Сбейтлу), не превратив его, однако, в свою столицу. Ибн Сад, который дошел до местности, где позже был построен Кайруан, повернул затем на юго-запад и после нескольких дней подготовки напал на византийскую армию на равнине Сбейтлы, где и разбил ее. Григорий пал на поле боя, возможно, от руки Абдаллаха ибн аз-Зобейра, которому легенда приписывает слишком много заслуг, чтобы это не вызывало подозрений.

Не меньше подозрений вызывают романтические приключения Ямины, дочери патриция. Арабские историки с удовольствием описывают эту прекрасную амазонку, едущую верхом под огромным зонтом из павлиньих перьев или появляющуюся с открытым лицом на вершине башни. Однако та, которую прочили победителю Ибн Саду, досталась по жребию одному из ансаров; она избежала рабства, бросившись со своего верблюда на землю и разбившись насмерть. Эта трагическая история, несомненно вымышленная, убедительно передает, как это отметил Э.-Ф. Готье, тот ужас, какой испытывали греческие аристократы, попадая в руки кочевников.

Поход арабов был вызван жаждой добычи. Ограбление Суфетулы и набеги на юг Бизацены дали богатые трофеи. Тем не менее Ибн Сад мог опасаться контратаки со стороны укрепленных городов севера, осаждать которые он был не в состоянии, и когда византийцы предложили ему огромную контрибуцию, с тем чтобы он оставил Бизацену, он охотно согласился и вернулся в Египет со всеми своими сокровищами. Поход длился всего около года (647–648 год).

Каким бы кратким он ни был, этот поход нанес сильный удар по византийскому господству. В южной Бизацене, разграбленной и опустошенной, берберские племена ускользали из-под власти Карфагена. Смерть патриция еще больше усилила беспорядок и непрерывное соперничество. Но главное, опыт показал арабам слабость сопротивления греков и баснословные выгоды набегов. Были все основания ожидать скорого возвращения захватчика.

Кризис халифата. Тем не менее волнения, последовавшие за убийством Османа, дали Африке 17 лет передышки. Расширение арабской империи поставило проблемы, решение которых неизбежно влекло за собой острые осложнения. Второй халиф, Омар, считал, что сумеет обеспечить сохранение порядка, организовав государственные финансы таким образом, чтобы можно было выдавать победителям денежное вознаграждение, которое и делало бы их послушными его воле. Но этот режим, покоившийся на благорасположении халифа и систематической эксплуатации побежденных, не мог существовать, не вызывая зависти и восстаний. Осман, сохранивший этот режим, несмотря на все его недостатки, пал его жертвой, как и Омар. Новый халиф, Али, хотя и был зятем Мухаммеда, столкнулся с еще большими трудностями. Пока он боролся о мятежом наместника Сирии Муавии, его ловко втянули в разбирательство дела об убийстве Османа, объявили низложенным и вскоре убили (661 год). Не дожидаясь его смерти, Муавия объявил себя халифом (июль 660 года). От него ведет начало династия Омейядов, которая пыталась создать централизованную национальную монархию со столицей в Дамаске.

Египет, служивший базой в походах против Северной Африки, был непосредственно замешан в этих событиях; он поднялся против наместников Османа, заставил Ибн Сада покинуть страну и послал в Медину убийц халифа. Затем он перешел под власть Али, а в 658 году был захвачен войсками Муавии. Политические и религиозные споры, естественно, оттеснили на второй план проекты нападения на Магриб. Новая династия, доверив управление Египтом старому Амру, который не отказался от своих намерений в отношении Ифрикии, вернулась к планам экспансии на запад.

Набег Муавии. Подобно тому как Африка не воспользовалась передышкой, чтобы упорядочить свои дела, Константинополь не воспользовался смертью Григория, чтобы восстановить свою власть. Напротив, император Констант II издал новый эдикт, так называемый «Тип», который, не упоминая ни о монофелитстве, ни о монофелитстве, предусматривал строгие санкции в отношении тех, кто не будет неукоснительно придерживаться прежних символов веры; этот эдикт возбудил негодование православных христиан Африки, столь же покорных папской власти, сколь и враждебных воле императора. Возможно, что узурпатор, по имени Геннадий, воспользовался этим, чтобы создать независимое княжество и в течение нескольких лет управлять им. Однако затем, почувствовав угрозу со стороны соперника, поддерживаемого императором, он вступил в переговоры с мусульманами с целью привлечения их на свою сторону. Когда император восстановил свою власть, у него в руках оказались только лоскутья экзархата, и он был вынужден оставить крепости первой линии, чтобы сосредоточить свои усилия на защите подступов к центральному Тунису.

Все, что писали арабские историки о нападениях на берберские племена в 660–663 годах, нуждается в проверке. В 665 году бывший глава омейядской партии в Египте Муавия ибн Ходайдж вступил по приказу халифа в Бизацену, разбил византийскую армию, высадившуюся в Гадрумете, взял приступом и разграбил крепость Джалула, а затем, нагруженный добычей, вернулся в Египет.

Постоянная оккупация. Окба. Спустя некоторое время Окба ибн Нафи, который уже совершил блистательный набег на Феззан, организовал третью экспедицию, которая отличалась от двух предыдущих тем, что привела к постоянной оккупации страны. На обширной полупустынной равнине в сердце Бизацены он основал в 670 году город Кайруан. Первоначально Окба ибн Нафи якобы очистил местность от диких зверей и пресмыкающихся. По словам историка ан-Нувейри, он говорил: «Я построю город, который будет служить оплотом (Кайруан) ислама до скончания веков».

Оплот, конечно, против византийцев, которые могли использовать прибрежные города для наступления, но главным образом против берберов, которые отныне становились единственным грозным противником. Таким образом, Кайруан не только защищал путь в Египет, который должен был оставаться свободным для снабжения армии и возможного отступления, но противостоял Оресу, ставшему центром сопротивления.

Несмотря на это приобретение, Ифрикия не стала автономной провинцией, а управлялась из Египта. Окба был даже смещен без каких-либо церемоний и заменен Абу-ль-Мухаджиром, клиентом нового наместника. Возможно, что основателя Кайруана упрекали за его чисто военные концепции, за высокомерие в отношении берберских вождей, систематическую резню и столь же опасные, сколь и бесполезные набеги. В противоположность своему предшественнику Абу-ль-Мухаджир начал, кажется, переговоры с вождями племен, чтобы заручиться их поддержкой в борьбе против Византии.

Говорят также, что он дошел до «источников Тлемсена», где разбил и взял в плен могущественного и хитрого Косейлу, владыку племени ауреба. В конечном итоге политика Абу-ль-Мухаджира, менее блестящая, чем политика Окбы, была, очевидно, более плодотворной.

Поход Окбы на запад. Немилость, в которую впал Окба, длилась недолго. В 681 году он получил верховное командование в Африке и тотчас же предпринял поход в Магриб; но за достоверность этих данных ручаться было бы крайне неосторожно.

Чтобы утолить чувство мести, он вел за собой Абу-ль-Мухаджира и Косейлу, закованных в цепи, осыпая берберского вождя оскорблениями, за которые позже жестоко поплатился. Он не пытался осаждать укрепленные города на север от Ореса и, столкнувшись с туземными войсками, поддерживаемыми греческими подразделениями– румийцами – у Багаи и Ламбеза, а затем у Тиарета, пошел прямо на Танжер.

Арабские историки рассказывают, что патриций Юлиан (Илиан), отнюдь не склонный сражаться с ним, встретил его с богатыми подарками. Окба расспрашивал Юлиана о вестготах Испании, румийцах и берберах Магриба. По его указаниям он проник в Сус, где учинил резню и устроил охоту на девушек, призывая бога в свидетели того, что только Атлантический океан помешал ему идти дальше и истреблять неверных.

Все это очень любопытно, и Э.-Ф. Готье даже построил на этом теорию: он считает, что можно провести параллель между легко удавшейся оккупацией Тингитаны и оккупацией Ифрикии, а позднее и Испании. По его мнению, все земли Северной Африки, испытавшие на себе карфагенское влияние, легко примыкали к мусульманам. Однако большинство деталей появляется только у позднейших историков: у Ибн Абд аль-Хакама, да и то еще не во всех преданиях, которые он приводит, находят только упоминание о Сусе (термин весьма неопределенный у позднейших арабских географов, значение которого в VIII веке следовало бы уточнить) и о знаменитом слове Окбы, который остановился на берегу моря (неизвестно какого) и призвал в свидетели бога, что он не может идти дальше. Нет никаких упоминаний о Танжере, никаких подробностей об этом беспримерном набеге на неизвестную страну. Здесь есть о чем задуматься и в чем усомниться. Окба стремился распространить мусульманское владычество на запад и с этой целью вел войну в Оресе. Однако было бы слишком смело утверждать нечто большее. «Если можно рассматривать поход Окбы как действительно имевший место, было бы благоразумно в ожидании доказательств противного ограничить этот поход центральным Алжиром; он, возможно, достиг самое большее нынешней Орании и долины Шелифа» (Р. Бруншвиг).

Сопротивление берберов. Косейла. Если верить авторам, жившим после XI века, и в частности Ибн Халду-ну, который писал в конце XIV века, то можно считать, что личность Косейлы занимает доминирующее положение в истории Северной Африки. Э.-Ф. Готье предполагает даже, что он был королем племени джедар или по крайней мере управлял ауреба, оседлыми бранес, на которых оказала влияние латинская и христианская цивилизация и которые были склонны объединиться с греками против арабов-мусульман. «Победа над Сиди Окбой, – заключает он, – была победой Византии, вероятно, в более значительной степени, чем любая из позднейших побед берберов».

Учитывая малочисленность источников и их неточность, довольно трудно оценить подлинную роль – Косейлы. Однако старинные предания, приводимые Абд аль-Хакамом, позволяют сделать вывод, что он сыграл немаловажную роль в борьбе против Окбы и что ему оказывали поддержку греки Северной Африки. Грекам, не располагавшим достаточными военными силами, чтобы противодействовать мусульманам, видимо, удалось поднять берберов, несмотря на весь их партикуляризм, против захватчика. Не обладая военной силой, византийцы пользовались еще политическим влиянием, по крайней мере на востоке Магриба. Неизвестно, были ли Косейла и его люди мусульманами, как уверяют позднейшие историки, или же они все еще исповедовали христианство. Было бы неосторожно высказываться по этому поводу более определенно.

Известно, что по возвращении из похода на запад Окба встретил в районе Бискры многочисленные войска берберов и византийцев. Возможно, что он недостаточно крепко держал в руках свои войска, нагруженные добычей, во всяком случае в Тубунах (Тобна) он разделил свою армию на несколько частей и во главе небольшого отряда двинулся по дороге к югу от Ореса. Косейла, который где-то украдкой покинул Окбу, собрал воедино берберские племена и греческие контингенты, окружил его на границе пустыни близ Табудеоса (Тахуда, при выходе из уэда аль-Абиод) и убил вместе с 300 всадниками (683 год). Известно, что тело Окбы покоится в мечети оазиса, который носит его имя (Сиди-Окба) в 5 км к югу от Тахуды. Над его могилой воздвигнута скромная кубба – место паломничества потомков тех, кто участвовал в его убийстве.

Эта победа казалась решающей: политика Окбы привела к полному краху; под общим натиском берберов и греков арабы оставили все земли, завоеванные ими, за пределами Барки. Заняв Кайруан, Косейла на три года стал подлинным главой Ифрикии и Восточного Магриба. Обращенные в ислам берберы поспешили отречься от новой веры, как они это делали, по словам Ибн Халдуна, довольно часто (до 12 раз за 70 лет). Казалось, что Африка желала сохранить свою независимость под властью берберского вождя, сплотившись вокруг Ореса, где билось сердце берберского сопротивления.