Текст книги "История Северной Африки (Тунис, Алжир, Марокко). Том 2. От арабского завоевания до 1830 года"

Автор книги: Шарль-Андре Жюльен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 29 страниц)

Действительно, если не считать восстания Бану Ганийя, которое было быстро подавлено, по крайней мере на некоторое время, правление аль-Мансура было очень спокойным: ни восстаний племен даже тогда, когда альморавиды пытались восстановить свою власть; почти никаких семейных историй; никакого противодействия со стороны альмохадских шейхов, которые, кажется, признали как совершившийся факт верховенство Муминидов. В стране царствовал мир; это было время, когда женщина могла «пройти от Барки до уэда Нун, не встретив никого, кто бы обидел ее или хотя бы заговорил с ней».

Это было также время расцвета альмохадского зодчества, который начался еще при Абд аль-Мумине. Тогда начали или закончили строительство многих больших мечетей. Вокруг крепости Рибат аль-Фатх поднялся новый город гигантских размеров. В Марракеше было построено несколько общественно полезных сооружений: водопровод для питьевой воды, госпиталь, дороги. Наконец, государь, человек весьма просвещенный, которого тянуло к интеллектуальной жизни, создал при дворе кружок поэтов, ученых и философов, где появлялся Аверроэс до того, как на время впал в немилость.

Одновременно с расцветом в альмохадской империи происходили глубокие перемены, ускорившие ее гибель. Об этом, к сожалению, мы имеем только отрывочные сведения, не всегда точные и сводящиеся в общем и целом скорее к предположениям, чем к несомненным выводам. Тем не менее вполне достоверно, что при Якубе аль-Мансуре альмохадское учение, которое при его отце и деде постепенно «догматизировалось», другими словами, теряло свою жизненность, вновь стало предметом серьезной заботы и снова окрепло. Евреям было приказано носить особую одежду; маликиты подвергались преследованиям, а их книги сжигались (аль-Марракуши приводит список маликитских работ, которые на его глазах сжигались в Фесе); философы испытывали тревогу и беспокойство. Более того, халиф ратовал за возврат к двум основным источникам – Корану и Преданию – при исключении всех других, то есть, подчеркивает аль-Марракуши, при исключении самого махди. Позднее в письме, которое цитируется в анонимной хронике «Аль-Хуляль аль-мавшийя», альмохадский халиф аль-Мамун утверждал даже, что аль-Мансур в глубине души и совести отвергал учение Ибн Тумарта и что, если бы не его внезапная смерть, он, без сомнения, высказал бы свои взгляды публично. Вообще здесь много неясностей, и категорические утверждения были бы неуместны; тем не менее можно думать, что в последние годы правления аль-Мансура в Марракеше царило известное беспокойство и что теоретические основы альмохадского движения более или менее открыто ставились под сомнение.

Халиф ан-Насир. Наследник аль-Мансура был не из тех, кто мог внести успокоение при столь серьезных обстоятельствах. Среди довольно условных портретов, которые обычно дают своим государям магрибские хроники, портрет Мухаммеда ан-Насира (1199–1214 годы), данный аль-Марракуши, поражает своей удивительно ясной обрисовкой образа. Вот как он описывает этого восемнадцатилетнего монарха: «…Он часто опускал глаза и был очень молчалив, главным образом из-за дефекта речи, которым страдал; он был непроницаем, но вместе с тем мягок, храбр, «о не склонен к пролитию крови и едва ли стремился совершить что-либо помимо того, что хорошо изучил…» К этому можно добавить следующее замечание из «Киртас»: «Он не способен был доводить дело до конца, не прилагая больших усилий, и один руководил своим государством, полагаясь только на собственное разумение». И вот этот-то робкий и одинокий молодой человек получил в свое распоряжение огромную империю, не столь прочную и сплоченную, как это могло показаться на первый взгляд.

Покорение Ифрикии и правление Абу Мухаммеда ибн Хафса. Победа при Аларкосе ослабила на время сопротивление христиан. Халиф ан-Насир воспользовался этим, чтобы сосредоточить свои усилия против альморавидов восточной Берберии, тирания которых тяготила население. Его флот снова взял Тунис, а его армия вошла в Гафсу, затем в Махдию. Яхья, побежденный в ожесточенной битве, бежал в пустыню.

Ан-Насир считал, что Ифрикия выдержит новые альморавидские нападения только в том случае, если она будет находиться в сильных руках. С этой целью он выбрал наместника, которого хотел сделать настоящим вице-королем, не из своей семьи, а поручил этот пост шейху Абу Мухаммеду, не имевшему себе равных после двойного триумфа – над Альфонсом Кастильским и над Яхьей. Это назначение приобретало особую важность в связи с тем, что Абу Мухаммед был сыном того самого Абу Хафса, лояльность которого позволила Абд аль-Мумину стать халифом. По утверждению одного арабского автора, чтобы сломить сопротивление шейха, ан-Насир заявил ему, что считает его равным себе и согласен в случае необходимости уступить ему свое место в Марракеше. Само собой разумеется, что влияние Хафсидов на общину оставалось довольно сильным, если халиф сохранял за ними привилегированное положение в империи.

Пост, доверенный Абу Мухаммеду, был далеко не синекурой. Ему приходилось бороться против беспрестанных мятежей, вызываемых необычайной активностью Яхьи, противопоставляя арабам альморавидской армии арабов из соперничающих с ними племен. Победа, которую он одержал при поддержке бану сулейм у Шебру (близ Тебессы), отбросила Яхью в Средний Магриб, где арабы его армии и зената, освободившиеся от санхаджийского засилья, сообща опустошили страну, которая от этого уже не оправилась. «Очаги там погашены, отмечал два века спустя Ибн Халдун, – и не слышно пения петухов». Свою последнюю ставку в этой игре случайностей Яхья сделал уже не в Берберии, а в Триполитании, куда загнал его Абу Мухаммед. За Яхью стояли шейхи арабских племен, которым энергичное правительство Ифрикии рискнуло запретить доступ к пастбищам и не давало возможности грабить. Битва в Джебель-Нефусе была одним из самых значительных «дней арабов» в Берберии. В качестве залога своей победы кочевники альморавидской армии взяли с собой в сражение свои семьи и свое имущество. Они потеряли все и были вынуждены в беспорядке бежать на юг (1209 год). Однако на этом карьера Яхьи не кончилась. Изгнанный из Ифрикии и Триполитании, он сумел отнять у своего бывшего союзника Каракуша, которого он распял на кресте, Ваддан (в оазисе Джофра) и соседние с ним оазисы (1212 год). Там он выжидал часа, когда снова сможет появиться в Магрибе, доступ в который был ему прегражден Абу Мухаммедом.

Итак, отныне Ифрикия была избавлена от альморавидской опасности, но ценой почти полной независимости, предоставленной ее наместнику. Становилось все более и более ясным, что эта провинция была слишком удалена от Марракеша и имела слишком много своеобразия в управлении, чтобы власть халифа могла быть там эффективной. С другой стороны, назначение одного из Хафсидов в Тунис доказывает, что престиж альмохадских шейхов по-прежнему оставался довольно значительным и, без сомнения, усиливался в той мере, в какой это позволяла бесцветная личность халифа.

Лас Навас де Толоса. В борьбе против альморавидов халиф целиком полагался на хафсидского шейха, тем более что испанские дела поглощали все его внимание. Альфонс готовился к реваншу за Аларкос, призвав на помощь всех государей Испании, короля Португалии и даже папу, который проповедовал крестовый поход против альмохадов. Со всех сторон съезжались рыцари и искатели приключений. Ан-Насир счел положение достаточно серьезным, чтобы покинуть Марракеш и принять командование армией (февраль 1211 года). Кампания была длительной и кончилась катастрофой. Сильная христианская армия, в которой была представлена вся Испания, кроме Леона, перешла Сьерра-Морену и 16 июля 1212 года нанесла решающее поражение альмохадам при аль-Окабе (Лас Навас де Толоса). Только чума остановила триумфальное шествие христиан на юг. Ответные действия, предпринятые альмохадским полководцем Абу Саидом, сначала довольно успешные, закончились новым поражением (1213 год). На следующий год, когда Альфонс умер, уже начался развал мусульманских владений в Испании.

Развал империи. Халифу было не под силу справиться со столь серьезным положением. Он вернулся в Марокко, чтобы отречься в пользу своего сына Юсефа аль-Мустансира, и умер при обстоятельствах, оставшихся довольно темными, поскольку в хрониках о них рассказывается по-разному (декабрь 1213 или январь 1214 года). Аль-Мустансир (1214–1224 годы), которому было всего шестнадцать лет и который думал только о развлечениях, получил тяжелое наследство. Если в отношении защиты Ифрикии он мог положиться на Абу Мухаммеда, то Средний Магриб, предоставленный зената, ускользал из-под его контроля. Даже в Марокко племена бану мерин, подчинявшиеся до этого альмохадским властям, стали посылать разбойничьи шайки вплоть до самого Телля. Положение стало еще более серьезным после смерти Абу Мухаммеда (1222 год). Правительственный совет назначил преемником его сына; однако халиф, которого беспокоила независимость Хафсидов, отозвал его и заменил бездарным наместником. Яхья воспользовался этим, чтобы вновь появиться в Среднем Магрибе, где он вел войну в течение десяти лет, пока не стал просто главой банды (1226–1237 годы).

Последние годы монархии (1224–1269 годы) были омрачены соперничеством между потомками Абд аль-Мумина и шейхами, которые во имя традиций настаивали на том, чтобы новый халиф представлялся им для получения от них инвеституры (байат аль-хасса – провозглашение избранными). Следует также подчеркнуть участившиеся случаи вмешательства в дела страны арабских племен, поселившихся в Марокко, которые по просьбе различных претендентов вступали, часто не стремясь к этому, в политическую игру, и так довольно запутанную в те времена. Таким образом, эти арабы, жившие в Марокко каких-нибудь три четверти века, мало-помалу превратились в подчас решающую политическую силу и оставались таковой вплоть до начала XX века.

Абу Мухаммед Абд аль-Вахид был задушен (1224 год), а его преемник аль-Адиль утоплен в дворцовом бассейне (1227 год). После этого оказалось два претендента на халифат: аль-Мамун, брат аль-Адиля, в Андалусии и Яхья ибн ан-Насир, кандидат шейхов, в Марракеше. Начавшаяся гражданская война позволила христианам вмешаться в дела Магриба… Король Фернандо III предоставил аль-Мамуну двенадцать тысяч всадников, чтобы захватить Марракеш (1230 год). Победа аль-Мамуна ознаменовала начало жестокой реакции, направленной против альмохадов. Он уничтожал шейхов и их семьи, принял ряд политических мер, противоположных тем, которые принимались его предшественниками, и с высокой кафедры касбы отрекся ради суннизма от учения махди, самую память о котором предал проклятию.

В уплату за долг он разрешил королю Кастилии построить церковь богоматери, где христиане могли публично отправлять свой религиозный культ. Эта церковь была разрушена в 1232 году, но Марракешское епископство существовало вплоть до XIV века, пока там находились христианские войска, которые сохраняли за собой право совершать богослужение, по крайней мере в частном порядке. Аль-Мамун обязался даже препятствовать находившимся на его службе христианам отрекаться от своей веры и в то же время обязался мириться с обращениями в христианство, которые могли бы произойти на его землях. До чего же докатилось альмохадское государство после 1228 года, если его правитель мог принять подобные условия!

Фернандо III извлек еще одну выгоду из этого кризиса. Когда он стал общим государем Кастилии и Леона, перед ним находилось уже не единое альмохадское государство, а мелкие мусульманские королевства Валенсии, Мурсии и Архоны (к северо-западу от Хаэна близ Андухара). Наиболее значительный из трех королей, король Мурсии, который властвовал на всем Юго-Востоке (от Аликанте до Альхамы), объявил себя вассалом Фернандо III (1241 год), а король Архоны, столицей которого стала Гранада, просил его о союзе (1246 год). Два года спустя в результате взятия Севильи Фернандо распространил свою власть на всю мусульманскую Испанию, за исключением Гранадского королевства, где Насриды, кое-как просуществовав два с половиной века, дали возможность андалусской цивилизации сверкнуть в последний раз. Он умер в то время, когда готовилась высадка в Марокко (1252 год). С его смертью закончился героический период реконкисты – отвоевания мусульманских земель Испании.

В Берберии власть альмохадов испытала не менее сильные удары. Яхья использовал отсутствие халифа, задержанного осадой Сеуты, и оппозицию, вызванную его альмохадской политикой, чтобы вернуть Марракеш. Аль-Мамун умер на обратном пути (1232 год). Борьбу против Яхьи пришлось продолжать его юному сыну ар-Рашиду (1232–1242 годы), который овладел своей столицей лишь после того, как его соперник был убит.

Единство империи, уже подорванное неудачами в Испании, не выдержало дворцовых революций. Эмир Тлемсена Ягморасан ибн Зайян провозгласил свою независимость и создал зенатское государство Абдальвадидов (1235–1236 год). В Ифрикии наместник из рода Хафсидов Абу Закария порвал с халифом (1228 год), затем принял титул эмира и сделал Тунис своей столицей (1236–1237 год).

Однако Севилья признала ар-Рашида в качестве халифа в 1238 году, а несколько месяцев спустя Ибн аль-Ахмар из династии гранадских Насридов вел переговоры с правителем Марракеша; эти факты свидетельствуют о полнейшей неразберихе, которая царила во всем том, что было альмохадской империей. При ас-Саиде (1242–1248 годы) положение еще более осложнилось: Хафсиды расширили свои завоевания вплоть до Тлемсена, тогда как Мериниды просачивались к Мекнесу и взимали налоги повсюду, где только водворялись Тогда ас-Саид сделал последнее огромное усилие, пытаясь восстановить целостность альмохадской империи по крайней мере в Магрибе. Решив дойти до Туниса, он вынудил Меринидов вступить в переговоры и даже предоставить в его распоряжение символический контингент войск; оставалось, кажется, лишь поскорее справиться с Абдальвадидами, как вдруг он попал в засаду и был убит. Армия тотчас же отхлынула обратно к Марокко. Мериниды ждали ее между Мулуей и Герсифом. Тут они уничтожили ее и вскоре после этого захватили Фес. От власти альмохадов остался только призрак.

Омару аль-Мортаде (1248–1266 годы), территория которого на севере ограничивалась Умм ар-Рбией, пришлось согласиться на уплату дани, чтобы спасти Марракеш (12,62 год). В час опасности альмохады ослабляли свои позиции еще и семейными распрями. Двоюродный брат аль-Мортады Абу Даббус перешел на сторону врага, сверг халифа и занял его место (1266 год). И вот тогда-то Меринид, который счел это предательством со стороны союзника, положил конец альмохадской династии, захватив Марракеш (сентябрь 1269 года).

IV. Альмохадская цивилизация

Халифы. Альмохадское господство, казалось, предвещало трудные времена для цивилизации. Махди не терпел никаких отступлений в делах веры, осуждал роскошь в одежде и изгонял из обихода музыкальные инструменты. В «Киртас» утверждается, что как только Абд аль-Мумин вошел в Фес, он приказал замазать известью резьбу и позолоту Большой мечети. Возможно, что первые альмохады осуждали украшательство зданий, которое претило их суровости. И тем не менее, если такие чувства и существовали, они быстро растаяли при соприкосновении с необходимостью упрочить власть и особенно при контакте с андалусской средой. При Абд аль-Мумине было построено несколько обильно украшенных мечетей, в том числе две Кутубии (первая из которых была разрушена по его приказу из-за ошибки при планировке) и мечеть в Тинмеле. На склоне своих дней, будучи уже на испанской земле, Абд аль-Мумин «приглашал поэтов, которых до этого он никогда не принимал даже по их просьбе».

Начиная с Абу Якуба, невозможно отделить Испанию от Магриба, или, вернее, Магриб от Испании, которая стала объектом нежной любви халифов. Сын Абд аль-Мумина отбросил всякое пуританство. Ему больше нравилась Севилья – столица наслаждений, чем Кордова – интеллектуальная метрополия. Однако он не презирал культуры. При первом же свидании с Ибн Рушдом (Аверроэсом) он поразил его своей эрудицией в области философии и находил такое удовольствие в общении с Ибн Туфейлем, что, как рассказывает один из учеников ученого, «оставался с щим во дворце дни и ночи, никуда не выходя». Он вел строительство Большой мечети в Севилье, заложил фундамент ее минарета, знаменитой Хиральды, и составил план касбы Марракеша, дворец и стены которой были им построены, но не сохранились до наших дней.

^{План мечети в Тинмеле (по H. Terrasse, «L'art hispano-mauresque des origines au XIIIe siecles, табл. 50, стр. 305). В глаза бросаются симметрия и прекрасная композиция здания}

Аль-Мансур, как и его отец, был воспитан на андалусской культуре. Это был не только полководец, но и строитель, автор проекта мечети Марракешской касбы, Хиральды, ансамбля монументальных стен и ворот Рабата и, наконец, оставшейся недостроенной гигантской мечети Хасана в Рабате. Благодаря альмохадским халифам испано-мавританское искусство широко распространилось в Берберии. Что касается берберов и арабов, которые стояли гарнизонами в городах Испании, они тем более ощущали на себе андалусские влияния.

Хозяйственная деятельность. Андалусская цивилизация становилась тем более блестящей, что совпадала по времени с восстановлением порядка, внесенного альмохадами в деятельность государственной власти. Халифы положили конец финансовой неразберихе удельных королевств и покровительствовали земледелию «благословенной страны», как назвал ее один арабский писатель XII века. Промышленность и ремесла по-прежнему процветали. В Хаэне торговали шелковичными червями; в Аликанте существовали судостроительные верфи; в Альмерии работали восемьсот шелкоткацких станков, здесь же изготовляли медные и железные инструменты. Эта промышленная деятельность не могла не оказать влияния и на Магриб. Сеута, так же как и Хатива, славилась своим производством бумаги, называемой «себти»; в Фесе также работали бумагоделательные мастерские.

Торговля была очень оживленной. В Аликанте, Альмерии, Кордове находились прославленные рынки. Испания вывозила, главным образом в Марокко, лес, а также зерно, промышленные изделия, ткани, восточные товары. Альмохады перестроили монетную систему, установленную альморавидами. Вместо того чтобы заключать надпись на динарах в круг, они стали частично ограничивать ее квадратом и приняли за единицу своей системы «двойной динар», который лучше соответствовал античному динару.

Магриб торговал не только с Испанией. Тунис, Бужи, Константина, Оран, Тлемсен, Сеута (в 1236 году в Сеуте существовал марсельский фундук – fundicum marcilliense) обменивались товарами с Пизой, Генуей, Венецией, Марселем. Источники, обработанные А. Е. Сайу, осветили порядок и методы ведения дел, которым следовали купцы Ифрикии, поддерживая деловые отношения с христианами.

Во времена альмохадов мусульмане, первыми разработавшие формы своей торговли в соответствии с потребностями международного обмена, усовершенствовали свои методы, которые перенимали у них и христиане. Несмотря на различия в религии, несмотря даже на развитие пиратства, которое не поддавалось контролю африканских государей, связи и обмен между христианами и мусульманами непрерывно развивались. В XII и в начале XIII века христианские купцы не только приезжали заключать сделки в Тунис, но и оставались там на жительство. Они покупали в Магрибе шкуры овец и коз, а также воск и продавали там ткани, восточные товары и даже вина.

Самыми активными были пизанцы, которым удалось добиться, заключив некое подобие договора, гарантий для себя и своих товаров (1157 год). Для хранения товаров им был выделен фундук, а по отношению к ним самим старались избегать какой-либо бесцеремонности. В самом начале XIII века купцы Туниса обратились с дружественными и настойчивыми письмами к одному пизанцу, который покинул их город вследствие наложения ареста на его товары, и старались успокоить его. «Возвращайся без всяких колебаний, – настаивал драгоман, – ты везде найдешь прекрасный прием, так же как и все твои спутники. Товары стоят дешево, и ты сможешь закупить все, что тебе нужно». А кожевник-мусульманин добавлял: «Здесь спокойствие, и дела в хорошем состоянии, даже лучше, чем во время твоего отъезда. Вы будете приняты, и с вами будут обращаться здесь так же хорошо, как и прежде». Эти письма свидетельствуют о личных дружественных связях между купцами Пизы и Туниса. Поэтому пизанцы вели в Ифрикии значительные торговые операции. Они обменивали свои товары, главным образом зерно, на шерсть, кожи, квасцы и воск. Мусульмане настолько доверяли им, что иногда даже предоставляли кредит.

Генуэзцы и марсельцы вели дела, как это было принято среди европейского купечества: обычные ссуды, теоретически без процентов; морские ссуды, при которых допускалось высокое вознаграждение, так как риск, связанный с морем, относился за счет заимодавца; договоры «commenda», в силу которых заимодавец участвовал в прибылях купца; «societas», когда прибыли распределялись между трудом и капиталами, вносимыми членами товарищества. Генуэзцы первыми ввели практику векселей при сделках с Тунисом. Марсельцы вкладывали значительные капиталы в торговлю и транспорт. Двадцать контрактов, подписанных купцами-капиталистами Мандуэля (между 1212 и 1246 годами), свидетельствуют о том, что последние при посредничестве евреев продавали в Бужи, Сеуте, Оране и Тлемсене арабские монеты (мийарес или полудирхемы), которые они чеканили, в частности в Монпелье, для экспорта. Что касается венецианцев, то они заняли значительное место в торговле с Тунисом только при Хафсидах.

Армия и флот. Для обеспечения своей власти в Берберки, и особенно в Испании, альмохады имели хорошо организованную армию, которую они рекрутировали первоначально среди берберских племен, а позднее среди кочевых арабов; в ней фигурировали даже тюркские контингенты, взятые в плен в ходе борьбы против Каракуша, и христианские наемники. По мере того как удельный вес этих чужеземцев увеличивался, а численность масмудийских контингентов уменьшалась, альмохадская армия теряла свой первоначальный дух – мы бы сказали, свой национальный характер – и становилась профессиональной армией. Большое значение имела гвардия халифа. Правоверные, которые окружали его шатер, должны были умереть, но никого не подпускать к нему. Войска наступали последовательными волнами с пиками, мечами, стрелами и пращами. Против крепостных стен применялись осадные башни, иногда в шесть этажей.

Когда альмохады заняли Кадис, они получили в свое распоряжение могущественный флот Меймунидов. Бербер Юсеф, который служил на кораблях короля Сицилии Рожера II, а затем был назначен Абу Якубом адмиралом, превратил эскадру халифа в самую могущественную на Средиземном море. Не случайно в 1190 году Саладин просил его помощи, чтобы остановить христианских королей на пути в Сирию, но, несомненно, ничего не добился, так как, будучи заодно с Каракушем, он вряд ли снискал благосклонность Абу Якуба.

Благодаря могуществу альмохадской империи, ее богатствам, славе ее армии и флота, халифы пользовались значительным престижем. Один арабский писатель утверждает даже, что мусульмане Каира и Александрии надеялись, что Абу Якуб завоюет Египет. Да и демарш Саладина свидетельствует по меньшей мере о том, что он рассматривал повелителя Магриба как наиболее способного выступить за поруганный ислам.

Философия Ибн Туфейля и Ибн Рушда. Испано-мавританская культура еще выше подняла престиж альмохадов во всем мусульманском мире. Два наиболее крупных арабских философа XII века были близкими друзьями халифов. Ибн Туфейль (1110–1185 годы) был (в Сеуте и Танжере) секретарем одного из сыновей Абд аль-Мумина, затем стал личным врачом Абу Якуба, который часто обращался к нему за советами. Ибн Рушд (Аверроэс, 1126–1198 годы) сменил Ибн Туфейля возле халифа и познал немилость, впрочем непродолжительную, лишь при аль-Мансуре. Оба они оказали на средневековую философию влияние, которое распространилось даже на христианский мир. Еще Лейбниц высоко ценил философский роман Ибн Туфейля «Живой, сын Бодрствующего» (Хайй ибн Якзан), он читал его в латинском переводе Покока. В этом романе описывается, как ребенок, живущий в одиночестве на пустынном острове, поднимается от чувственного познания, благодаря которому ему удается получить ряд практических навыков, до абстрактных понятий, затем до представлений о мироздании: о небе, которое он представляет себе в виде сферы, и мире – в виде огромного животного, и, наконец, до понятия бога, всемогущего, мудрого, всеведущего и милосердного, качества которого вытекают из изучения свойств природы. Попытка проповедовать философию, предпринятая Живым в соседней стране, ни к чему не привела, и Хайй с примкнувшим к нему благочестивым сектантом возвращается на свой остров, чтобы посвятить себя чистому созерцанию, оставив народу образы и символы. Так Ибн Туфейль определял место, занимаемое соответственно мистикой и религией.

По совету Ибн Туфейля Ибн Рушд начал работу над комментарием к греческим философам, переводы которых показались халифу неясными. Не все его работы дошли до нас на арабском языке; некоторые из них известны только в переводе на еврейский или латинский язык, другие утеряны. Он был скорее аналитиком и комментатором, чем оригинальным философом. Его тройной комментарий к Аристотелю, приспособленный к трем ступеням обучения, имел большое значение. С философской точки зрения Ибн Рушд отходил от Авиценны и Ибн Баджжи только по второстепенным вопросам. В основном он был индивидуален по двум пунктам: в своей теории образования субстанциальных форм, направленной против Авиценны, и в своей теории интеллекта, которая отвергала толкование Александра Афродизского. Ибн Рушд много занимался вопросом об отношениях между научным разумом и верой, считая, что они должны совпадать. И то и другое – лишь этапы развития мысли. Толпе надлежит придерживаться буквального смысла; интерпретация же является делом философа, открывающего истины, познание которых и есть культ бога. Понятно, что эта синкретическая философия, допускающая, что одна и та же истина может представать в различных формах, беспокоила профессиональных богословов и могла навлечь на ее автора подозрение в ереси.

Музыка. Андалусско-магрибское общество, в котором жили Ибн Туфейль и Ибн Рушд, интересовалось не только философией, но также музыкой и другими искусствами. Созданная на Востоке теория музыки проникла через Магриб в Испанию, где сохранялась почти в полной неприкосновенности. По словам Аверроэса, музыка «страстно культивировалась» в основном в Севилье. Философы спорили о музыкальной эстетике, о влиянии звуков на душу человека и их выразительной силе. Аверроэс отвергал жалобные и устрашающие мелодии, рабское подражание чему-то иррациональному и недостойному человека, как, например, крикам животных и природным шумам, из-за их вредного влияния на слушателей. С его точки зрения основная цель музыки была этического порядка: побуждать человека к стойкости и воздержанию. Поэтому он пренебрежительно относился к арабским мелодиям, пользовавшимся большим успехом в городах как Магриба, так и Андалусии. Даже в наше время в Берберии много любителей «гранадской музыки», считающейся самой изящной и выразительной. Эта музыка была искусством горожан. Сельские жители Берберии сохранили свою песню с ясно выраженной мелодической линией, с резкими и простыми звуками, которая могла также исполняться на примитивной флейте или гайте – разновидности волынки с деревянным подвижным язычком.

Архитектура. Зодчество также было искусством города. Подобно архитектуре альморавидов, альмохадская архитектура имела династический характер и полностью расцвела, как только Абд аль-Мумин установил свою власть на Дальнем Магрибе. Это был прекраснейший период в истории мусульманского искусства на Западе.

Абд аль-Мумин воздавал хвалу богу, воздвигая мечети в Тазе, Марракеше, где удалось восстановить план первой Кутубии, ныне не существующей, фундамент которой недавно был обнаружен, и в Тинмеле, в память о махди, где испано-мавританские традиции сочетаются с восточными мотивами и местными влияниями. Он построил также крепость Рибат аль-Фатх, которая занимала место нынешней касбы Удайя в Рабате. Его сын Абу Якуб построил Большую мечеть в Севилье и касбу Марракеша. Якуб аль-Мансур возглавлял, согласно преданию, первую очередь работ по возведению мечети Хасана в Рабате, строительство мечети в касбе Марракеша и завершение строительства Хиральды в Севилье и минарета Кутубии. Мечеть Хасана была грандиозным сооружением; она занимала огромное пространство длиной 183,1 м и шириной 139,4 м и имела шестнадцать дверей. Еще и поныне существует минарет из розового камня, который возвышался в середине фасада.

Из альмохадских минаретов, квадратных в плане и увенчанных центральным фонарем, полностью сохранился только минарет Кутубии. Он состоит из расположенных в шести этажах залов с разнообразными, в зависимости от вкуса архитектора, системами сводов. Фонарь, самая настоящая башенка, покрыт ребристым куполом, над которым возвышаются три шара из золоченой меди. Общая высота сооружения превышает 67 метров.

Ничего не осталось ни от альмохадских дворцов, ни от большого госпиталя в Марракеше, построенного с необычайной роскошью аль-Мансуром – самым знаменитым строителем в династии. Этот халиф воздвиг многочисленные укрепления, и прежде всего цитадель и город Рабат. Огромная глинобитная крепостная стена с воротами, самыми замечательными из которых и лучше всего сохранившимися являются ворота Баб ар-Руах, тянулась на 5,5 километра. Обширный ансамбль военных построек, составляющих «лагерь победы» (рибат аль фатх) и ставших касбой Удайя, был предназначен для наблюдения за устьем Бу Peгpeгa и должен был служить местом сосредоточения экспедиционных сил для походов в Андалусию. Великолепные ворота цитадели из камня охристо-красных тонов представляют собой стрельчатую подковообразную арку и замыкают три квадратных зала. В Марракеше, где альмохады построили глинобитные крепостные стены с квадратными башнями по бокам, ворота Баб Агенау своим величием напоминают ворота Удайя. Халифы построили также крепостные стены Фес аль-Бали, сохранившиеся главным образом в северной части нижнего города.

^{План мечети Кутубия в Марракеше (по H. Terrasse, «L'art hispano-mauresque des origines au XIIIe siecle», табл. 51, стр. 308). Общая композиция та же, что и для мечети в Тинмеле, однако план стал уже богаче и сложнее}

Орнаментика альмохадов резко отличается от орнаментики альморавидов стремлением к плавности и легкости. Растительный орнамент получает новое развитие и выводит свою окончательную форму из пальмовой ветви. «Каждый лист отделан по-своему, а его контуры очерчены с большой тщательностью. Формы становятся более плотными, листья, толстые и как бы мускулистые, переплетаются и изгибаются в мощном движении. Новая форма листа заимствована у восточного искусства Ифрикии: пальмовые ветви как бы выходят из идущих одна за другой чашечек. В лепной гипсовой отделке плоскости листьев пересекаются тенями, а в решетчатом орнаменте появляется гладкий пальмовый лист без каких-либо деталей, отвлекающих взгляд от четких завитков лопастей» (А. Террас и Ж. Эно). Геометрический орнамент так же изящен и смел, но никогда не бывает усложненным. «Многолопастные арки, внешние поверхности которых часто образованы из тонких переплетений нескольких ветвей, со своими мощными изгибами и длинными остриями представляют единственное в своем роде сочетание изящества и силы. В бордюрах принцип переплетения доходит до крайних пределов, переплетенные узоры покрывают грани минаретов» (А. Террас и Ж. Эно). Художники-колористы XII века покрывали минареты многоцветной мозаикой из фаянса (зеллидж). Изразцы бирюзового цвета, подобно блестящим на солнце драгоценностями, венчают минарет Кутубии.