Текст книги "История Северной Африки (Тунис, Алжир, Марокко). Том 2. От арабского завоевания до 1830 года"

Автор книги: Шарль-Андре Жюльен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 29 страниц)

Заключение. Сама по себе династия Ваттасидов не имела большого значения: ее представители только продолжали, ничего не меняя, политику Меринидов; они, правда, пытались, особенно вначале, бороться против португальских захватчиков, но иногда, не видя другого выхода, шли на переговоры с ними. Дело в том, что они взяли в свои руки страну, находившуюся в состоянии полнейшего разложения, от которой у них осталась только северная часть Марокко, от Умм ар-Рбии до Танжера, страну, слишком привыкшую к анархии, чтобы легко склониться перед властью, которая не несла ничего нового.

Но во второй половине XV века и первой половине XVI века династия была уже не одна в игре; рядом с ней, а затем и против нее в Марокко появились другие силы. Если правительство оказалось неспособным эффективно противостоять португальскому засилью, то марокканские массы не мирились с господством неверных. Движимые сложным чувством – оскорбленной религиозностью и одновременно ксенофобией, они пытались повсюду, где это было возможно, чинить препятствия чужеземцам. Так было на севере по соседству с Сеутой и Танжером, затем на равнинах Суса вплоть до оазисов Дра, когда португальцы основали Санта-Крус-Агадир.

Инстинктивная реакция марокканского народа приняла совершенно естественно религиозную форму: братства, марабуты, шерифы группировали вокруг себя сторонников, желавших одновременно изучать свою религию и защищать ее. В течение почти ста лет эти рассеянные силы действовали беспорядочно и фрагментарно. Наконец саадийским шерифам удалось на некоторое время объединить Марокко вокруг себя. Это политикорелигиозное брожение, со всеми его последствиями, сохранившимися до наших дней, составляет отличительную черту ваттасидского периода и придает ему большое значение.

Глава V.
Шерифская империя (1553–1830 годы)

I. Саадийская династия

История шерифских династий. В нашем распоряжении почти нет марокканских архивов, позволяющих изучать историю Саадийской и Алавитской династий; поэтому приходится обращаться к христианским источникам и к хроникам на арабском языке. Поиски, предпринятые полковником А. де Кастри в европейских библиотеках и архивах, позволили составить большой свод – «Sources inedites de l'Histoire du Maroc». Двадцать толстых томов, содержащих самые разнообразные документы и источники, дают в распоряжение историков секретные договоры, переписку послов или купцов, мемуары, контракты на фрахт, материалы торговых товариществ, рассказы путешественников, уже публиковавшиеся, но ставшие библиографической редкостью. Де Кастри снабдил их критическими предисловиями и ценными примечаниями. Этот значительный труд, который был продолжен П. де Сенивалем, а после его смерти Р. Рикаром, обновляет наши знания о шерифском Марокко.

Европейские источники тем более полезны, что туземные хроники, как правило, нуждаются в проверке. До XV века Марокко знало только педантичных грамматистов или ревностных богословов. Упорное сопротивление чужеземцам имело следствием создание национальной историографии. В своем капитальном труде «Les historiens des Chorfa» Леви-Провансаль дал ей правильную оценку, которой и следует придерживаться. Одно лишь перечисление фактов, без установления их соотносительной ценности и без пронизывающей их общей идеи. Панегирики и памфлеты в равной степени сомнительные. Плагиаты в высшей степени беззастенчивые. Историки, которых отдельные лица интересовали больше, чем события, были прежде всего официальными биографами; они видели только государя, его двор и его столицу. Ничего из того, что является стержнем марокканской истории с XVI века, в частности борьба центральной власти против религиозных вождей, не проскальзывает в их трудах.

Саадийская династия имела двух крупных историков: аль-Фиштали (1549–1621 годы) – государственного секретаря, ведавшего корреспонденцией, поэта-лауреата и историографа при аль-Мансуре, труды которого не сохранились, и аль-Ифрани (умер где-то в середине XVIII века), который, желая досадить султану Мулай Исмаилу, написал «Историю Саадийской династии в Марокко» («Нузхат аль-Хади»), восхвалявшую свергнутую династию. Этот труд и поныне является лучшим туземным источником. Среди всех алавитских историков выделяется аз-Зайяни (1734–1833 годы?), чистокровный бербер и замечательный политический деятель; в течение своей беспокойной жизни, заполненной почестями, падениями, многочисленными дипломатическими поручениями и заданиями, он написал несколько трудов, в том числе всеобщую историю от сотворения мира и историю алавитской династии, которая служила источником заимствований для его многочисленных преемников. Ему же мы обязаны очень интересной главой о саадийской династии, отрывок из которой был опубликован Леви-Провансалем на арабском языке в его «Extraits des historiens arabes du Maroc». В XIX веке один чиновник махзена ан-Насири составил всеобщую историю, не отличающуюся особой оригинальностью («Китаб аль-Истикса»), но весьма полезную для современного ему периода, а аль-Каттани с помощью предшествующих публикаций – перечень святых Феса («Салват аль-анфас»).

Наряду с собственно историческими работами марокканская литература XVI века в изобилии давала жития великих людей, религиозных особ всякого звания отчеты о путешествиях, перемежающиеся биографиями местных деятелей. Как в тех, так и в других источниках бездны агиографического материала можно извлечь некоторые факты, rari nantes.

Происхождение Саадийцев. Нам представляется полезным более подробно остановиться на возникновении саадийской династии, поскольку в предыдущей главе мы касались этого лишь в связи с падением Ваттасидов.

Арабское происхождение Саадийцев представляется бесспорным, по их принадлежность к шерифам оспаривалась, по крайней мере во времена их упадка. Тогда ходили слухи, что они происходили не от Пророка, а лишь от его кормилицы из племени бану саад, откуда и название «Саадийцы», которое давалось им с начала XVII века и в котором заключен пренебрежительный оттенок, так как оно подчеркивало, что они не являются шерифами. Как бы то ни было, в период возвышения они несомненно рассматривались как потомки Пророка, и это самое главное. Придя из Аравии в XII веке, незадолго, кажется, до своих двоюродных братьев – алавитских шерифов, они в конце концов вследствие каких-то неизвестных нам обстоятельств обосновались в оазисах среднего Дра по соседству с нынешним населенным пунктом Загора. В течение ряда веков они вели там скромную и незаметную жизнь мелких улемов и благодаря своему происхождению пользовались известным уважением. По-видимому, во второй половине XV века (хотя точно установить это невозможно) они осели в долине Суса в Тидси, на юго-запад от Таруданта, где и основали завию.

Это была эпоха, когда, несмотря на усилия Ваттасидов укрепить свое положение, повсюду распространялась анархия. Юг Марокко почти полностью освободился от их власти; эмиры хинтата, которые царствовали в Марракеше, оказались не в состоянии распространить свое господство по ту сторону Атласа; таким образом, равнина Сус, Анти-Атлас и оазисы Дра пользовались фактической независимостью. Однако продвижение португальцев беспокоило население этих районов; благочестие побуждало его взяться за оружие; оно стихийно сплачивалось вокруг своих религиозных вождей, которые могли бы повести его на Священную войну. Этими вождями были Саадийцы. Первый из них, Мухаммед ибн Абдаррахман, которому покровительствовал местный марабут Абдаллах ибн Мубарак, уроженец Бани и ученик мистика аль-Джазули, в 1511 году был назначен военным вождем для борьбы против португальской крепости Фунти (Агадир), основанной в 1505 году. С этой стороны он не достиг никаких результатов, но распространи;! свое влияние на северный склон Атласа и умер в Афугале близ Шишавы, где был похоронен рядом с мистиком аль-Джазули. Свою власть он передал двум сыновьям: Ахмеду аль-Ареджу (Ахмеду Хромому) и Мухаммеду аль-Асгару (Мухаммеду Младшему), по прозванию Амгар (военный вождь).

Завоевание юга Марокко. Своим наследником отец назначил Ахмеда аль-Ареджа; он взял власть, но очень широко привлекал к участию в управлении своего брата Мухаммеда. Их влиянию противодействовал Яхья-у-Тафуфт, ставленник португальцев, который был убит в 1518 году; после этого оба брата мало-помалу распространили свое влияние до Марракеша, где обосновались лишь в 1525 году, признав себя предварительно вассалами фесских Ваттасидов.

Несмотря на эту умеренность и благоразумие, борьба между Фесским и Марракешским государствами была неизбежной. Военные действия открыл в 1528 году Ахмед аль-Ваттаси, который чуть было не взял Марракеш, но не смог довести дело до конца из-за мятежа в тылу. После безрезультатной битвы в Тадле он решился на переговоры. Это, однако, было лишь перемирие: Ахмед аль-Аредж, сильный своими связями с марабутами, привлек на свою сторону действенные симпатии нескольких вождей братств и завий и тем самым все туже затягивал петлю на шее ваттасидского государя. В то же время Ахмед аль-Аредж не предпринимал решительных действий – возможно, в силу свойственной ему осторожности, а также потому, что не хотел, чтобы его считали несправедливым обидчиком. В 1537 году он счел момент подходящим и двинулся на Фес, но несколько марабутов выступили в качестве посредников, и он снова пошел на мировую.

Поскольку основной целью Саадийцев, оправдывавшей их существование, была Священная война, они напали на португальскую крепость Агадир и, овладев ею в 1541 году, заставили португальцев оставить также Сафи и Аземмур. Однако они не смогли сразу же использовать этот крупный успех, столь сильно повысивший их престиж в глазах марокканцев, так как между братьями начались раздоры. Сторонники аль-Ареджа и приверженцы Мухаммеда, который переделал свое берберское прозвище «амгар» в арабское – «шейх», столкнулись сразу после взятия Агадира. Первые были побеждены, и Ахмед аль-Аредж удалился в Тафилалет, а Мухаммед аш-Шейх сосредоточил в своих руках всю власть.

Утверждение в Фесе. Саадиец перешел в наступление, как только представился подходящий момент: в 1545 году на берегах уэда аль-Абид он взял в плен фесского султана Ахмеда. Тем временем Бу Хассун принял на себя управление в Фесе, попытался вовлечь в свою игру местных марабутов, а главное – признал верховенство Сулеймана Великолепного; последний тотчас· же направил в Марракеш посла с требованием упоминать в пятничной молитве имя халифа Константинополя. Мухаммед аш-Шейх отказался; турки и Саадийцы на долгое время стали врагами. Саадийское наступление возобновилось в 1548 году; в осажденном Фесе в борьбе за влияние столкнулись две марабутские клики: Шазилия, поддерживавшие Саадийцев, и Кадирия, поддерживавшие Ваттасидов и их покровителей турок; учащиеся Феса, которые группировались вокруг благочестивого и знаменитого богослова Абд аль-Вахида аль-Ваншариси, хранили верность существовавшей власти. Мухаммед аш-Шейх приказал умертвить Ваншариси и в 1549 году овладел Фесом. После этого он сразу же начал преждевременное и закончившееся полной неудачей наступление на Тлемсен, который не был еще в руках турок, затем на турецкий гарнизон в Мостаганеме. Однако он переоценил свои силы, тем более что Марокко еще не полностью перешло на сторону династии. Бу Хассуну удалось привлечь на свою сторону пашу Алжира Салаха Ваиса и испанцев Орана; во главе небольшой армии из магрибцев и турок ему удалось в самом начале 1554 года вернуть Фес, разбив Мухаммеда аш-Шейха под Тазой, а затем у ворот Феса. Но поскольку турки вели себя, как в завоеванной стране, Бу Хассуну пришлось спровадить их, и он оказался без ресурсов и без армии перед лицом Саадийца, отнюдь не сломленного ударами судьбы. Хотя Ахмед аль-Аредж перешел на сторону Ваттасидов и поднял оружие против брата, Мухаммед аш-Шейх вновь перешел в наступление и в сентябре 1554 года снова, на этот раз уже прочно, обосновался в Фесе. Марокко было за ним, но находилось под угрозой турок Алжира и под бременем португальской и испанской ипотеки, хотя португальцы и пошли на попятный в 1541 году.

Шериф, который носил халифский титул со времени первого взятия Феса, не остался в этом городе; он чувствовал себя в нем очень неуютно и не мог забыть того энтузиазма, с каким был встречен Бу Хассун в 1554 году; для него, сахарца, человека с суровым нравом, этот город был слишком культурным и рафинированным; аль-Ифрани рассказывает, что новые хозяева Феса брали там уроки хорошего тона у слуг предыдущих государей; быть может, также он считал его слишком подверженным ударам со стороны турок; а главное, этот южанин предпочитал Марракеш с его пальмовыми рощами. После трехсотлетнего пребывания в тени Марракеш стал столицей новой династии.

Все это не мешало Мухаммеду аш-Шейху мечтать о разгроме турок, к которым он, кажется, питал личную ненависть. Чтобы добиться цели, Мухаммед аш-Шейх не поколебался вступить в переговоры с неверными в лице испанцев Орана. Предупрежденные о грозящей им опасности турки опередили врага, осадили Оран и тем самым сорвали акцию крупного масштаба; более того, паша Алжира подослал к Саадийцу (нескольких турок, которые, выдав себя за дезертиров, завоевали его доверие и во время похода в Атлас преспокойно убили его; некоторым из них после необычайной одиссеи удалось даже вернуться в Алжир и доставить голову Мухаммеда аш-Шейха в Константинополь (1557 год).

Человек, который изгнал Ваттасидов и выдержал натиск турок, обладал качествами настоящего властелина. Хитрый и властный, он считал себя хозяином Марокко и не терпел никаких возражений. Ему пришлось решить трудную проблему создания постоянного бюджета для содержания двора и армии. Ни торговый обмен с англичанами, ни производственные монополии не могли дать ему достаточно средств; поэтому ему пришлось распространить на горцев поземельный налог (харадж), который уже платили жители равнин. Эта налоговая политика восстановила против него марабутов и послужила причиной мятежей; он энергично подавлял их, производя обыски в завиях, изгоняя марабутов и их учеников и уничтожая несговорчивых. Таким образом, этот вождь, порожденный движением марабутов и вознесенный к власти ради Священной войны, без колебаний обуздал марабутов и даже объединился с испанцами против турок при первом же столкновении с последними.

Саадийское государство до битвы «Трех королей» (1557–1578 годы). Его сын Мулай Абдаллах аль-Галиб биллах (1557–1574 годы) был признан тем легче и скорее, что три его брата сразу после смерти отца бежали к туркам; два из них, Абд аль-Малик и Ахмед, добрались до Константинополя, где стали служить Сулейману и его преемникам.

Новый государь остался верен политике своего отца; он продолжал искать поддержки испанцев против турок и даже уступил им в 1564 году порт Бадис (Велес). Впрочем, разгром, которому подвергся граф д'Алькодет в Мостаганеме (1558 год), и восстание морисков в Испании (1568 год) помешали проведению акции крупного масштаба. В области экономики Мулай Абдаллах допустил развитие английской торговли на берегах Марокко. С другой стороны, он, хотя и безуспешно, пытался изгнать португальцев из Мазагана (1562 год).

Как и его отец, Мулай Абдаллах боролся против марабутов и религиозных группировок, которым претили как его властность, так и его мягкость в отношении христиан. Однако если ему удалось справиться с Кадирия и Шерага алжирского происхождения, то пришлось вступить в переговоры с некоторыми марабутскими семьями центрального и южного Марокко. Наконец, пользуясь воцарившимся относительным затишьем, Мулай Абдаллах занялся украшением своей столицы, на что у Мухаммеда аш-Шейха не хватало времени. Он умер от болезни в 1574 году.

Как раз в этом году оба его брата, бежавшие в Константинополь, участвовали во взятии турками Ла-Гулета и первыми сообщили радостную весть султану Мураду III. В то время как их племянник Мухаммед аль-Мутаваккиль тихо и мирно наследовал престол своего отца, они при поддержке капудан-паши Ульдж Али получили деньги и людей для завоевания Марокко.

Поход имел место в начале 1576 года; покинутый частью своих войск, аль-Мутаваккиль отступил на юг Марокко, продолжая там военные действия; ему удалось на время захватить Марракеш, но затем все же пришлось уйти в Испанию.

Абд аль-Малик «отличался от других марокканских султанов тем, что долгое время служил за границей. Он особенно хорошо использовал свои путешествия за пределы Марокко: он говорил по-испански и по-итальянски и был другом Испании. И все-таки самый сильный отпечаток наложило на него пребывание в Османской империи. Он воспринял обычаи и одежду турок и любил говорить по-турецки» (А. Террас). Придя к власти, Абд аль-Малик проявил подлинные организаторские и дипломатические способности, создав армию и ведя торговые дела с Испанией, Францией и Англией. Он добился также изгнания Филиппом II аль-Мутаваккиля из Испании.

Битва «Трех королей» (4 августа 1578 года). Очередное изменение португальской политики переключило внимание правительства Лиссабона на Марокко. Жуан III (1521–1557 годы), все усилия которого были направлены на эксплуатацию Бразилии, оставил Сеуту, Танжер и аль-Ксар. Его внук Себастьян (1557–1578 годы), воспитанный при экзальтированном и насыщенном мистицизмом дворе, под влиянием своих воспитателей-иезуитов собирался стать паладином католической веры в борьбе против протестантов и мусульман. Несомненно также, что реакция против африканской политики Жуана III, которая была вызвана разорительными экспедициями в Индию и Бразилию, создавала благоприятную почву для демаршей, предпринимаемых аль-Мутаваккилем.

Себастьян хотел завоевать Марокко, несмотря на противодействие военачальников, советы своего дяди Филиппа II Испанского и, что бы об этом ни говорили, вопреки неблагоприятному мнению великого поэта Камоэнса, который по личному опыту простого солдата знал, что такое война в Африке, где он потерял глаз. Король имел под своим командованием армию численностью менее 20 тысяч человек, совершенно не подготовленную к войне в Африке и состоявшую из самых разношерстных контингентов (в большинстве это были португальцы, затем испанцы, немцы и итальянцы, а также небольшое число марокканцев под командованием аль-Мутаваккиля). Ее кавалерия была слаба; зато она имела 36 громоздких артиллерийских орудий и внушительный обоз из телег, мало приспособленных для движения по магрибским тропам. Войска, не встречая сопротивления, высадились в Арсиле, частью в Танжере, а затем медленно направились к Аль-Ксар аль-Кебиру (Алькасаркивиру), предоставив Абд аль-Малику и его брату достаточно времени, чтобы собрать многочисленную армию – 50 тысяч человек, – главную силу которой составляла кавалерия, воодушевленная духом Священной войны.

Дон Себастьян, который делал лишь то, что взбредет ему в голову, дал завлечь себя в ловушку между Луккосом и одним из его притоков, аль-Махазином, не обратив внимания на то, что уровень воды в этих реках сильно повышается во время прилива. Он атаковал первым и добился успеха, но не смог его развить из-за отсутствия кавалерии. Инициативу тогда взяла марокканская армия, которая имела численное и позиционное преимущество. Она обратила в бегство христианскую армию, которая попыталась переправиться через аль-Махазин, чтобы удрать к Ларашу, но из-за прилива уровень воды в реке поднялся и большая часть христиан утонула или попала в плен. Дон Себастьян и аль-Мутаваккиль утонули; Абд аль-Малик чувствовал себя больным, и с самого начала битвы ему было очень плохо; не щадя себя, собрав последние силы, он бросил свои войска в бой и умер еще до того, как определился исход сражения. Его кончину тщательно скрывали до конца битвы, которая получила свое название из-за гибели в ходе ее этих трех государей; у арабских же историков она известна под названием битва на уэде аль-Махазин.

Ахмед аль-Мансур (1578–1603 годы). Это поражение выдало Португалию, оставшуюся без короля, испанцам, которые давно уже с вожделением поглядывали на нее. В Марокко оно было воспринято с энтузиазмом, сменившим страх перед крестовым походом. Хотя Абд ль-Малик и умер, подкошенный болезнью, его наследие с общего согласия воспринял его брат Ахмед. Провозглашенный султаном на поле боя с прозвищем аль-Мансур (Победоносный), он воспользовался не только славой победы, которая превзошла все ожидания, но и огромной добычей, позволившей ему обеспечить благорасположение армии, а также сотнями пленных, выкупы за которых принесли много португальского золота. Христианские короли стали уважать монарха, способного наносить такие удары. С этого времени они стали рассматривать шерифскую империю как державу, с которой надо считаться, посылали корабли в ее порты и послов в ее столицу Марракеш, а также домогались займов у государя, столь богатого, что его называли «Золотым» (аз-Захаби).

По сравнению с одиннадцатью другими саадийскими султанами, которые были заняты подавлением непрерывных мятежей и восемь из которых были убиты, аль-Мансур казался великим правителем. Хотя ему пришлось со времени восшествия на престол подавлять бунты в армии, раскрывать заговоры завий и сдерживать волнения берберских племен, шериф был не солдафоном, а скорее государственным деятелем, обладавшим высокой культурой, которому дела по управлению империей никогда не мешали учиться. Его учитель аль-Манджур уверял, что, имея дело со своим царственным учеником – «ученым среди халифов и халифом среди ученых», – он и сам повышал свой уровень знаний.

История Марокко знала мало таких периодов спокойствия и процветания, каким было его царствование. Шериф интересовался торговлей, которая была тогда очень оживленной, извлекал выгоды из производственных монополий, сдавал евреям и христианам в аренду сахарные мельницы, руководил военной контрабандой и богател за счет прибылей от пиратства. Он увеличил ставки налогов, которые его харка взимали весьма энергично. Мятежи, которые ему пришлось подавлять, никогда не угрожали его господству. Самый опасный из них, мятеж племен бранес, во главе которого стоял претендент ан-На-сир, потерпел неудачу из-за отсутствия поддержки со стороны Испании (1595–1596 годы).

Сначала шериф сам правил государством, проявляя при этом прямоту и решительность. Ему помогали секретари, среди которых был его историограф аль-Фиштали и один еврей. Влияние ренегатов и евреев было таково, что возбудило недовольство марабутов, повысило престиж религиозных братств и усилило враждебность к иностранцам. Тем не менее не было открытой вражды между махзеном и марабутами, и последние могли спокойно готовиться к наступлению лучших дней. Нотабли, которых в начале царствования шериф крепко держал в руках, в конце концов освободились от всякого контроля. Они не только обогащались за счет торговли и продажи пленников, но и спокойно эксплуатировали своих единоверцев.

Аль-Мансур имел собственную политическую философию, которой он руководствовался при управлении племенами. «Люди Магриба, – провозглашал он, по словам аль-Ифрани, – это сумасшедшие, безумие которых можно врачевать, лишь держа их в цепях и железных ошейниках». Применяя свои принципы, он и организовал махзен, управление Марокко, в соответствии с правилами, которые, несмотря на позднейшие видоизменения, сохранились вплоть до установления французского протектората.

Шерифская империя представляла собой федерацию племен, управляемую, или, скорее, эксплуатируемую, центральным органом, махзеном, с его военными племенами (племена гиш), освобождаемыми от налогов и наделяемыми землями, с его министрами, чиновниками, правителями и дворцовыми корпорациями. С тех пор имелось два Марокко: официальное Марокко (биляд аль-махзен), включавшее земли мусульманской общины, подлежащие обложению поземельным налогом, занятые арабскими племенами и управляемые непосредственно махзеном, и независимое Марокко (биляд ас-сиба), не только избавившееся от эффективной власти султана, но и всегда готовое посягнуть на «биляд аль-махзен». Впрочем, во времена аль-Мансура соперничество между этими двумя частями Марокко еще не проявлялось открыто, как в более поздний период. Вследствие осмотрительности султана, его престижа и силы его армии оно почти всегда было скрыто.

Как и его брат аль-Галиб, султан украсил Марракеш, который вновь обрел великолепие альмохадских времен. Для своих построек он привлекал рабочих из разных стран, даже из Европы, а также квалифицированных специалистов, и покупал итальянский мрамор, расплачиваясь за него сахаром. После победы на аль-Махазине он начал строительство дворца Бади, которое длилось пятнадцать лет. Этот дворец, полностью разрушенный Мулай Исмаилом, возвышался за стенами саадийской касбы. Для большего великолепия было вырыто несколько водоемов, выложенных керамическими плитками, над которыми возвышались раковины и которые были окружены цветочными клумбами и богатыми беседками. Проведенные недавно работы позволяют получить довольно правильное представление о планировке и пропорциях этого дворца; он был, несомненно, очень красив. По-видимому, при аль-Мансуре на священной земле, где покоились его предки, рядом с могилой марабута аль-Джазули, была построена кубба в восточной части саадийского некрополя, куда он перенес останки своей матери.

У султана был блестящий двор, где он с большой пышностью принимал иностранцев. Здесь можно было видеть влиятельных ренегатов, еврейских финансистов, христианских купцов, иностранных послов и доверенных лиц шерифа, одновременно являвшихся политическими миссионерами, деловыми людьми, а зачастую и сводниками. Особенный блеск придавался религиозным праздникам. Их распорядок был совершенно аналогичен тому, какой можно еще наблюдать в Марокко. Церемониал представления европейских послов и расточительность аль-Мансура поражали воображение. В 1579 году испанец Хуан де Медина прибыл с большой пышностью во дворец, где ему оказывали почести сто вооруженных алебардами воинов, мохазни в украшенных перьями шапочках и одетые по-турецки ренегаты. Султан, восседавший на шелковых подушках в зале, украшенном парчой и коврами, где находились восемь каидов и два черных прислужника, принял его с изысканной вежливостью, явно наслаждаясь установленным им этикетом.

Завоевание Судана. Аль-Мансур, который на своих приемах руководствовался восточным протоколом, заимствовал у турок и их военную организацию. Он даже поручил им обучение своей пестрой армии, состоявшей из ренегатов, андалусцев, негров, кабилов и выходцев из Османской империи. Поход на Судан он возложил на отряд, почти полностью укомплектованный ренегатами и христианами.

С тех пор как альморавиды свергли языческих властителей Ганы и исламизировали правящие классы западного Судана (XI век), между Марокко и негритянскими странами установились тесные связи. Мандингские государи Верхнего Нигера поддерживали постоянные дипломатические отношения с султанами и обменивались с ними подарками. Когда их вытеснили сонгаи восточного Нигера (конец XV века), Марокко в течение почти ста лет проводило интеллектуальную и религиозную колонизацию Судана, посылая туда ученых и благочестивых миссионеров. При династии Аския, правившей в Гао (1493–1591 годы), магрибская цивилизация утвердилась в городах Уалата, Томбукту, Дженне и Гао.

Завоевание Судана аль-Мансуром положило конец мирным отношениям и разорило страну черных. Оно было вызвано духом наживы. Султан с вожделением смотрел на соляные копи Тегаззы (в 150 км к северу от современных соляных разработок Таодени); благодаря эксплуатации которых император Гао получал большую часть своих бюджетных ресурсов. В 1581 году он овладел оазисами Гурара и Туат, а в 1583 году добился, чтобы султан Борну произносил в молитве его имя. Несколько лет спустя, примерно в 1586 году, он потребовал от Исхака Аскии, правителя Судана, по миткалю золота за каждую партию соли, добытую в Тегаззе, якобы в целях создания военного фонда для армий ислама. Но это был лишь предлог, поскольку Марокко жило тогда в мире со всеми своими соседями; на самом деле аль-Мансуру нужны были деньги. Не исключено также, что он хотел создать халифат Запада, который, находясь под властью одного из потомков Пророка, мог бы впоследствии соперничать с Османским халифатом. Правитель Судана отказался выполнить требование аль-Мансура; тогда тот, решив сломить его сопротивление, созвал свой совет и изложил ему дело. Вопреки ожиданиям, он натолкнулся на энергичную оппозицию, так как его окружение считало поход несправедливым и опасным. Но султан в конце концов заставил противников замолчать, и дело было решено так, как он предложил.

Произошла ли тогда первая экспедиция? Странный и Довольно темный текст «Анонимной хроники Саадийскои династии» допускает такое предположение. Согласно этому источнику, после одного восстания аль-Мансур якобы послал в Судан контингент мятежных войск и уполномочил проводника покинуть их посреди пустыни. Всего лишь один человек якобы спасся каким-то чудом. Не является ли это официальной или официозной версией разгрома в результате плохо подготовленной экспедиции?

Как бы то ни было, в 1590 году ренегат из испанцев Худер принял командование над отрядом в 3 тысячи человек, в большинстве своем ренегатов, который должен был напасть на Судан со стороны пустыни. Выйдя в конце октября, отряд через 135 дней дошел до Нигера, потеряв в пути по меньшей мере половину состава. Огонь из мушкетов и паническое бегство стад, которые служили сонгайской армии своего рода заслоном, быстро сломили сопротивление 20 тысяч негров, вооруженных копьями, саблями и дубинами (12 марта 1591 года). Худеру не понравился город Гао, и он обосновался в Томбукту, который с тех пор стал столицей пашей. Он был склонен вернуться в Марракеш, получив от Аскии предложенные султану 100 тысяч золотых монет и тысячу рабов, но аль-Мансур счел такой дар оскорбительным и заменил пашу другим ренегатом, Махмудом Зергуном, который проявил мудрость, назначив Худера своим заместителем и главным советником.

Зергун пытался восстановить сонгайское государство, но принял личное участие в грабежах и убийствах, которые были единственным известным ренегатам методом управления. Его преемники истощили страну своим лихоимством и истребили интеллектуальную и религиозную аристократию, влияния которой они опасались. Начиная с 1612 года Марокко оставило Судан на произвол оккупационного корпуса. Солдаты стали разбойниками, а избираемый паша – главой банды. С 1612 по 1660 год сменился 21 паша, а с 1660 по 1750 год– 128 пашей. Некоторые из них правили только по нескольку часов, а затем погибали от руки соперника. Испанцы сходились с суданскими женщинами и мало-помалу смешались с коренным населением. Их потомки – «метатели» [пуль] (арма) составляли, однако, аристократию, которая считала себя выше чистокровных негров. Еще и сегодня они выделяются своим умом, властностью, воинственностью, богатством и чистотой своих жилищ. Среди них есть благородные потомки руми из Марракеша, буржуа, происходящее из буржуазии Феса, плебеи и лица низшего класса из внебрачных детей; последние занимаются только сапожным ремеслом. С каждым годом негритянской население все больше и больше поглощает потомков марокканских завоевателей.