Текст книги "История Северной Африки (Тунис, Алжир, Марокко). Том 2. От арабского завоевания до 1830 года"

Автор книги: Шарль-Андре Жюльен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 29 страниц)

Каково бы ни было значение пиратства для экономики Туниса, все же оно никогда не приобретало такого исключительного значения, как в Алжирском регентстве. Потребности торговли и международные отношения в конце концов заставили правительство ограничивать деятельность пиратов.

Рабство в Берберии. Варварийцы извлекали выгоду не столько от продажи награбленных товаров, сколько от продажи пленных. Христианин, которого отрывали от родины, переставал быть неверным, его превращали в объект торговли и стремились отделаться от него возможно быстрее и получить за него возможно больше. Мольеровский турок, который тотчас же соглашался отпустить своего пленника за выкуп, не был выдуман изобретательным Скапеном. В открытом море перед Кастелламаре Драгут тотчас же после налета поднимал «флаг выкупа» (Брантом).

Для пополнения наличности корсары высаживали десанты на берега, а главное – захватывали христианские суда. Они выстраивали на палубе раздетых моряков и пассажиров и в поисках драгоценностей обыскивали их, пренебрегая элементарной деликатностью, осматривали одежду и руки, чтобы угадать их общественное положение. По возвращении в Алжир или Тунис человеческое поголовье гнали на рынок. Покупатели осматривали пленников, как скот на ярмарке, разглядывали их зубы, глаза и руки, щупали мышцы и заставляли их «ходить и прыгать под ударами палки». Стоимость пленника варьировала в зависимости от того, как его хотел использовать покупатель или какую прибыль надеялся получить. Особенно большой спрос был на молодых девушек и мальчиков, удел которых был предопределен, а также на людей предположительно знатного происхождения, за которых надеялись получить выкуп, и на рабочих, разбирающихся в мореплавании, портовых сооружениях и артиллерии. Хозяин свободно распоряжался своим рабом, который в предвидении выкупа становился объектом спекуляции.

В наиболее незавидном положении находились гребцы на галерах, которых плохо кормили, а при абордаже или поспешном уходе от опасности хлестали плетью; но и они все же не были столь несчастны, как варварийцы на галерах короля Франции, так как их не клеймили раскаленным железом и не лишали свободы исповедовать свою религию. На суше раисы использовали их в качестве грузчиков или сдавали внаймы как поденщиков. Домашние слуги, которых было относительно немного, становились иногда доверенными лицами хозяина. Женщин «использовали по хозяйству и для обслуживания дома». Других рабов посылали на верфи или заставляли выполнять тяжелые полевые работы. Привилегированные рабы, имевшие возможность выплачивать владельцу ежемесячное вознаграждение, свободно ходили по городу. Самые изобретательные из них становились содержателями или содержательницами таверн, где христиане и мусульмане совместно предавались пьянству и разврату. Священники могли отправлять богослужение благодаря взносам, часто поступавшим от пленников.

На ночь большинство рабов запирали в своего рода государственные тюрьмы – каторжные дома. В Алжире их было шесть, в том числе «королевский», где могло поместиться 2 тысячи пленников; в Тунисе – девять, когда их посетил П. Дан. Хозяева посылали туда свой персонал за плату. Надзор за пленными в тюрьме осуществлял сторож-баши, человек сомнительной репутации, помогавший рабам сбывать краденое. В каторжных домах были нары в несколько этажей, но без одеял. Духовные лица снимали у сторожа-баши маленькие комнатки и свободно пользовались молельней, где, по словам Хаэдо, «круглый год служили мессу», иногда «с церковной музыкой».

Судьба пленников была не столь ужасна, как это изображали в Европе сторонники выкупа пленных, которым нужно было потрясать души, чтобы добиться пожертвований, так как последние непрерывно сокращались. Добрые отцы не могли просто констатировать столь многие случаи добровольного отречения от веры и объясняли их насилием. Однако, за исключением женщин, которые побуждали своих любовников принять ислам, чтобы выйти за них замуж, а также раисов, которые подвергали обрезанию подростков, чтобы обеспечить удовлетворение своей страсти, большинство рабовладельцев считали отступничество невыгодным делом. Ренегат Али Бичнин хвастал, что «палками вернул одного христианина в христианство».

Пленник был товаром, в порче которого владелец не был заинтересован. Если и существовали «суровые, несносные и жестокие» хозяева, то д'Арвьё честно признавал, что «в Европе мы встречаем не более разумных хозяев, и если бы они владели рабами, то, быть может, были бы большими варварами, чем рабовладельцы в Тунисе». Что же касается двадцати трех видов пытки, которые описал П. Дан, то это было лишь исключением. Авторы, справедливо бичующие жестокость варварийцев, забывают, что король Франции не лучше обращался с протестантами на своих галерах и что парижская публика ходила смотреть на четвертование или колесование, как на спектакль.

Во все времена церковь считала выкуп пленных своей священной обязанностью. Этому делу посвящали себя такие монашеские ордена, как орден тринитариев, учрежденный святым Иоанном из Маты (1198 год), и орден Милосердной божьей матери, созданный святым Петром Ноласком (1218 год). В каждой стране были свои ревнители выкупа. Правительства протестантских государств организовывали сбор денег, и даже благочестивые светские лица старались вырвать своих соотечественников из оков. Но средства для этой цели собирались все реже, и усердие верующих ослабевало. Обследование ордена тринитариев, предпринятое в 1638 году в связи с тем, что генерал ордена возражал против его реформы, показало, что парижское отделение ордена, годичные ресурсы которого достигали 10 тысяч ливров, вносило на выкуп пленных только 18 ливров.

Оригинальность святого Винцента де Поля состояла в том, что он предложил ордену лазаристов нечто иное, нежели возможность обращения неверных в христианскую веру или выкуп, осуществлять который было в состоянии только государство. Как неопровержимо доказал Граншан, не существенно то, что Винцент по-юношески целиком выдумал историю своего пленения в Тунисе упорно отказывался говорить о нем в дальнейшем. Именно ему принадлежит идея посылки монахов, чтобы помогать бедным христианам-рабам в Берберии как духовно, так и телесно, как в здоровом состоя-так и при болезнях «путем посещений, раздачи милостыни, наставлений и приобщения святых таинств». По самой смерти он был вдохновителем этой моральной поддержки и борьбы с отступничеством. Он был жалостливым человеком, но вместе с тем непреклонным апостолом, дипломатом, вынужденным щадить соперничающие ордена и изыскивать в Париже надежную поддержку; скромному и одновременно могущественному Винценту удалось внедрить религиозную идею во французскую политику.

Варварийская торговля и концессии. Алжир никогда не играл такой роли в торговле, которую можно было бы сравнить с ролью Леванта. Состояние войны, пиратство, слабость внутренней торговли и конкуренция Орана, Бона и Бастион де Франса мешали развитию обмена. Все же европейские купцы во все времена жили в Алжире неотлучно, несмотря на опасности, которым они подвергались в случае восстания. При попустительстве консулов они часто торговали товарами, которые были захвачены корсарами и продавались евреями; эти товары европейские купцы отправляли в Ливорно и даже на Антильские острова. Вывозили они главным образом кожи, воск и шерсть. Англичане и голландцы добились даже права обменивать оружие на продовольственные товары. Экспорт – включая вывоз изюма, фиг, фиников, тканей и табака – был очень невелик, и правительство не придавало его росту большого значения. Регентство продавало экспортные лицензии, выдавало множество патентов на право вывоза и строило свою торговлю на раздаче бакшишей всем посредникам. Евреи сумели так приспособиться к этим восточным условиям торговли, что в конце концов стали интендантами, менялами, маклерами бея и хозяевами экономической жизни страны. Несмотря на периодические избиения евреев, конкуренцию с ними выдерживали только марсельские резиденты, мораль которых была весьма сомнительна. К концу ХVII века они сталкивались с «протестантами» из Лангедока, искавшими начиная с 1685 года убежища в Алжире, Тунисе и Марокко.

В Тунисе христиане знали меньше горестей. Несмотря на косвенные удары, вызываемые конфликтами Туниса с европейскими нациями, они в своих фундуках жили в общем мирно. Впрочем, даже тогда, когда в отместку за экспедицию Блэйка тунисцы заключили английского консула в тюрьму, английские купцы продолжали свободно заниматься торговлей (1654 год). Построенный в 1659 году фундук французов был наиболее обширным и самым красивым, так как французский консул покровительствовал купцам всех национальностей, кроме англичан и голландцев. Английский консул всеми средствами оспаривал у него это преимущество. В Тунисе нельзя было грузить пшеницу, но отсюда экспортировались сырые кожи, с которыми в конце XVII века стали конкурировать кожи Леванта, а затем шерсть, воск, губки, финики и страусовые перья, которые ценились дешевле, чем перья из Сенегала. В страну ввозилась шерсть таких сортов, которые более подходили для развитого в Тунисе производства шеший, а также вино, полотно и оружие. Конкуренция евреев и компании Кабо Негро снижала прибыли резидентов, которые предпочитали фрахтовать суда у евреев и тунисцев. Незначительная часть торговли велась с Сусом. Французская торговля в 1670–1690 годах имела небольшое значение, хотя была в два или три раза больше, чем торговля Алжира.

Французы и генуэзцы развернули наиболее широкую деятельность не в Алжире и Тунисе, а в Бастион де Франс, на Кабо Негро и на острове Табарка. Алжирцы с негодованием смотрели на то, как в Бастион де Франс обосновалась компания Ланш, которая действовала там, как в завоеванной стране, и, нарушая соглашение, занималась экспортом зерна; поэтому алжирцы в конце концов с боем взяли город (1568 год). Операции компании, очевидно, не были убыточными, так как шла ожесточенная борьба за их возобновление, что принесло племяннику Ланша «огромные богатства»; эта борьба закончилась новым разрушением Бастиона «вследствие лихоимства названных французов по отношению к маврам и неуплаты вышеупомянутой дани в течение трех лет» (1604 год).

Конфликты между Францией и Алжиром мешали всякому соглашению, пока па сцену не выступил корсиканец по происхождению, марселец по новому отечеству Сансон Наполлон, которому после двухлетних переговоров и раздачи значительных сумм в качестве бакшиша удалось подписать знаменитую конвенцию относительно Бастиона (29 сентября 1628 года). Французы получали монополию на торговлю и ловлю коралла на территории концессии, а также право «восстановить и построить» разрушенные здания «в том виде, в каком они были прежде», «чтобы гарантировать себя против мавров, судов и бригантин Мальорки и Менорки»; за все это французы должны были платить арендную плату (лезма) в размере 16 тысяч ливров, предназначенную главным образом для уплаты жалованья янычарам. Этот договор не позволял перестраивать Бастион; разрешалось лишь привести в порядок те места, где, по конвенции 1560 года, было запрещено возводить «какие бы то ни было укрепления». Тем не менее Сансон создал настоящую крепость, которая стала центром шпионажа, чтобы «знать, что происходит в Берберии», и базу снабжения войск, высадить которые он предлагал королю. «Необходимо, – уточнял он, – сохранить указанные крепости под предлогом торговли и ловли кораллов, чтобы планы вышеупомянутых завоеваний не стали известны». Наконец, Сансон обогащался не только за счет ловли кораллов и дозволенной торговли, но главным образом за счет экспорта зерна, заниматься которым по условиям соглашения он не имел права. Что касается мошеннических проделок, то изобретательный Сансон мог поучить этому самих варварийцев.

Этот коварный авантюрист мечтал также отнять У генуэзцев остров Табарка, который те получили от Хайраддина в качестве выкупа за Драгута (1540 год), а затем передали в концессию семье Ломеллини для ловли коралла и торговли с Берберией. При третьей попытке завладеть островом Сансон был захвачен врасплох жителями острова, которые преследовали его в море и застрелили из мушкета; тело его бросили в воду, а голову прибили на воротах своей крепости (май 1633 года).

Смерть Саксона нанесла концессиям жестокий удар. Ссоры французских резидентов Алжира с новым капитаном Сансоном Лепажем, боязнь, чтобы Бастион не стал базой снабжения французского флота, и в особенности наложение ареста на два судна, груженные контрабандным зерном, заставили диван вынести постановление об окончательном уничтожении факторий; диван напоминал, что «первый, кто заговорит о них, лишится жизни». Али Бичнин строго выполнил приговор (13 декабря 1637 года). Разрушение Бастиона имело неожиданные последствия: вождь ханенша, который лично торговал с компанией и получал от этого большую выгоду, побудил свое племя восстать и обусловил успокоение его восстановлением Бастиона. В новой конвенции было проведено различие между портами Бон и Колло, где могли существовать только склады, и Бастионом, Ла-Калем и мысом Роса, где было «разрешено, вести строительство», чтобы защищаться от вражеских галер и мавров (7 июля 1640 года). Этот договор, который, как признает П. Массон, «свидетельствовал о большом желании примирения со стороны алжирцев», все же не положил конца превратностям судьбы концессий. Алчные вожделения, поддерживаемые крупными сеньорами, не отличающимися особой щепетильностью, соперничество лионцев с марсельцами и вмешательство французских эскадр привели к провалу всех попыток наладить дело. Мир с Алжиром, установленный с 1689 года, позволил королю наконец отстранить директоров компаний от дипломатических дел и вернуть их к строгому исполнению роли купцов. Наконец, последний контракт, подписанный компанией и алжирцами, основываясь главным образом на практике Сансона Наполлона, окончательно регулировал положение факторий (1 января 1694 года). С тех пор и вплоть до 1754 года стороны ограничивались четырнадцатикратным подтверждением конвенции без всяких изменений.

Компания, основанная для ловли коралла в Тунисе примерно в то же время, что и в Бастионе, но в малоблагоприятном месте, у мыса Кабо Негро (против Табарки), была вынуждена бороться против генуэзцев и завистливых резидентов Туниса. Фактория, восстановленная после многочисленных перипетий марсельцами (1631 год), через некоторое время перешла в руки тунисцев (1637 год). Торговля скоро возобновилась, но конвенция была подписана только через тридцать лет (1666 год). Она не предоставляла французам никаких территориальных концессий и запрещала придавать их предприятиям «всякую видимость крепости». Арендная плата была установлена в пять раз выше, чем в Бастионе но это была единственная повинность компании, которая кроме того, пользовалась формальным правом Тести торговлю пшеницей и ячменем. Воспользовавшись анархией, последовавшей за смертью Мурада, англичане безуспешно пытались вытеснить французов. Поставки зерна королевским армиям начиная с 1691 года принесли компании огромные прибыли, и она попыталась обеспечить их на будущее путем получения бессрочной концессии (1700 год). Двойная неудача – на Бастионе и на мысе Кабо Негро в начале XVIII века – привела к созданию новой компании, которая объединила обе концессии, оставив каждой из них независимую администрацию. С этих пор не стало больше компании Ла-Каль и компании Кабо Негро, а лишь одна Африканская компания.

Войны Регентств. Полагать, что политика христианских государств в отношении варварийцев определялась взрывами негодования по поводу пиратских действий, значит сводить ее к общим соображениям. Если народная совесть и восставала против мучений, которым подвергались пленники, то правительства руководствовались такими соображениями, в которых на первом месте стояли коммерческие интересы и соперничество европейских стран.

Политика Регентств определялась главным образом экономическими соображениями. Если добыча корсаров сокращалась, то ресурсы страны оказывались недостаточными, чтобы пополнять бюджет, что являлось источником волнений. Мир с христианами порождал нехватку средств, так как нельзя было грабить суда протежируемой нации, а также те суда других наций, которые обманным образом поднимали ее флаг. Выгоднее было состояние войны с ее риском, но и с ее прибылями. В случае необходимости Алжир заключал договор только с одной державой и удваивал свою энергию» в борьбе с Другими. За миром, подписанным с Рюйтером, последовало усиление пиратских действий против французских судов (1663 год); мир с Людовиком XIV повлек за собой разрыв с англичанами и голландцами (1670 год); за миром с англичанами последовало объявление войны Франции (1681 год). Впрочем, эта реалистическая политика допускала сосуществование пиратства с торговлей. Так например, в 1681 году алжирцы уведомили марсельцев, что, «невзирая на этот разрыв, всякий, кто захотел бы приехать в страну, будет принят там неизменно как желанный гость».

У Испании в XVII веке не было сил бороться с варварийским пиратством, но Англия с Блэйком, Мальборо и Алленом, а также Голландия с Рюйтером организовали подготовленные и хорошо проведенные морские экспедиции. Англичане трижды бомбардировали Алжир (1622, 1655 и 1672 годы). Однако, несмотря на свое техническое превосходство, они добились весьма посредственных результатов. Они не только ограничивались выкупом пленных, как это происходило в большинстве случаев, но и вынуждены были (как это сделали голландцы в 1680 году, а англичане в 1682 году) давать согласие на поставку снастей, мачт и оружия за право экспортировать зерно.

Выступления Франции, которые готовились очень медленно и о которых диван осведомляли марсельские евреи, наталкивались на сопротивление, лишавшее их всякой эффективности. Даже когда изобретение крупных галиотов позволило не бояться огня алжирских мортир, зажигательные бомбы большей частью взрывались, не достигая цели, и результат никогда не соответствовал затраченным усилиям. Эскадры напрасно обстреливали мол из пушек в 1661 и 1665 годах. Дюкэн дважды бомбардировал город. В первый раз (с 20 августа по 20 сентября 1682 года) ему удалось только разрушить 50 домов и убить 500 жителей! Вторая попытка (июнь – июль 1683 года) повлекла за собой большой материальный ущерб, а также избиение французских резидентов в Алжире, в том числе убийство старого священника Жана Ле Ваше, которого привязали к жерлу пушки. Пять лет спустя д'Эстре выпустил по городу 10 тысяч бомб, которые серьезно повредили форты и дома, но должен был уйти не добившись каких-либо других успехов (июнь – июль 1688 года).

Попытка овладеть Джиджелли имела еще более плачевные результаты. После трудной высадки (23 июля 1664 года) солдаты, которых плохо кормили, плохо снабжали и которых косила лихорадка, не смогли сопротивляться атакам турок и кабилов. Войска пришлось снова посадить на суда, оставив врагам 1400 трупов и сотню пушек. В довершение всего на обратном пути, уже на подходе к Провансу, затонул корабль с 1200 солдатами.

Королевский выбор. Нельзя понять отношение Франции к варварийцам, если не связывать его, как это сделал Капо-Рей, с ее политикой в целом. Конфликты не прекращались в течение почти всего XVII века. В 1603 году французский консул подвергся грубому обращению, а Бастион был разграблен. После короткого перемирия (1605–1609 годы) бегство во Францию корсара Симона Данса с двумя принадлежавшими паше пушками и избиение алжирского посольства в Марселе вызвали разрыв отношений на двадцать лет. После смерти Сансона Наполлона состояние войны длилось еще девять лет (1636–1643 годы). Но все же Франция ни разу не реагировала так энергично, как после 1661 года. Дело в том, что в это время дали себя знать новые факторы.

Благодаря святому Винценту де Полю лазаристы стали влиятельной группой. В качестве апостолических викариев и организаторов церкви в Африке они, с Жаном Ле Ваше во главе, приобрели подлинно епископскую власть и осуществляли контроль над итальянскими капуцинами и испанскими тринитариями. Поскольку они деятельно участвовали в движении в пользу выкупа и были доверенными лицами как рабов, так и их родственников, то без их содействия нельзя было вести переговоры, касающиеся выкупа пленников. Наконец, занимая посты консулов, они являлись необходимыми посредниками между королем и варварийцами. Эта тройная роль часто позволяла им подменять королевские концепции своими и даже навязывать их королю. Но сами они были не столько вдохновителями, сколько орудием в чужих руках.

Один из наиболее любопытных и наименее известных аспектов варварийской политики Франции времен Мазарини состоит в том, что эта политика была образчиком усиленных происков служителей бога. За спиной святого Винцента де Поля, которого часто увлекали против его воли, стояла компания; последняя молчаливо подменяла правительство в африканских делах и направляла их по пути, подготовлявшему торжество всевышнего. Ведь факт, что Винцент не хотел консульств и что именно герцогиня д'Эгийон убедила его в преимуществах последних и купила поочередно консульства в Алжире (1646 год) в Тунисе (1648 год). Она же помимо министров предложила в 1659 году использовать средства от церковных сборов для субсидирования частной экспедиции против Алжира под командованием шевалье Поля, единственного командира эскадры, питавшего священную ненависть к неверным. Наконец, именно пылкий прозелитизм компании придал католическим кругам, возбужденным новой вспышкой горячей веры, силу и твердость духа, чтобы выразить свое мнение и навязать его правительству. По призыву папы христианнейшему королю пришлось сосредоточить свои усилия против турок в Кандии и на венгерской земле. Однако, несмотря на столкновения, союз Франции и Турции продолжал существовать. Со стороны Людовика XIV было большим искусством совершить крестовый поход, почти ничего не теряя с национальной точки зрения. Экспедиции против варварийцев, диктуемые чисто коммерческими соображениями, позволяли ему отвечать чаяниям роптавшего христианства и выступать в роли защитника веры от мусульман.

В тот момент, когда умер Винцент, французская политика при участии де Льонна и Кольбера освобождалась от засилья католиков. В 1672 году Помпон без церемоний ответил маркизу де Фёкьер, который передал ему весьма любопытную записку Лейбница о завоевании Египта (Consilium Egyptiacum): «Я ничего не говорю вам о проектах Священной войны, но вы знаете, что со времен Людовика Святого они уже не в моде». Составляя руководство для будущих дипломатов в колониях, Лейбниц настаивал на необходимости «прикрывать мирское и полезное видимостью священного и честного». Кольбер применил к варварийским государствам те принципы, которые Лейбниц предназначал для Египта. Крестовый поход за веру и за несчастных пленников был всего лишь меркантильным предприятием, где за проявлениями силы немедленно следовали коммерческие предложения.

Кольбер все подчинял торговле, и именно чтобы угодить торговцам, он одним росчерком пера отнял у лазаристов консульства. Конечно, объединение функций привело к тому, что добрые отцы стали производить не совсем правильными операции по переводу средств из статьи «пленники» в статью «резиденты»; кроме того, они собирали новые пошлины с французских судов. Все же, возможно, их осуждали слишком безоговорочно. Не заключается ли действительная причина враждебного к ним отношения в их верности папской булле «In coenam domini», которая запрещала продавать неверным все, что требуется для мореходства, а также в их оппозиции к контрабандному провозу оружия, обогащавшему французских резидентов? Как бы то ни было, одни были людьми типа Жана Ле Ваше, прибывшего в Берберию 28-летним молодым человеком, которым восхищался дей Туниса, с уважением выслушивал диван в Алжире, и который относился к своему делу с такой страстью, что однажды воскликнул: «Если бы с одной стороны передо мной открылся путь на небо с разрешением идти туда, а с другой – путь в Алжир, я скорее пошел бы по последнему»; он умер мученической смертью из-за своей любви к миру. Совершенно иными людьми были гротескный и низкий Дюмулен в Тунисе или претенциозный и тщеславный шевалье д'Арвьё в Алжире, которые намеревались отомстить за свои неудачи, побуждая Францию к войне.

Французским резидентам, этим вечным сторонникам применения силы, удалось вовлечь Кольбера в экспедиции против варварийцев; они рекомендовали ему «занести над ними дубину». Кольбер посылал экспедиции не тогда, когда хотел этого, а тогда, когда позволяло положение в Европе. Пока император сидел на месте, отношения с турками портились, а против варварийцев посылались морские эскадры. Война в Голландии повлекла за собой примирение французов с неверными (1672 год). В период между Нимвегенским миром (1678 год) и войной Аугсбургской лиги король возобновил политику запугивания, что нашло свое отражение в экспедициях Дюкэна в Архипелаг (1681–1684 годы) и бомбардировках Алжира и Триполи. А когда в 1688 году начался период испытании, Франция высказалась за сердечные отношения с мусульманами.

Кольбер мог бы добиться не только мира, но и формального союза. Он не захотел этого не из побуждений чистой совести, а из боязни остаться без пополнений для гребных команд на галерах. По тем же соображениям он отказался от возможного соглашения с Мулай Исмаилом. Но превыше всего были, конечно, заботы о величии короля. Наглые ответы Мулай Исмаилу и требования Дюкэна, бомбардировки Сале, Алжира и Триполи отвечали одному и тому же замыслу – продемонстрировать перед варварийцами презрение Людовика XIV, а перед европейскими державами – мощь военно-морских сил и их превосходство над англичанами и голландцами. Хотя король и не смог унизить варварийцев, как он хотел, ему все же пришлось пойти на сближение с ними, не отказываясь, впрочем, от своих претензий. Столетний договор, подписанный комиссаром военно-морских сил Гийомом Марселем (1689 год), свидетельствовал о том, что король отказался от Священной войны ради политических и коммерческих преимуществ. Христианнейший король сделал окончательный выбор между крестовым походом святого Винцента де Поля и меркантильным реализмом Кольбера.

В конце XVI века Алжирское регентство достигло границ, которые оно сохраняло вплоть до 1830 года. В течение всего XVII века непрерывно происходили ожесточенные столкновения с Шерифами и Мурадидами. Смерть Ульдж Али положила конец турецким притязаниям, но не интригам в Марокко. С тех пор Алжир действовал главным образом при посредстве религиозных деятелей или помогал восставшим. Так, например, раис Гайлан получал поддержку турецких нотаблей. Конфликт принял острый характер во время наступлений Мулай Исмаила, которые были отражены деями Шабаном (1691 год) и Хадж Мустафой (1701 год).

Тунисцы также были вовлечены в конфликты с Алжиром, но дей Шабан сорвал их вторжение в провинцию Константины и посадил правителем в Тунисе одного из своих клиентов (1681 год). Три года спустя он снова выступил в его поддержку, разбил его противников у аль-Кефа и вернулся в Алжир с богатой добычей (1694 год). Действуя совместно с Мулай Исмаилом, бей Мурад по пытался взять реванш, но был разгромлен между Сетпфом и Константиной (1700 год). Независимость Туниса, казалось, была поставлена под угрозу, и дей Хадж Мустафа вознамерился уже завоевать его. Сначала он было победил Ибрахима, но затем сам потерпел страшное поражение от Хусейна ибн Али и отошел к Алжиру, где был свергнут мятежниками и обезглавлен (1705 год). Войны, которые происходили между Марокко и двумя регентствами в течение XVII века, в целом носили эпизодический характер. Они не приводили к каким-либо заметным изменениям в Магрибе, но вследствие вызываемых ими дворцовых переворотов способствовали неустойчивости власти как в Алжире, так к в Тунисе.