Текст книги "В глухом углу"

Автор книги: Сергей Снегов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 31 страниц)

6

Еще одни сутки ушли, потом другие – их заполнила все та же отчаянная борьба с болезнью, балансирование на грани между жизнью и смертью продолжалось. Бывали минуты, целые часы, когда казалось, что больная валится по ту сторону грани, уже не только сестра и подруги, но и Ольга Федоровна с Гречкиным не отходили от ее постели, с тревогой ожидая агонии – нет, падение задерживалось, Валя раскрывала глаза, медленно возвращалась обратно. Сумеречное состояние овладевало ею все чаще, было все продолжительней. Валя бредила. Гречкин хмурился и качал головой, он уже не говорил, что каждый протянутый день – это успех и главное – задержать развитие болезни. Болезнь была задержана, ей не удалось в считанные часы задушить Валю, зато тем непреодолимей она ломала ее непрерывным натиском. То, чего опасался Гречкин и против чего он заранее принимал меры, все-таки случилось – на четвертый день почки отказали. Валя опухала. Организм ее стал подобен крепости, со всех сторон обложенной вражеским войском, ринувшимся на последний штурм – в стенах зияют провалы, битва кипит на улицах, дороги наружу перерезаны.

И Гречкин, и Ольга Федоровна, и сестра, и Дмитрий, и Светлана, и Надя с Верой и Леной, дежурившие посменно у постели Вали, понимали, что если Валя еще не умерла, то лишь потому, что не дала себе умереть. Теперь единственным, что еще сохраняло ей жизнь, была ее собственная исступленная борьба с болезнью. Истерзанная, обессиленная, мечущаяся в бреду и горячке, она, как временами казалось, приходила в сознание лишь для того, чтобы потребовать пищи и принять процедуры – инъекцию антибиотиков, новую порцию раствора и кислорода в тело – и сейчас же впадала после этого в прежнее сумеречное состояние. Светлана сидела у ее кровати, вслушивалась в дыхание Вали, та лежала без сна и без памяти, с раскрытыми бессмысленными глазами. Время подходило к назначенному часу, Светлана знала, что скоро Валя вздрогнет, в глазах ее появится мысль, она повернет с усилием голову, с усилием прошепчет:

– Светочка… Дай…

И если болезнь сама по себе была страшна и страшны были вызываемые ею страдания и угадываемый неизбежный конец, то еще страшнее казались эти почти автоматические попытки Вали преодолеть собственное бессилие, ее безжалостность к собственным страданиям. Валя всегда была добра и уступчива, сейчас, надломленная и задыхающаяся, она была твердой и беспощадной. Ее рвало, она распухала, почти поминутно теряла сознание – она заставляла себя выйти из обморока, снова шептала:

– Светочка… Дай!.. Сестра, пора!..

Светлану пугали силы, заставившие Валю точно в нужное время выходить из беспамятства, – тем безропотней она торопилась им услужить. Она вскакивала при каждом звуке, кидалась исполнять любое ее желание. Отныне с Валей по-старому было нельзя, раз она пожелала – надо! Сестра не одобряла услужливости Светланы, долгая служба в больницах приучила сестру с сомнением относиться к требованиям больных.

– Подождем, – говорила она. Чаще всего такой разговор происходил, когда Валя, подавляя мутившее ее отвращение, снова требовала еды. – Все равно вырвет.

– Пусть вырывает! – отвечала Светлана, хватая тарелку. – Как вы не понимаете – она просит!

– Просьба не приказ!

Но для Светланы просьбы Вали были приказами. Она уверовала во внутреннюю целесообразность каждого ее желания. Валя, до сих пор пассивно разрешавшая своему телу сопротивляться болезни, теперь сама командовала борьбой, жестоко защищалась – только это понимала Светлана. Ей казалось, что это и есть тот перелом, которого добивались – раз Валя захотела выздороветь, она выздоровеет. Болезнь подвигалась вперед. Гречкин мрачнел, унылой становилась Ольга Федоровна, а Светлана впадала чуть ли не в восторг – все идет хорошо, Валя переломила болезнь!

– Ей лучше! – убеждала Светлана терявшего голову Дмитрия. – И желтушность меньше, и тошнит не так сильно! Разве при ухудшении это возможно?

Но как сама Валя ни сопротивлялась болезни и как ей ни помогал продуманный курс лечения, болезнь усиливалась. После утреннего обхода Гречкин внес в журнал запись: «Угроза токсической уремии в связи с отсутствием функции почек. Считаю необходимым срочную операцию». Перед этим он совещался с Ольгой Федоровной, потом вызвал Дмитрия.

– Наше лечение интенсивно, но оно не может спасти вашу жену, – впервые он употребил слово «жена» вместо прежнего «знакомая». – Если не принять, не скрою, очень рискованных мер, больная умрет не дальше, чем завтра к ночи.

– Какие меры? – прошептал Дмитрий, не глядя на врача.

Гречкин объяснил, что остается одно, – удаление капсулы, в которой покоится почка. Видимо, ткань капсулы переродилась, что и вызвало нарушение нормальной функции. У больной не работают обе почки, из осторожности они оперируют одну левую, двойной операции больная может не вынести.

– Вам нужно мое согласие? – с усилием спросил Дмитрий.

– Мы ставим вас в известность. Операция будет произведена сегодня ночью.

В этот день Гречкину позвонил Курганов.

– О Вале запрашивают из Москвы и Красноярска, – сказал Курганов. – Зайдите ко мне, если свободны.

У Курганова сидели Усольцев и Миша. Телеграмма из Москвы сообщала, что группа новоселов, не веря в эффективность лечения на месте, запросила помощи из центра. Министерство предписало Красноярской больнице немедленно командировать в Рудный специалиста. Телеграмма из Красноярска была подписана Ригорским, доцентом медицинского института. Ригорский обещал прилететь завтра к вечеру, просил радировать состояние больной и лечение, чтоб в дороге поразмыслить.

– Ломакина работа, – оказал Миша. – Не верит человек в наши собственные возможности. Он все это и организовал.

Гречкин размышлял над телеграммой из Красноярска.

– Вам неприятен приезд Ригорского? – спросил Курганов. – Считаете ненужной эту консультацию?

– Нет, почему же? Ум хорошо, два лучше. Мне не нравится, что Ригорский прилетит завтра вечером. Боюсь, это будет поздно.

– Неужели нет никакой надежды?

– Надежда есть. Маленькая, но есть.

– Тогда почему вас смущает, что он прилетит завтра?

– Нужно провести рискованную операцию. Прилети Ригорский сегодня, может, он сам бы и прооперировал. А откладывать нельзя – это единственный шанс сохранить ей жизнь.

Курганов переглянулся с Усольцевым. Усольцев забарабанил пальцами по столу. Миша хотел вступить в разговор, но раздумал. Курганов шумно вздохнул.

– Положеньице… Ладно, вам виднее. Делайте операцию!

– Можно идти, Василий Ефимович?

– Составим ответ – сообща, так до конца сообща.

Телеграмма, набросанная Гречкиным, насчитывала почти сто слов – Гречкин старался не пропустить ни одного важного признака, привел свои назначения, сообщил о предполагаемой операции.

– Через час наш доцент будет читать донесение, – сказал Курганов, вызывая секретаря.

Вечером в больницу принесли вторую телеграмму из Красноярска. Ригорский сомневался в целесообразности операции – вызванное ею новое потрясение организма может привести к трагическому исходу.

Гречкин бросил телеграмму на стол.

– Пойдемте в палату, – невесело сказал ом Ольге Федоровне.

Валя все понимала, могла отвечать. Врач ласково заговорил с ней:

– Ты держишься молодцом, Валя, это хорошо. Но с почками у тебя не в порядке, надо посмотреть, что там такое… Ты не тревожься, операция легкая!

Гречкин не мог отделаться от ощущения, что Валя разбирается в своем состоянии больше, чем ей следовало бы. Он погладил ее руку и вышел с Ольгой Федоровной.

– Будете ассистировать. Что там доцент ни телеграфирует, ждать нельзя.

Дмитрий в эти дни работал в вечернюю смену. Возвращаясь в поселок, он ночью заходил в больницу, потом шел спать и утром опять появлялся. В эту ночь он сидел с Надей. Валю отвезли в операционную. Операция продолжалась тридцать пять минут, во втором часу Валю в полном сознании – она слабо улыбалась Дмитрию – пронесли в палату. Надя поспешила за ней, Дмитрий прошел с Гречкиным в его кабинет.

– Как вы думаете?.. – начал Дмитрий, но врач не дал ему закончить. Ничего он не думает, он идет спать. Утро вечера мудренее. Утро покажет, что к чему.

Дмитрий возвратился домой и лег. Сосед-геолог сделал вид, что спит. Последние дни он старался не разговаривать с Дмитрием, не подавал ему руки, отворачивался, чтоб не встречаться взглядами. Дмитрию передавали, что геолог хлопотал о переселении в другую комнату и кричал в конторе: «Не хочу жить с этим скотом!» Дмитрий потушил свет, размышлял об операции. Сосед вдруг вскочил, подошел к койке Дмитрия, минуту всматривался в него в темноте, слабо озаренной унылым светом с улицы.

– Послушайте, что с вами? – спросил он.

– Со мной ничего, – ответил Дмитрий. – Вале сделали операцию.

– Операцию? Сегодня ночью?

– Только что. Теперь нужно ждать утра.

– Что будет утром?

– Утром станет ясно, останется ли она жива.

Сосед заговорил с большой осторожностью: – Не теряйте надежды, Дмитрий.

– Я не теряю надежды.

Геолог возвратился на свою койку. Дмитрий слышал, как он ворочался. Под утро Дмитрий забылся в коротком сне. Проснувшись до рассвета, Дмитрий поспешил в больницу и столкнулся с выходившей после дежурства Надей.

– Надя! – сказал Дмитрий, замирая. – Надя!..

Надя схватила его за руку.

– Жива! – воскликнула она. – Валя жива, Митя!

Дмитрий молча плакал, не отпуская Надиной руки.

7

Оперированная почка заработала через восемь часов после операции – сперва слабо, потом все энергичнее. И почти уже придушенные защитные силы организма воспрянули, в теле Вали новым огнем вспыхнула погасшая было жестокая борьба. А еще через несколько часов, как человек, приходящий в себя после беспамятства, стала пробуждаться и вторая почка. Операция была совершена на одном органе, она оказала возрождающее действие на соседние пораженные органы. Гречкин назвал это явление «рефлекторным действием», физик, вероятно, – говорил бы о индукции… Ни Гречкин, ни Ольга Федоровна, однако, не сделали из удачного исхода операции вывода, которого единственно ждал Дмитрий – что болезнь, наконец, сломлена.

– Болезни иногда похожи на маневренную войну, – сказал Гречкин. – То они берут верх над организмом, то организм над ними. У вашей жены как раз такой случай – сейчас наступает организм.

Вечером – прямо с самолета – в больнице появился Ригорский, пожилой человек с седыми длинными волосами, быстрой походкой и выпуклыми, пронзительными, очень светлыми – за толстыми пенсне – глазами. Он поздоровался с врачами и потребовал историю болезни, по два раза перечитывал каждую строчку, раздумывал, что-то отмечал в общей тетради, привезенной с собой. История болезни ему не понравилась, он нашел, что многое важное в ней не отмечено, может быть, и вообще не замечено. Особенно тщательно он списывал данные лабораторных анализов, он разъяснил, что нарушение состава крови при послеродовых и абортивных инфекциях составляют предмет его, Ригорского, специального интереса.

– О лечении, пока не осмотрю больную, высказываться не буду, – проговорил он, пристально всматриваясь в расстроенную его видимым недоброжелательством Ольгу Федоровну и переводя такой же взгляд на более спокойного Гречкина. – Мнение, впрочем, я уже составил. Пойдемте в палату.

По дороге Гречкин шепнул помощнице:

– Не огорчайтесь! Больших грехов он не откроет. А поводы поругать всегда можно найти, – надо же ему командировку оправдать.

Ольга Федоровна, надеявшаяся, что эксперт отметит их самоотверженную работу по спасению больной, продолжала хмуриться, она чувствовала, что вместо благодарности посыплются выговоры.

В палате Ригорский, не подходя к Вале, потребовал, чтобы Светлана и Дмитрий удалились, после этого сделал сестре знак, чтоб она пододвинула стул ближе к постели. Обычно врачи расспрашивают больных, затем осматривают, выслушивают и выстукивают. У Ригорского был свой метод, он сразу начал с осмотра, словно перед ним был не измученный страданиями человек, а живая – пока еще – модель болезни, и задача состояла лишь в том, чтоб разобраться в сложной конструкции этой модели. Он не спеша поднимался от ног к животу, от живота к грудной клетке, от груди к лицу. Труп он бы исследовал, вероятно, с такой же сухой обстоятельностью. Впечатлительная Ольга Федоровна еле сдерживала раздражение, Ригорский ей не понравился еще в кабинете Гречкина, сейчас это впечатление усиливалось – она отворачивалась, стараясь не смотреть на неторопливые руки Ригорского, методически вое ощупывавшие и выстукивавшие. Но Гречкин со вниманием следил за манипуляциями Ригорского – нечасто можно было увидеть такой обстоятельный по-настоящему квалифицированный осмотр. Ригорский не делал ни одного лишнего движения, и если сам он, замкнутый, что-то хмуро соображающий, был мало подвижен, то руки его жили. Жизнь эта была не только в том, что они двигались, захватывали и оттягивали кожу, впивались в ткани десятью пальцами – каждым по-своему, по-особому сжимающимся, – нащупывая, оконтуривая и определяя плотность внутренних органов. Эти необыкновенно подвижные руки жили иной, более высокой жизнью, чем простое движение, они мыслили, пальцы вдруг замирали над некоторыми местами, задумывались, соображали, приходили к тому или иному выводу, проверяли его, принимали или отвергали, только потом продолжали свое движение дальше. И хотя на маловыразительном лице Ригорского нельзя было прочесть ни его мыслей, ни сомнений, ни выводов, руки рассказывали все, над чем он размышлял, каждое движение его пальцев было понятно, как произнесенное слово. Заинтересованность Гречкина перешла в удивление, удивление стало восхищением – он не следил со стороны за осмотром другого врача, своего коллеги, человека, присланного к тому же проконтролировать правильность его лечения, но сам осматривал больную, снова – в который раз – размышлял над ее состоянием. Ригорский еще не закончил осмотра, а Гречкин уже признался себе, что он, Гречкин, увидел что-то новое, ранее не открытое, многое оценивает по-другому – этот невысокий, немногословный, пожилой человек, впервые присевший к кровати Вали, разобрался в ее состоянии не хуже, чем разбирался в нем Гречкин, проводивший с ней ежедневно часы – может, даже лучше разобрался, да, наверное так – лучше!

– Ольга Федоровна! – шепнул с уважением Гречкин. – Ну, и дотошный этот доцент!

Окончив внешний осмотр, Ригорский, наконец, приступил к опросу. Теперь и Ольга Федоровна слушала его со все возрастающим вниманием – каждое слово Ригорского представлялось ей придирчивой оценкой ее бессонных ночей, поисков и неуверенности, это было не простое заполнение граф медицинской анкеты, не обычная проверка записей истории болезни. Валя уже могла связывать предложения, отвечать не отдельными словами, как говорят дети, – еще вчера она разговаривала только так. Даже на это обратил внимание Ригорский, хоть в истории болезни не было об этом сказано, он прямо так и спросил: «Не замечаете ли вы сами, что сегодня вам легче разговаривать?» На что Валя ответила: «Да, легче, я это чувствую». Как перед этим внимательны, обстоятельны и точны были движения пальцев Ригорского, так и теперь исчерпывающе обстоятельны были его вопросы – он ничего не упустил, ничего не забывал, все, о чем он спрашивал, было необходимо и важно.

После опроса Ригорский впервые улыбнулся Вале:

– Надо выздоравливать, девушка! Надо, надо!

Ссутулившись, он пошел к выходу. В кабинете Гречкина Ригорский, уставясь на обоих врачей пронзительными холодными глазами, высказал свои впечатления:

– Я уже предупредил, что при чтении истории болезни составил мнение как о недуге, так и о лечении. Мнение это подтверждено. Я по телеграфу уведомлял вас, что против декапсуляции почки. Должен признаться, что я ошибался.

Он снял пенсне и протер их. Без преломляющих стекол его выпуклые, очень светлые, прозрачно-салатные глаза казались уже не пронзительными и недоброжелательными, а добрыми и мягкими. Ригорский улыбнулся одними этими неожиданными глазами и опять надел пенсне. Он продолжал свое заключение. Лечение до операции сомнений не вызывает. Сам он в своей клинике проводил бы те же назначения, в тех же дозах, в той же последовательности. Что касается операции, то он поздравляет своих коллег с успехом. Ему тем приятнее это сделать, что они добились успеха вопреки его советам. Они не побоялись взять на себя дополнительную нелегкую ответственность, он обязан это отметить. Ему придется для себя сделать и тот вывод, что сам он поторопился, в его практике подобные просчеты бывали не так уж часто, однако, никто от них не застрахован. Он подчеркивает, что состояние больной остается тяжелым, хотя летальный исход уже не грозит так непосредственно, как он, видимо, грозил до вчерашнего дня и особенно вчера.

Ригорский внес в историю болезни свое заключение и осведомился, когда уходит самолет – больше ему в поселке делать нечего, остающийся курс лечения местные врачи, он в этом уверен, проведут так же тщательно, как лечили до сих пор. Самолет уходил на рассвете, Гречкин предложил Ригорскому ужин и постель в своем доме, Ригорский поблагодарил.

– Не хотите ли еще раз взглянуть на больную? – поинтересовалась раскрасневшаяся от похвалы Ригорского Ольга Федоровна. Сама она перед уходом, хоть на несколько минут, забегала к Вале.

Но Ригорский отказался идти в палату. Ему надо поужинать и поспать перед полетом, он плохо переносит пребывание в воздухе.

Ригорскому, однако, пришлось задержаться в больнице. В вестибюль набились приятели больной. Одновременно зазвонил телефон, Курганов спрашивал мнение эксперта и приглашал его на ужин. Ригорский решил:

– С молодыми товарищами я поговорю на ходу. А начальству вашему прочтите мое заключение. Ужинать, как договорились, я буду у вас – кто хочет меня повидать, пусть приходит туда.

Он так и разговаривал с обступившими его девушками и парнями – стоя в вестибюле. На сыпавшиеся отовсюду вопросы Ригорский отвечал чеканными, как формулы, фразами. Он подтверждает диагноз – анаэробный сепсис после криминального аборта. С лечением согласен полностью, даже в столице не лечили бы грамотней и удачней, чем в вашем медвежьем углу. Операция произведена своевременно и прошла успешно. Будет ли больная жить? Гарантий дать не могу. Утешения – не моя область, врачую тела, а не души. Одно могу с уверенностью пообещать – все, что понадобится, будет сделано. Какие имеются шансы на выздоровление? Многие. Возьму на себя смелость уточнить – очень многие. Но и болезнь располагает шансами, повторяю – еще рано судить, на чьей стороне шансов больше. Сколько больная пролежит при благоприятном течении событий? Не меньше месяца, во всяком случае. Больше вопросов нет? До свидания, мои молодые друзья! Примите совет на прощание – не надо болеть нехорошими недугами. Ваше здоровье в ваших руках, держите его крепко! Всего лучшего!

Он удалился неторопливыми, четкими, как и весь он был, шагами. С ним ушел Гречкин. Всех поразил этот седеныкий, удивительно собранный человек с пронзительным взглядом очень светлых глаз. Виталий высказал предположение, не военный ли он врач, армейская выправка в нем чувствуется.

Георгий высмеял Виталия.

– Зачем в армии акушеры? Мне кто-то говорил, только пока это не оглашается, что армии придуманы для уничтожения, а не создания человеческих жизней.

Леша попросил Светлану отойти в сторонку. – Только коротко, – предупредила она. – Я боюсь надолго отлучаться от Вали. Чего тебе?

– С сегодняшним самолетом пришли денежные переводы тебе и мне. Еще письмо тебе – наверное, от папы.

– Пойду на почту завтра. Столько времени ожидала, пережду ночь. Что у тебя еще?

– Как же будет, Света?

– Что будет? Леша, чего ты хочешь, говори прямо!

– Я же прямо, Света… Ну, об этом… что мы говорили.

– Мы о многом говорили, а еще о большем – молчали.

– Нет, я не о том, что молчали…

– Жаль. О самом хорошем ты обычно молчишь. Молчание у тебя лучше получается.

– Нет, какая же ты, Света! Пойми, я об отъезде.

– Совести у тебя нет! Неужели я должна покинуть больную подругу и убираться в твою ужасную Москву, раз тебе загорелось?

– Мне ничего не загорелось. Я ведь почему – ты сама задумала.

– Сама задумала, сама и раздумаю! Мы тогда были с Валей в ссоре и она не болела, сколько тебе объяснять.

– Ничего объяснять не надо! – Он успокоился и повеселел. – Если по чести, так и у меня нет большого желания уезжать.

– Завтра еще потолкуем! – крикнула Света, убегая. К Леше подошел Виталий.

– Разъяснил ситуацию? – спросил он.

– Все разъяснил. Она тоже считает, что ситуация перевертывается. Надо толком обсудить.

– Давай обсудим, – согласился Виталий.