Текст книги "Сталин. Армия перед расстрелом. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 37 страниц)

Тухачевский провёл пальцем по краю ордера, не касаясь текста.

– А письмо?

– Останется у прокурора как подделка.

– Курбатов?

– Пойдёт под суд за то, что доказано.

– Он назвал Ягоду.

– Он назвал Маслова, а Маслов – Ягоду. Письменного приказа нет.

– Значит, цепь оборвётся на исполнителях.

– Пока.

Тухачевский посмотрел на Курбатова. Тот стоял, опустив руки в наручниках.

– Разрешите идти?

– Идите. Приказ по станкам подготовьте вместе с Ворошиловым. Ни одной фамилии за разговоры. Только оборудование, сроки и ответственность за приёмку.

– Есть.

Он встал.

– Михаил Николаевич.

Тухачевский остановился.

– В будущей войне одного правого разговора будет мало.

– Поэтому я просил судить по результату.

– Результат получите на следующем марше. Будённый уже выбрал дорогу.

Тухачевский надел перчатки.

– Тогда машины вернутся не все.

– Посчитаем те, что вернутся.

Он вышел.

Я перечеркнул пустую строку для подписи и передал ордер Поскрёбышеву.

– Вернуть Гаю. Без копии.

Поскрёбышев вложил лист в тот же конверт, в котором его принесли.

Немецкое письмо прокурор унёс в опечатанной папке. Курбатова конвойные развернули к двери. Он сделал два шага и обернулся.

– Генрих Григорьевич меня не оставит.

– Уже оставил, – сказал Руднев из коридора.

Курбатова повели вниз. Тухачевский ушёл по другому коридору – без конвоя.

Глава 10. Первые ордера

Ежов пришёл в Кремль без портфеля. Поскрёбышев доложил о нём после полудня и положил на край стола узкую серую папку. На обложке не было ни номера, ни фамилии.

Внутри лежал один лист, разделённый на три колонки. В первой стояли должности без фамилий, во второй – кому звонили, в третьей – что требовали сделать. Сохранить документы. Проверить адрес. Не допустить выезда. Подготовить помещение. Последняя формулировка позволяла задержать человека ещё до получения ордера.

Ежов остановился перед столом и сел только после моего жеста. В кабинете было душно. Воротник его рубашки потемнел от пота, но верхнюю пуговицу он не расстегнул. Ладони положил на колени, оставив серую папку между нами.

– После вашего распоряжения по Курбатову я проверил, кто ссылался на устные указания Генриха Григорьевича. Начал с трёх сотрудников. За восемь дней их стало одиннадцать.

– После этого они стали разговорчивее или просто научились чаще звонить друг другу?

– Нет. Стали чаще звонить друг другу. Секретарь Особого отдела потребовал у военной комендатуры подготовить караул. Из комендатуры три адреса передали железнодорожной охране, а районным отделам велели поставить семьи на учёт. Формулировка везде одна: обеспечить сохранность людей и доказательств до получения постановлений.

Я перечитал колонки. Ни одного приказа, ни одной подписи, даже фамилия Ягоды отсутствовала. Каждый исполнитель мог поклясться, что просил проверить телефон, подобрать понятых или освободить койку.

– Двое командиров опытной группы возвращаются с заводских проверок, – продолжил Ежов. – Одного ждут из Коломны, второго из Брянска. Их удобнее снять с поездов до Москвы. Третий адрес – квартира Зотова.

Командир опытной танковой группы был назначен в апреле. Ворошилов возражал, Особый отдел требовал ещё одну проверку, а Зотов на учениях отказался подписывать ведомость, пока из неё не вычеркнули двенадцать машин без двигателей. После моего приказа о назначении Особый отдел включил его в круг людей Тухачевского.

Ежов вынул из внутреннего кармана сложенный вчетверо клочок и положил рядом с папкой. На нём стояли номер дома, квартира и фамилия жены Зотова. Адрес передал человек, которому сотрудник Гая поручил подобрать понятых.

– Почему принесли адрес в кармане, а не положили вместе с остальными материалами?

– На листе остался бы след.

– У вас в кармане он тоже остался. Кто знает о вашей проверке?

Ежов назвал пятерых сотрудников Комиссии партийного контроля. Они должны были одновременно проверить журналы Особого отдела, военных комендатур и железнодорожной охраны. Никаких обысков он не просил. Только доступ к записям до того, как страницы перепишут или вырвут. Пять сотрудников получали право войти в аппарат Ягоды без уведомления наркома. Я понимал, что временная проверка может стать постоянным каналом Ежова внутри НКВД. Он умолк и ждал моего решения.

– Проверяете только движение устных распоряжений по военным и закупочным материалам. Никаких задержаний и изъятий. Каждый найденный лист одновременно идёт прокурору. Первого экземпляра у вас не будет.

– Понял. Разрешите начать с Зотова и сразу проверить, кто поставил на учёт его семью?

– Начните с квартиры Зотова. Назовёте моё имя хотя бы одному исполнителю – мандат закончится.

Ежов посмотрел на часы, снял их с запястья и убрал в карман. У двери он встретился с Поскрёбышевым. Тот нёс красный пакет обеими руками и сообщил, что Ягода приехал с двумя сотрудниками и требует немедленного доклада. Генрих Григорьевич вошёл раньше, чем за ним успели закрыть дверь. Поздоровался со мной, затем повернул голову к Ежову. Они обменялись именами, не подав друг другу рук. Ежов вышел через обычную приёмную, держа шляпу у бедра.

Ягода поставил портфель на стул и остался стоять. Из портфеля он вынул пачку ордеров, стянутую двумя матерчатыми лентами. Верхний был заполнен на Зотова. Ниже шли командиры, инженеры, снабженцы и два работника внешней торговли.

– Первая часть разработки военной группы завершена, товарищ Сталин. Тридцать семь первоочередных задержаний. Ещё до ста двадцати человек находятся в связях, но это не означает, что все они будут арестованы.

После слов о ста двадцати Ягода не сделал паузы. Я развязал верхнюю ленту. Под ордерами лежали карточки с адресами, временем смены караула, составом групп задержания и распределением по камерам. Для Зотова назначили четырёх человек и машину. Напротив семей уже стояли номера районных отделов. Ягода развернул схему. Кружки соединяли Тухачевского, опытную группу, заводы, внешнеторговое объединение и аппарат Совнаркома. Сбоку стоял прямоугольник: «Сионистский технический центр». От него линия уходила к Полине Жемчужиной.

– Какое действие совершила Жемчужина, кроме знакомства с одним из ваших посредников?

– Один посредник был представлен ей на приёме, второй обращался за рекомендацией к её знакомому. Через этих людей меняли разнарядки и принимали восстановленное оборудование как новое. Без политического прикрытия такие суммы провести невозможно.

Денег Жемчужина не получала. Поручений не давала. Встречи со снабженцами следствие не подтвердило. Я перевернул схему лицом вниз и потребовал оставить в деле чиновников, подписывавших счета, и трёх посредников, по которым были доказаны взятки.

– Хозяйственную часть нельзя отделить от военной, – сказал Ягода. – Брак направляли в соединения Тухачевского. Его люди первыми обнаруживали неисправность, а затем требовали новых ремонтных частей и закупок. Одни создавали срыв, другие предлагали решение.

– Курбатов уже предложил эту версию. Германское письмо он напечатал в Москве на собственной машинке.

– Поддельное письмо не отменяет настоящих связей. Поэтому санкции на Тухачевского мы пока не просим. Возьмём низовой состав, получим показания, проверим деньги и вернёмся к руководству с доказательствами.

Он положил передо мной ордер Зотова. Подписи военного прокурора не было. Место для моей резолюции обвели красным карандашом. Вопросы для допросов уже подготовили, камеры распределили, семьи поставили на учёт. Жён собирались вызывать отдельно и предупреждать о потере пайка и жилья, если мужья станут скрывать фамилии. Ягода называл это готовностью органов после решения.

– Где сейчас Зотов?

– По имеющимся сведениям, дома.

Поскрёбышев соединился с опытной группой. Дежурный части ответил после четвёртого вызова: Зотов утром не прибыл, ночью за ним приехала машина из Наркомата обороны. Номер автомобиля совпадал с карточкой группы задержания. Ягода закрыл портфель. Военные, по его словам, могли сами вызвать командира на проверку. Если местный сотрудник превысил полномочия, сотрудник ответит. Каждое предварительное распоряжение было дано так, чтобы Ягода мог отрицать личное участие.

– Двое с поездов тоже могли быть доставлены для проверки документов? – спросил я.

– Установим. При неотложной угрозе начальники на местах имеют право обеспечить людей до получения санкции.

Я вытряхнул содержимое красного пакета на стол. Три фамилии на карточках были подчёркнуты синим карандашом. У Зотова стояла отметка «внутренняя, третья», двух других поместили в военную комендатуру. Ордер ещё ждал моей подписи. Допрос уже шёл. Я перечеркнул красным карандашом место для резолюции, затем провёл вторую черту через весь лист. Поскрёбышеву велел вызвать военного прокурора, подать машину и поднять два кремлёвских караула.

– Один караул отправите в военную комендатуру, второй – во внутреннюю тюрьму. Исполнение всего пакета остановить. Уже задержанных передать прокуратуре.

Ягода шагнул к столу. Он напомнил, что одновременная отмена предупредит остальных, а трое доставленных могут дать сведения в ближайшие часы. Я ответил, что остальных брать никто не разрешал, а исполнителей незаконного приказа он теперь найдёт раньше военного заговора. Второй караул не мог дозвониться до внутренней тюрьмы. Дежурный требовал подтверждение через НКВД и отказывался соединять с комендантом. Ягода протянул руку к трубке, но остановился после моего взгляда.

– Разрешите, я распоряжусь лично.

– Уже распорядились. Поедете со мной и покажете, как далеко успели.

Военный прокурор прибыл без портфеля, на ходу застёгивая китель. Я передал ему перечёркнутый ордер и приказал забрать двух командиров из комендатуры. Он должен был проверить основания, зафиксировать состояние людей и вывести их сам. За Зотовым я решил ехать лично. В коридоре сотрудники НКВД поднялись со стульев. Ягода велел им ждать. Один потянулся к внутреннему телефону, однако Поскрёбышев снял трубку раньше и положил рядом с аппаратом.

– Позвоните после нашего отъезда. Соединение запишут. Сотрудник убрал руку за спину и отошёл от аппарата.

* * *

До внутренней тюрьмы ехали в одной машине. Ягода сидел напротив, зажав портфель между коленями. Поскрёбышев держал красный пакет рядом со мной. На поворотах непрошитые ордера сдвигались и упирались краями в его ладонь.

Ягода объяснил, что ночью поступили сообщения о подготовке трёх фигурантов к выезду. Наружное наблюдение поставили ещё во время проверки германского письма, и разрешение продолжать поиск источника он счёл достаточным для наблюдения за контактами.

Я разрешил Рудневу искать изготовителя фальшивки через военного прокурора. Используя это разрешение, Особый отдел поставил семьи под наблюдение, подготовил камеры и составил тридцать семь ордеров. Формально поиск источника письма продолжался. О задержаниях в разрешении не было ни слова.

– Руднев знал о задержаниях?

– Он представлял материалы. Оперативными действиями руководили другие сотрудники.

– Гай?

– Руководство Особого отдела не обязано согласовывать со старшим уполномоченным каждую меру наблюдения. При угрозе военного заговора промедление опаснее превышения. Если Зотов невиновен, проверка это установит.

– Курбатов устанавливал невиновность Сомова в подвале. Результат вы видели.

Портфель между коленями Ягоды перестал качаться. У ворот нас ждали. Дежурный начальник выстроил караул, но внутреннюю дверь открыл после того, как офицер моей охраны внёс всех прибывших в журнал. Поскрёбышев забрал перо и первым написал мою фамилию. Дежурный прочёл запись дважды. На требование привести Зотова он ответил, что такого заключённого нет. Поскрёбышев достал карточку: доставлен в четыре двадцать, принял дежурный Власов. Власов уже сменился и по телефонограмме уехал в управление.

Ягода потребовал журнал. Страница за эту ночь была заполнена до половины, после трёх записей шёл чистый лист. Бумага возле корешка топорщилась. Поскрёбышев провёл ногтем по шву и поднял узкую полоску вырванного листа. Запасной журнал хранился у коменданта. Коменданта тоже вызвали в управление. Дежурный расстегнул воротник и сообщил, что ему доложили только о проверке помещений.

– Все сегодня в управлении, – сказал я. – Кроме задержанных. Ключ от внутренней третьей.

По дороге к камере мы прошли мимо комнаты караула. На столе лежали ремни, шнурки, два складных ножа и часы на кожаном ремешке. На бирке возле часов стояла буква «З». Я поднял их: стрелки показывали без четверти пять и не двигались. Помощник дежурного объяснил, что часы уронили при изъятии. Снимала предыдущая смена: одного надзирателя уже отпустили домой, второго не оказалось на посту. Поскрёбышев записал обе фамилии на обороте карточки.

Внутренняя третья находилась за лестницей, в конце короткого коридора. Замок повернулся, однако дверь удерживал наружный засов. В щель возле скобы забили обломок ключа. Дежурный тянул планку обеими руками и только сдирал кожу с пальцев.

– Кто последний входил? – спросил Ягода.

– Следователь Особого отдела с двумя сотрудниками. Вышли около часа назад.

– Заключённый оставался жив?

Начальник тюрьмы посмотрел на дверь и ответил, что при окончании допроса не присутствовал. Начальник моей охраны принёс лом. Первый удар отдался в стенах, после второго в соседней камере кто-то кашлянул и сразу замолчал. Третий удар выгнул скобу. Дверь открылась на ширину ладони, упёрлась в табурет и остановилась.

Охранник просунул руку и отодвинул препятствие. В камере горела лампа под металлической сеткой. Зотов лежал между койкой и столом лицом к стене. Гимнастёрка задралась на спине, одна нога была согнута, правые пальцы касались ножки табурета.

Врач прибежал из санитарной комнаты. Перевернул тело, расстегнул ворот, приложил ухо к груди. Потом поднял веко и отпустил. Смерть наступила не меньше получаса назад. На левой скуле темнел след. Под рубахой вдоль рёбер кожа стала синей, на запястьях остались узкие полосы. Правую ладонь испачкали чернила.

Поскрёбышев нашёл на столе четыре листа. Внизу каждого стояла подпись Зотова. Первая была ровной. На второй буквы ушли вниз. На четвёртой фамилия заканчивалась одной длинной чертой.

Зотов признавал существование военной группы, созданной по указанию Тухачевского. Задачами называл отстранение Ворошилова, захват управления механизированными частями и срыв поставок исправной техники. Среди участников стояли двое командиров из соседнего помещения. Дальше оставили место ещё для шести фамилий.

Ягода взял верхний лист, но Поскрёбышев удержал бумагу за край.

– Сначала опись, Генрих Григорьевич.

Нарком отпустил лист. Начальник тюрьмы назвал следователя, который вёл допрос. Тот уехал с первым экземпляром протокола в Особый отдел за час до нашего приезда.

– Найти его живым вместе с экземпляром, – приказал я Ягоде. – Эти листы передать военному прокурору. Камеру опечатать. Всю смену оставить здесь до опроса.

Начальник тюрьмы напомнил, что смена заканчивает службу через двадцать минут и заменить людей некем. Я указал на кремлёвский караул. Офицер сразу вывел надзирателей в отдельную комнату. Помощник попытался забрать журнал, но Поскрёбышев закрыл книгу и положил сверху остановившиеся часы Зотова. Врач накрыл тело простынёй до груди. Под тканью осталась видна правая рука с чернилами на пальцах. Я приказал не трогать Зотова до прибытия прокурора.

Телефон в комнате начальника звонил без перерыва. Сначала требовали дежурного из управления, затем позвонил военный прокурор. Двух командиров он нашёл, однако начальник комендатуры отказывался выдать их без письменной отмены.

Поскрёбышев начал писать распоряжение на обороте верхнего ордера. Я велел остановить весь пакет: задержания, обыски, постановку семей на учёт и смену караулов. Уже доставленных следовало передать прокуратуре.

– Так вы откроете имена всем фигурантам, – сказал Ягода. – Следователи ещё не закончили даже первые допросы.

– Имена уже открыли ваши люди. Ваши удостоверения, ваши помещения, ваши вопросы.

– Моей подписи нет.

– Поэтому вы пока стоите здесь, а не в соседней камере.

Начальник тюрьмы опустил голову к журналу. Врач перестал складывать инструменты. Ягода застегнул верхнюю пуговицу кителя и попросил разрешения самому провести проверку, чтобы к вечеру представить виновного.

– Виновного или исполнителя?

– Того, кто отдал незаконное распоряжение.

– Проверять будете вместе с прокуратурой. По каждому звонку, каждой машине и каждому человеку из ночной смены. Результат одновременно мне и прокурору. Новых армейских задержаний без его санкции и моей подписи не проводить.

Ягода спросил, как действовать при непосредственной угрозе. Я разрешил блокировать выход и докладывать, но запретил вести человека в камеру. Нарком посмотрел на простыню и заметил, что Зотов мог умереть от болезни. Врач повернул голову. Он уже нащупал перелом двух рёбер и обнаружил кровь во рту. Полосы на запястьях показывали, что руки Зотова связывали. Окончательную причину смерти должно было установить вскрытие.

– Вывод пока один, – сказал я. – Человека задержали без ордера. Теперь он мёртв.

Рядом с выгнутой скобой лежал лом. Я подписал отмену, прижав лист к журналу. Копии повезли в комендатуру, на вокзалы и в районные отделы тремя разными машинами.

Ягода признал, что семь групп уже вышли, остальные ожидали санкции. Я заставил его звонить каждой отдельно и стоял рядом, пока он передавал отмену общему дежурному, а затем повторял её по каждому адресу.

Четвёртая группа успела войти в квартиру инженера, но обыск не начала. Пятая ждала понятых. Седьмую нашли на лестнице возле дома командира связи: сотрудники стояли у двери, жена не открывала.

– Пусть уходят при ней. Удостоверения предъявят через глазок и назовут фамилии, чтобы потом никто не сказал, что их там не было.

Шестая группа уже задержала снабженца по доказанной взятке и везла его вместе с бухгалтерскими книгами. Военный прокурор подтвердил, что санкцию по хозяйственному делу получил утром. Я оставил задержание в силе, велел опечатать книги при снабженце и не вписывать военную группу в протокол.

– Вы оставляете органы без возможности проверить связь между делами, – сказал Ягода, прикрыв микрофон ладонью.

– Связь проверять будете. Соединять хозяйственное дело с военным до получения доказательств не будете.

Через полчаса приехал помощник военного прокурора с двумя понятыми и фотографом. Сам прокурор задержался в комендатуре: начальник требовал сверить печать на отмене с кремлёвским образцом.

Зотова вынесли раньше.

Шум раздался внизу. Четверо санитаров несли по лестнице носилки, накрытые серым одеялом. Начальник тюрьмы шёл впереди и прижимал к боку разрешение врача. Тот подписал перенос в холодное помещение, а в путевом листе санитарной машины место назначения не указали. У ворот уже работал мотор. Водителя на месте не оказалось.

Я приказал вернуть носилки, закрыть машину и найти водителя. Санитары развернулись на площадке, носилки ударились о перила, и под одеялом качнулась рука Зотова.

– Это могла быть обычная попытка быстрее освободить помещение, – сказал Ягода.

– Камеру уже распределили следующему?

Поскрёбышев раскрыл красный пакет. После Зотова во внутреннюю третью должны были поместить начальника ремонтной службы опытной группы.

Помощник прокурора опечатал санитарную машину и вернулся в камеру. Фотограф поставил треногу в коридоре. Вспышка осветила выгнутую скобу, табурет и чернильное пятно на столе.

Остановившиеся часы, ремень и четыре подписанных листа внесли в опись отдельно. Первого экземпляра среди них не было.

Ягоду оставил у телефона до возвращения последней группы. Докладывать о выполнении он должен был прокурору. Мне – принести фамилию того, кто отправил первый приказ. Поскрёбышев передал, что Молотов уже требует показать ему схему с именем Жемчужиной и отказывается получать пересказ через секретаря. Ягода ответил: «Будет исполнено». Я вышел, не дожидаясь, пока он попросит разрешения уехать.

* * *

Ягода вернулся в управление к вечеру. В кабинете снял китель, повесил его на спинку стула и вызвал Гая по внутреннему телефону. Тот вошёл через семь минут с тонкой папкой под мышкой.

Первый экземпляр показаний Зотова успели зарегистрировать до выезда Сталина. Подлинник лежал у Гая, копию спрятали отдельно. Ягода велел убрать оба листа из общего дела и сохранить как материал по военной группе.

– Все ордера остановлены, – доложил Гай. – Семь групп вернулись. Снабженца забрала прокуратура.

– Кто сообщил Ежову о Зотове?

– Проверяем.

– Не проверяйте Ежова. Найдите людей, которые проверяют нас для Ежова. Их должно быть пять. Наблюдайте и давайте им то, что мы разрешим найти.

Гай спросил о следователе, вывезшем показания. Его уже держали на запасной квартире. Ягода приказал представить сотрудника больным, если прокуратура потребует немедленной явки. Позднее он должен был стать человеком, который единолично превысил полномочия.

Ягода велел завести отдельный учёт на сотрудников, которых Ежов направил проверять Особый отдел.

– Тухачевского пока не трогать. Его людей тоже. Признание должно полежать.

Гай спрятал папку под китель и вышел.

* * *

В военной комендатуре двух командиров держали в помещении для арестованных военнослужащих. Ремни и шнурки у них забрали. Один сидел на койке, придерживая брюки локтем, второй стоял у окна.

При моём появлении оба вытянулись. Военный прокурор поднялся из-за стола и доложил, что оснований для задержания не представлено. У первого изъяли записную книжку, у второго – копию приказа по опытной группе. В протоколах записали попытку скрыться.

Командира ремонтного батальона Шарова сняли с поезда, шедшего в Москву по служебному билету. Начальника связи Лапшина взяли у проходной завода, куда его направил Наркомат обороны. На скуле Лапшина темнела свежая ссадина.

– В протоколе написано, что вы упали при посадке в машину. Так и было?

Лапшин посмотрел на сотрудника у двери. Тот опустил глаза в протокол. – Нет, товарищ Сталин. Меня ударили уже возле машины.

Оба отказались назвать Зотова руководителем группы. После этого их развели и задавали одинаковые вопросы: кто бы выполнил приказ Тухачевского против Ворошилова, какие части поддержали бы смену наркома, кто отвечает за связь. Вопросы совпадали с листом из пакета Ягоды.

– Зотов где? – спросил Шаров.

За дверью как раз принесли ремни и шнурки. Дежурный положил их на стол, сверху поставил часы Лапшина. Я подождал, пока он отойдёт.

– Зотов умер после допроса.

Шаров взял ремень, но не стал продевать в петли. Лапшин убрал руку от ссадины и спросил, что успел подписать их командир.

– Вас обоих, Тухачевского и военную группу.

– Он бы не подписал.

– Подписал.

Шаров посмотрел на дверь, за которой их держали.

– Тогда покажите, что с ним сделали до подписи.

Военный прокурор закрыл протокол и сообщил, что состояние тела зафиксируют на следствии. Сейчас оба свободны. Дежурный вернул документы: из записной книжки Шарова исчезли две страницы, приказ Лапшина был помят, но печать сохранилась.

Я велел им вернуться в часть. До отдельного распоряжения люди опытной группы не должны были ездить поодиночке, а все вызовы Особого отдела следовало проверять через военную прокуратуру. Приказы Тухачевского оставались в силе.

– Командовать кто будет? – спросил Лапшин.

– Вы и будете. Зотова из списков не вычёркивать до заключения прокурора.

Шаров продел ремень в первую петлю и попросил разрешения задать вопрос. Нас освободили или перевели под другую охрану?

За воротами ждала кремлёвская машина. В части их встретит человек прокурора, каждый вызов будут проверять, а список сослуживцев ляжет на мой стол. Из-под контроля НКВД оба переходили под совместный контроль прокуратуры и Кремля.

– Сегодня освободили. Завтра получите порядок службы.

Лапшин зашнуровал ботинки и встал рядом с Шаровым. Военный прокурор открыл наружную дверь. Оба вышли в коридор своими ногами. Никто не взял их под локоть и не потребовал назвать следующую фамилию.

В тот же час группы задержания возвращались в отделы, а тридцать семь ордеров лежали перечёркнутыми в красном пакете. Двух командиров мы успели вывести живыми.

Зотова из внутренней тюрьмы вынесли раньше, чем туда прибыл прокурор.