Текст книги "Сталин. Армия перед расстрелом. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 37 страниц)

Глава 7. Список, которого нет

В начале апреля Ягода приехал в Кремль доказывать, что списка у него нет.

Перед ним лежали двадцать восемь карточек одинакового серого цвета. На каждой – фамилия, должность, часть, родственные связи и две графы: «отношение к техническому переустройству» и «контакты с группой Т.».

Я взял верхнюю.

Командир танкового батальона Зотов. На учениях его северная колонна первой вышла к рубежу, дважды потеряла радиосвязь и оба раза восстановила управление через посыльных. В нижней строке кто-то написал синим карандашом: «Отстаивал самостоятельность технических частей».

– Кто написал?

Ягода посмотрел на Руднева.

Тот стоял у края стола. На его карточке фамилии не было.

– Сводил помощник начальника второго отделения, – сказал Ягода. – Из донесений с учений и материалов наружного наблюдения.

– Я разрешал наружное наблюдение по немецкому письму.

– Отдельные фамилии совпали.

– И стали группой Т.

– Это рабочее обозначение.

Я переложил карточку Зотова вниз. Следующей шёл начальник связи учений. Потом два преподавателя Военной академии, инженер из технического управления, командир ремонтного батальона. У половины в последней графе стояло одно слово: «Согласен».

– С чем?

Ягода поправил лист промокательной бумаги рядом с чернильницей.

– С критикой существующего управления механизированными частями.

– Кого критиковали?

– Наркомат обороны.

– Ворошилова?

– В том числе.

– При нём говорили?

– Не все.

– Значит, за плохую связь они отвечают перед Наркоматом. За разговор без Ворошилова – перед НКВД.

Ягода положил ладонь на карточки.

– Никакого дела не заведено. Арестов нет. Списка, о котором вы говорите, нет. Есть разрозненный учёт лиц, попавших в несколько разработок.

– Уберите руку.

Он убрал.

Я собрал карточки. Номера на обороте шли подряд.

– Разрозненный учёт у вас хорошо переплетается.

– Особый отдел обязан видеть связи между людьми, которым доверено новое вооружение.

– И кто из них связан с немцами?

– Проверяется.

– Кто помогал Маслову получать бумагу?

– Помощник заведующего экспедицией исчез. Его ищут.

– Кто принёс серый лист в папку Тухачевского?

– Маслов отрицает.

– Кто изготовил письмо?

Ягода молчал.

– Зато Зотов у вас уже записан.

– Зотов поддерживает линию Тухачевского.

– Он выполнил задачу лучше других.

– Это не исключает политической связи.

– А политическая связь не чинит радиостанцию.

Я отодвинул карточки к Поскрёбышеву.

– Переписать в двух экземплярах. Оригиналы останутся здесь.

Ягода поднял подбородок.

– Карточки относятся к оперативному учёту НКВД.

Поскрёбышев уже поднёс их к своему краю стола.

– Теперь относятся к моему столу.

Ягода застегнул ворот кителя. Руднев не посмотрел в его сторону.

– По Тарасову что есть? – спросил я.

– Мотоцикл нашли у железнодорожной насыпи, – ответил Руднев. – Зажигание исправно. Бензин в баке. Следов падения нет.

– Сам связист?

– Ищем.

– Сколько дорог было перекрыто?

– Семь. На двух выставили посты с опозданием.

– Кто выставлял?

– Районное управление и железнодорожная милиция.

Ягода повернулся к нему.

– Причины опоздания установлены?

– Начальник районного управления получил две телефонограммы. В первой требовали задерживать военного мотоциклиста. Во второй – не мешать передвижению участников учений. Обе подписаны вашим заместителем.

– Каким?

Руднев назвал фамилию.

Ягода взял со стола карандаш, повертел и положил на прежнее место.

– Он утверждает, что второй телефонограммы не давал.

– А первая?

– Первую подтверждает.

– Значит, найдёте того, кто дал вторую, – сказал я. – Командиров из карточек до этого не трогать.

– Даже при получении новых сведений?

– Новые сведения принесёте сюда.

– Это свяжет работу Особого отдела.

– Свяжет.

Ягода подождал. Я перелистал его доклад, лежавший отдельно от карточек.

– Разрешите идти?

– Идите.

Руднева я оставил.

Дверь закрылась. Поскрёбышев унёс карточки в соседнюю комнату и посадил за переписку двух своих людей. За дверью заскрипели перья.

– Вы знали о группе Т.? – спросил я.

– Увидел карточки вчера вечером.

– Почему не доложили?

– Хотел установить, кому их передадут.

– Установили?

– Начальник отделения потребовал три экземпляра. Один Гаю, один в секретариат Ягоды. Третий без адресата.

– Где он?

Руднев достал из планшета сложенный лист.

– У меня.

На листе было тридцать две фамилии. Четыре в карточках отсутствовали. Напротив каждой стояли номера наблюдений, телефонных прослушиваний и старых дел.

– Почему этих четырёх убрали?

– Один работает в секретариате Ворошилова. Второй – родственник сотрудника Комиссии партийного контроля. Третий вчера переведён в Разведывательное управление. Четвёртый – человек Гая.

– Кто приказал убрать?

– Отметки сделал начальник отделения. Устно сослался на Гая.

Я сложил лист и положил поверх немецкого письма.

– Вернётесь на место. Пусть считают, что третий экземпляр ушёл по назначению.

– Если спросят адресата?

– Скажите правду. Адресат не указан.

Руднев убрал планшет под локоть.

– Маслова передавать во внутреннюю тюрьму?

– Нет. Оставить там, где находится. Допросы только при военном прокуроре.

– Гай уже требовал его к себе.

– Что ответили?

– Что Маслов болен.

– Долго болеть не сможет.

– До вечера сможет.

– К вечеру получите письменный запрет на перевод.

Руднев ушёл.

Через два часа Поскрёбышев принёс список Тухачевского. Там было семь фамилий.

– Сам приехал? – спросил я.

– Ждёт в приёмной. С ним Ворошилов. Приехали порознь.

– Введите обоих.

Климент Ефремович вошёл первым. Пальто он оставил в приёмной, но снег на сапогах ещё не растаял. Тухачевский держал тонкую папку. Между ними осталось достаточно места для третьего человека.

– Садитесь.

Ворошилов сел справа. Тухачевский дождался, пока я укажу на второй стул.

– Показывайте ваш список.

Он положил передо мной один лист.

Семь командиров. Напротив каждого – должность, конкретный провал на учениях и предлагаемое решение. Троих снять. Двоих понизить. Одного отправить на повторные курсы. Начальника связи отстранить до окончания расследования по Тарасову.

– Почему Зотова нет?

– Его колонна выполнила задачу.

– Связь терял.

– Восстановил установленными средствами. Приказ получил. Управление сохранил.

Я передал лист Ворошилову.

Он прочитал первые три строки.

– Савельева снять нельзя.

– Он провёл тягачи через мост с ограничением нагрузки, – сказал Тухачевский. – Доски проломились после последней машины. Если бы следом шла батарея, она осталась бы на том берегу.

– Он не знал ограничения.

– Ограничение было в приказе по учениям.

– Приказ меняли ночью. В части пришёл без приложения.

– Командир обязан проверить маршрут.

Ворошилов положил лист на стол.

– А штаб, который дал ему дорогу, проверять не обязан?

– Начальник штаба здесь. Вторая фамилия.

Климент Ефремович прочитал дальше.

– Кудрявцев у тебя тоже виноват.

– Он подписал ведомость на семьдесят одну машину, когда дошли сорок три.

– Он подписал предварительную.

– После того как на ней поставили время прибытия.

– Снять хочешь всех, кто с тобой спорил.

Тухачевский повернулся к нему.

– Зотов спорил со мной дважды. Его я предлагаю поставить во главе опытной группы.

– Группы ещё нет.

– Поэтому я принёс предложение.

– Вместе со списком моих людей.

– Вместе с фамилиями тех, кто сорвал задачу.

Ворошилов сдвинул лист к середине стола.

– Коба, если дать ему снимать командиров после каждого манёвра, через год он один в армии останется.

Тухачевский остался на краю стула.

– Если оставлять за приписку, через год на бумаге до Берлина дойдём.

– Хватит, – сказал я.

Оба повернулись ко мне.

Я вынул из ящика копию карточек Особого отдела и положил рядом со списком Тухачевского.

– Здесь двадцать восемь фамилий. Среди них те, кто поддерживал техническое переустройство. Ягода говорит, что списка нет. У вас семь фамилий. Вы говорите, что снимаете за службу. К вечеру из двух списков сделают один.

Ворошилов взял первую карточку. Дойдя до слов «группа Т.», он поднял голову.

– Это что за дрянь?

– Рабочий учёт.

– Чей?

– Особого отдела.

Тухачевский протянул руку. Ворошилов отдал ему карточку не сразу.

– Зотов, – прочитал Тухачевский. – Значит, победителя записали первым.

– Потому что он ваш человек, – сказал Ворошилов.

– До учений я говорил с ним один раз.

– Теперь будешь каждый день.

– Если получу группу.

Ворошилов развернулся ко мне.

– Я против.

Он не добавил ни обращения, ни объяснения. Большой палец лежал на краю карточки и постепенно белел.

– Почему?

– Отдельное снабжение, отдельный штаб, свои командиры. Через полгода Наркомат будет узнавать о приказах после частей.

– Группа подчиняется вам.

– На бумаге.

– На бумаге у нас семьдесят одна машина.

Климент Ефремович отпустил карточку.

– Тогда поставь туда своего проверяющего.

– Поставлю.

Тухачевский закрыл папку.

– При таком условии группа превратится в комиссию на гусеницах.

– Если она не выдержит одного проверяющего, немецкую армию тем более не выдержит.

Он провёл большим пальцем по ребру папки.

– Кто будет проверять?

– Будённый.

Ворошилов посмотрел на меня, потом на Тухачевского.

– Семён не даст тебе рисовать километры.

– Если проедет вместе с колонной, пусть считает.

Я нажал кнопку вызова.

– Поскрёбышев, Будённого найдите. Сегодня.

Он ответил из приёмной и отключился.

Ворошилов снова взял список Тухачевского.

– Савельева до расследования не снимать.

– Почему?

– Не получил приложения.

– Получение отмечено в журнале штаба.

– Кем?

Тухачевский назвал дежурного.

– Его допросили? – спросил я.

– Нет.

– Тогда Савельев остаётся до проверки. Кудрявцева снять с посреднической службы. Начальника штаба отстранить от подготовки следующих учений. Остальных разбирать по одному, с приказами и журналами. Ни одного слова о политике.

Тухачевский кивнул.

Ворошилов положил список перед собой.

– Разбирать будет Наркомат.

– С военной прокуратурой, – сказал я.

Дверь открылась. Поскрёбышев вошёл без блокнота.

– Товарищ Сталин, Тарасова нашли.

Ворошилов убрал руку со списка.

– Где?

– У запасного пути за станцией. Тело лежало в водоотводной трубе. Карту обнаружили под гимнастёркой.

Тухачевский встал.

– Кто на месте?

– Железнодорожная милиция и люди Руднева. Гай направил свою группу.

– Группу Гая не допускать, – сказал я. – Место передать военному прокурору. Руднев останется.

Поскрёбышев вышел звонить.

Ворошилов смотрел на пустой стул напротив.

– Мальчишке было двадцать два.

– Двадцать три, – сказал Тухачевский.

– Ты откуда знаешь?

– Подписывал награждение за прошлые манёвры.

Ворошилов поднялся.

– Я еду туда.

– Поедете с прокурором.

– Пока они соберутся, там полстанции натопчут.

– Уже натоптали. Сядьте.

Он остался стоять.

– Коба…

Я посмотрел на него.

Климент Ефремович медленно сел. Тухачевский тоже опустился на стул.

– Тело осмотрят без нас, – сказал я. – Живых мы ещё можем заставить отвечать. Мёртвого – нет.

Через двадцать минут военный прокурор передал первые сведения. Тарасова убили ударом по затылку. Мотоцикл стоял в полутора километрах. Шинель промокла насквозь. Карта под гимнастёркой осталась сухой.

– Подложили позже, – сказал Ворошилов.

– Или тело перенесли в трубу уже после дождя, – ответил Тухачевский.

– Зачем тогда оставили карту?

– Чтобы её нашли.

Я взял карточку начальника связи. Напротив его фамилии стояло: «Допускал самостоятельное передвижение Тарасова. Связан с группой Т.».

– Убийцу ещё не нашли, – сказал я. – А виновные уже записаны.

Никто не ответил.

Поскрёбышев принёс четыре тонкие папки с красными полосами. Следом вошёл Молотов. Он поздоровался, сел после моего жеста и положил очки поверх первой папки.

– Комиссия контроля получила ваше поручение по германским станкам, – сказал он. – Проверены контракты, акты приёмки и разнарядки по четырём заводам.

– Результат?

– Оборудование восстановленное. В документах двух заводов записано новым. Цена соответствует новой поставке. Разницу провели через посреднические расходы и срочную доставку.

– Кто менял разнарядки?

– Два распоряжения вышли из аппарата Совнаркома. Одно подлинное. Во втором подпись заведующего канцелярией воспроизведена через факсимиле без регистрации.

Ворошилов открыл ближайшую папку.

– Эти станки делали передачи?

– На двух заводах – передачи и шестерни. На третьем – подшипниковые кольца. Четвёртый получил оборудование, но в цех его не установил.

– Где оно?

– Числится на складе. Комиссия нашла пустой фундамент и свежую краску на табличке.

Молотов надел очки.

– Особый отдел уже запросил фамилии ответственных по всем четырём предприятиям. В запросе указано: «в связи с возможной организованной диверсией».

– Диверсия есть? – спросил я.

– Есть завышенная цена, подмена состояния оборудования, нарушение разнарядки и сокрытие брака. Организованность придётся доказывать. Диверсию пока придумали.

– Аппарат Совнаркома проверять будете сами?

Молотов снял очки и протёр стекло платком.

– Комиссия советского контроля и прокуратура. Иначе завтра любой хозяйственный спор Особый отдел объявит государственной изменой, а послезавтра принесёт мне фамилии работников Совнаркома.

– Уже принёс, – сказал я и подал ему карточки.

Он прочитал три, перевернул, посмотрел на сквозную нумерацию.

– Это список.

– Ягода говорит, что нет.

– Тогда ему будет нетрудно отказаться от того, чего нет.

Молотов вернул карточки.

– Контракты передать военной прокуратуре, – сказал я. – Комиссия контроля проверяет цены и оборудование. Особый отдел не соединяет заводы, учения и людей Тухачевского в одно дело без решения прокуратуры.

Тухачевский положил ладонь на свою папку.

– Разрешите уточнить. Проверка командиров остаётся у Наркомата?

– Служебная – да. За невыполненную задачу будете снимать. За разговоры о структуре армии – нет.

– Даже если разговоры ведутся тайно?

– Тайно обсуждали Ворошилова?

– Некоторые – да.

– Тогда Ворошилов переживёт.

Климент Ефремович не улыбнулся.

– Переживу. Только пусть мне в лицо говорят.

– Сначала научись не снимать за лицо, – сказал Тухачевский.

Ворошилов повернул к нему голову.

– Повтори.

– Достаточно, – сказал я.

Климент Ефремович взял свою фуражку со свободного стула и положил на колени.

Будённого привезли под вечер. Он вошёл в длинной шинели, пахнущей лошадью и табаком. Поздоровался со всеми, задержал взгляд на Тухачевском и остался у двери.

– Садитесь, Семён Михайлович.

– Благодарю.

Он сел рядом с Ворошиловым. Колени почти упёрлись в край стола.

Я подвинул ему акт учений.

– Читали?

– Читал тот, который в Наркомате разослали. Там семьдесят одна машина.

– Дошло пятьдесят шесть.

Будённый перевёл взгляд на Ворошилова.

– Значит, пятнадцать по телеграфу доехали.

Климент Ефремович потёр усы.

– Акт исправлен.

– Теперь исправлен.

Будённый раскрыл папку. Читал медленно, ведя ногтем по строкам. На сведениях о раненых задержался.

– Два перелома из-за чего?

– Один сорвался с брони, – ответил Тухачевский. – Второму прижало ногу тягачом.

– На броне почему ехал?

– Посыльный. Мотоцикл увяз.

– Значит, мотоцикл тоже считать надо.

– Нужно.

Будённый перевернул страницу.

– Что от меня требуется?

– Тухачевский формирует опытную механизированную группу, – сказал я. – Получит людей, технику и право проверять новую организацию. Вы будете принимать полевой результат отдельно от его штаба.

– Сколько людей?

– Две тысячи сто.

– Машин?

– Семьдесят два танка, двенадцать бронеавтомобилей, сорок грузовиков и тягачей.

– Лошадей?

Тухачевский посмотрел в папку.

– По штату хозяйственных подразделений.

– То есть не знаете.

– Сейчас не назову.

– А жрать люди что будут, когда бензовоз встанет?

– Для этого и создаётся тыл группы.

Будённый закрыл акт.

– Проверю. Только мне своих писарей не давайте. Я с ними любую армию до Парижа доведу, не выходя из комнаты.

– Возьмёте двух от Комиссии советского контроля, – сказал я. – Один считает людей и машины. Второй – горючее, ремонт и продовольствие. Доклады отдельно.

– Тухачевскому показывать?

– После передачи мне.

Тухачевский постучал пальцем по закрытой папке один раз.

– Тогда прошу то же право по отчётам Будённого. Я должен видеть, что именно проверяется.

– Получите после меня.

– Понял.

– Зотова командиром группы принимаете?

Будённый посмотрел на его карточку.

– Колонну вывел. Приписку не подписал. Радио потерял, но людей не растерял. На первый марш пойдёт.

– А после?

– После посмотрим, кто вернётся.

Я передал Поскрёбышеву список Тухачевского.

– Готовьте два приказа. Первый – служебные решения по учениям, без Особого отдела. Второй – формирование опытной группы на шесть месяцев. Зотов командир. Тухачевский отвечает за замысел и подготовку. Будённый – за независимую полевую проверку. Все назначения командного состава проходят через Наркомат и утверждаются отдельно.

Ворошилов надел фуражку.

– Снабжение чьё?

– Ваше.

– Тогда право остановить марш при угрозе людям – моё.

– Через Будённого.

Семён Михайлович повернулся к нему.

– Сам остановлю, если начнут людей в железе варить.

Тухачевский поднялся.

– Когда группа приступает?

– Сегодня.

До двора отдельного танкового батальона мы доехали уже в темноте. Я не собирался ехать. Потом посмотрел на две стопки – семь служебных фамилий и двадцать восемь политических – и велел подать машины.

Зотова вызвали прямо из казармы. Он вышел в гимнастёрке, на ходу застёгивая ремень. Возле штаба выстроили дежурное подразделение. В свете двух прожекторов стояли шесть танков, три грузовика и ремонтная летучка.

Двух работников Комиссии советского контроля Поскрёбышев привёз следом. Один оказался пожилым бухгалтером в пенсне, второй – бывшим военным приёмщиком с неподвижной левой рукой. Оба держали одинаковые пустые журналы.

Будённый забрал журналы и пролистал.

– Граф много, – сказал он. – Машин от этого больше не будет.

Он вернул первый бухгалтеру.

– Вы считаете людей, пайки и горючее. Получили сто вёдер – пишете сто. Потеряли десять – не размазываете их по дороге, а пишете минус десять.

Второй журнал отдал приёмщику.

– Вы считаете машины и ремонт. Не по штату. По воротам. Вышла, вернулась, притянули на тросе, бросили. Четыре разные строки.

Тухачевский подошёл ближе.

– Проверяющие не должны отдавать распоряжения командирам.

– Не будут, – сказал я. – Кроме остановки опасной машины. Командование остаётся у Зотова.

– Кто решает, что машина опасна?

Будённый хлопнул ладонью по борту ближайшего танка.

– Если эта дура чадит, стучит и поворачивает только налево, решит механик. Я запишу, кого он предупреждал.

Из строя донёсся короткий смешок. Старшина повернул голову, и во дворе снова стало слышно только мотор ремонтной летучки.

– Возражения будут в отдельном журнале, – сказал я. – Не в исправленном задним числом.

Тухачевский посмотрел на обоих проверяющих.

– Мне нужны копии после каждого марша.

– Получите обе. После того как подлинники уйдут Поскрёбышеву.

Он кивнул.

Зотов остановился перед нами.

– Товарищ Сталин.

Он оглянулся на шесть танков.

– Это весь состав группы?

– Первый отряд, – сказал Тухачевский. – Остальные машины передадут после проверки заводских партий. Людей получите из трёх частей.

– Сработанными экипажами или по одному?

– Экипажами.

Зотов кивнул и снова повернулся ко мне.

– Учения помните?

– Так точно.

– Семьдесят одну машину помните?

У него дёрнулась щека.

– Помню пятьдесят шесть.

– Поэтому получите группу.

Тухачевский протянул ему выписку из приказа. Зотов прочитал стоя. Потом повернулся к Ворошилову.

– Разрешите принять командование.

Климент Ефремович выдержал паузу.

– Принимайте. За каждую машину спросим отдельно.

– Так точно.

Будённый подошёл к первому танку и посветил карманным фонарём на бортовой номер.

– Эту заводить.

Механик залез внутрь. Двигатель схватил не сразу. Из трубы вырвался дым, прожекторный луч стал белым. Будённый записал номер в маленькую книжку.

– Вторую.

Завели все шесть. Один мотор застучал. Будённый поднял руку, и машину заглушили.

– Пять исправных, – сказал он. – С пяти и начнём. Шестую не прятать. Утром вскрыть при мне.

Зотов отдал первый приказ. Пять танков вышли из строя, развернулись во дворе и прошли через ворота в отдельный парк. Ремонтная машина двинулась следом.

Последним прошёл танк Зотова. Он остановился за воротами, дождался остальных и поднял флажок. Пять машин свернули на ночную дорогу к отдельному парку. Ремонтная летучка пошла за ними.

Глава 8. Комната

В мае начальник отделения снова вспомнил о Петрове.

Вызвал после смены, запер дверь и достал из стола три машинописных листа. Верхний положил на зелёное сукно, остальные придержал локтем.

– Читай.

Петров снял фуражку. На стул не посмотрел.

Объяснение было составлено от его имени. Девятого декабря участковый Петров, получив сведения о подготовке срыва оборонного заказа, по собственной инициативе доставил инженера Сомова для дополнительной проверки. Начальнику отделения доложил после передачи задержанного представителям особой инспекции. Кому именно передал, установить не смог. Полагал, что действует в интересах государственной безопасности.

Внизу оставили место для подписи.

– Хорошо написано, – сказал Петров.

– Не для красоты печатали.

– Я Сомова на своей машине до завода вёз. В журнале номер записан.

– Вот и напишешь, что машину взял сам.

– Дежурный путёвку выдавал.

– Дежурный уволился.

Петров перевернул страницу. Во втором абзаце Клавдия Мартынова сообщала, что Сомов встречался с переводчиком внешнеторговой конторы и передавал ему сведения о «группе технического курса». Рядом в скобках стояли фамилия и номер временного пропуска.

Николай Сергеевич Курбатов. № 74318.

– Этого в доносе не было.

Начальник сложил два листа, лежавшие под локтем.

– Было.

– Я первый лист читал.

– Ты много чего читал. Поэтому сейчас стоишь здесь, а не сидишь у военного прокурора.

Петров провёл ногтем по строке.

– Клавдия его видела?

– Подпись стоит.

– Она «дезорганизацию» с третьего раза выговорить не может. А тут «группа технического курса».

Начальник вытянул руку.

– Давай сюда.

Петров вернул объяснение.

– Подпишешь утром. Поставишь девятое декабря.

– Сейчас май.

– Для тебя пока май.

Начальник убрал бумаги в ящик и повернул ключ. Связка осталась в замке.

– Комнату Сомовых получил мой шурин, – сказал Петров.

– Не получил. Ордер отменили.

– Значит, зря я человека отдавал.

– Вот это в объяснение не пиши.

В коридоре загремело ведро. Уборщица выругалась на дежурного, потребовала поднять ноги и толкнула дверь шваброй. Начальник вышел проводить её до лестницы. Ключи он выдернул из замка и унёс с собой.

Петров надел фуражку. До двери дошёл, остановился и вернулся к столу.

Замок стоял новый. Старый ключ, выточенный зимой по мыльному слепку, не подошёл бы. Петров опустился на корточки и провёл пальцами под нижней кромкой ящика. Там ничего не было.

В декабре начальник прятал запасной ключ за шкафом, на гвозде возле трубы. После приезда прокуратуры шкаф переставили. Петров посмотрел на свежие царапины в полу, взялся за боковую стенку и потянул. Шкаф сдвинулся на ладонь.

Ключ висел на том же гвозде.

Он открыл ящик. Сверху лежало его объяснение. Под ним – копия доклада начальника Гаю. Ещё ниже Петров нашёл протокол дополнительного опроса Клавдии.

На первой странице стояло восьмое декабря. Клавдия будто бы вспомнила переводчика Курбатова ещё до доставления Сомова. На обороте начальник заверил её подпись и вписал номер пропуска.

Петров поднёс лист к настольной лампе.

В левом верхнем углу проступил входящий штамп отделения: одиннадцатое декабря. Штемпель били с оборота, потом вытерли, но цифры продавили бумагу. Сомова к тому времени уже вторые сутки держали в заводском подвале.

Внизу Клавдия вывела фамилию крупными буквами. В слове «Мартынова» первая палочка ушла влево. На её первичном доносе палочка уходила вправо.

Подделали не только текст.

В коридоре снова загремело ведро.

– Куда ты её прёшь, дура? – крикнул начальник.

– Сам сюда поставил, сам и обнимай!

Петров вынул протокол. Вместо него положил копию доклада Гаю, сложенную той же стороной наружу. Ящик запер, ключ повесил за шкафом и успел отойти к двери.

Начальник вернулся.

– Ты ещё здесь?

– Думал, подпись сейчас поставить.

– Утром. При свидетелях.

– Тогда утром.

На улице Петров не пошёл домой. За ним уже третий месяц ходили двое. Один менял кепки и читал газеты от последней страницы. Второй ни разу не подошёл ближе двадцати шагов. Кто из них был от военного прокурора, а кто от Кремля, Петров не знал.

Он свернул к пивной. Первый остался у трамвайной остановки. Второй вошёл следом и занял стол у окна.

Петров заказал кружку, выпил половину и направился к уборной. На обратном пути задел локтем стол человека у окна. Пиво пролилось на газету.

– Глаза разуй, – сказал тот.

– Сам разувай.

Петров бросил на мокрую газету сложенный лист и вернулся к своей кружке.

Человек дочитал страницу, свернул её вместе с протоколом и вышел. Первый наблюдатель у остановки проводил его глазами, но с места не двинулся.

Петров допил пиво.

Теперь бумага была не у него. Если начальник утром откроет ящик, до суда Петров может не дожить. Если не откроет, придётся поставить подпись под собственным приговором.

Он заказал вторую кружку. Денег хватало только на одну.

– В долг не наливаем, – сказала подавальщица.

– Тогда воды.

– Из крана пей. Тоже государственная.

Петров вышел.

Первый наблюдатель сложил газету и пошёл за ним.

Имя Курбатова Петров узнал шесть дней назад.

Начальник отделения после службы поехал не домой. У Курского вокзала отпустил служебную машину, прошёл через два двора и сел в трамвай другого маршрута. Петров ехал на задней площадке следующего вагона. Человек с газетой остался между ними. Второй наблюдатель куда-то исчез.

Начальник сошёл возле внешнеторгового объединения. В парадный подъезд не вошёл. Обогнул здание и остановился у ворот, где грузчики выкатывали ящики с немецкими надписями.

Через десять минут появился мужчина в сером пальто.

Петров видел его в декабре всего несколько часов. Сначала в отделении, потом в машине и у проходной завода. Шляпа тогда была другая. Пальто тоже. Левое ухо осталось прежним.

Начальник протянул ему конверт. Мужчина не взял. Они отошли за грузовик. Оттуда донеслось:

– ...объяснение подпишет.

– А если нет?

– Подпишет.

Мужчина в сером вышел первым. Конверт торчал из внутреннего кармана пальто.

Петров пропустил начальника и пошёл за серым. Человек с газетой двинулся следом за Петровым. Получилась цепочка из троих. У мясной лавки мужчина остановился, будто разглядывал цены. Петров прошёл мимо, свернул во двор и вышел через соседнюю арку. Наблюдатель повторил путь. Мужчина в сером снова оказался впереди.

Он вошёл в дом на Кузнецком. Петров дождался темноты, зашёл с чёрного хода и постучал дворнику.

– Паспортная проверка.

Дворник сидел в чулане без сапог и штопал носок.

– Ночью?

– Преступники днём отдыхают.

– Бумага где?

Петров показал удостоверение. Дворник прочитал его вверх ногами.

– У нас все записаны.

– Поэтому начнём с тебя. Паспорт, прописка, трудовая книжка.

Дворник сунул ноги в сапоги.

– Чего сразу с меня? Кто нужен?

– Мужчина в сером пальто. Пришёл полчаса назад.

– Курбатов. У Ермолаевны комнату держит.

– Имя, работа.

Дворник достал домовую книгу. Николай Сергеевич Курбатов, тридцать семь лет, переводчик Всесоюзного объединения «Станкоимпорт». Прописан временно. В примечании стояла командировка в Рязань, ещё без даты.

– Давно собирается?

– Ермолаевна неделю ноет. Говорит, съедет – стену красить придётся. Он сундуки по полу таскает.

Петров переписал адрес работы и номер комнаты.

На улице наблюдатель ждал возле арки.

– Долго ссал, – сказал он.

– Возраст.

– Ты помоложе меня.

– Служба старит.

Они пошли в разные стороны. Через квартал наблюдатель снова оказался позади.

Петров мог отнести фамилию прокурору в тот же вечер. Не отнёс. Имя без бумаги начальника превращалось в ошибку опознания. Бумага без имени оставляла Петрова единственным человеком, который отвёз Сомова в подвал. Он ждал, пока начальник положит оба конца одной верёвки в один ящик.

* * *

Письмо Анны Сомовой пришло вместе с протоколом Петрова.

Поскрёбышев принёс оба листа после обеда. Письмо Анна написала на обороте школьной тетради дочери. Чернила в нескольких местах расплылись. Она не благодарила и не просила вернуть мужа: Сомов уже работал на заводе под охраной прокуратуры и ночевал дома.

Она писала о другом.

Накануне в квартиру пришли двое из районного отделения. Потребовали подтвердить, что до ареста муж встречался с переводчиком Курбатовым и обсуждал «группу технического курса». За подпись обещали прекратить наблюдение у дверей. Когда Анна отказалась, один сказал, что две комнаты семье оставили временно и новый ордер подготовить недолго.

Последняя строка была короче остальных: «Если это ваш порядок, скажите прямо, кому отдать комнату».

Я положил письмо рядом с протоколом.

– Петров где?

– На участке. Утром его начальник собирает совещание с двумя сотрудниками Особого отдела.

– Военный прокурор протокол видел?

– Его человек доставил пакет запечатанным.

Поскрёбышев развернул копию складской ведомости по германским станкам. В январе переводчик внешнеторговой конторы Курбатов получал на складе технические паспорта и акты заводского восстановления. В графе допуска стоял тот же номер: 74318.

– Временный пропуск завода тоже 74318? – спросил я.

– Нет. Заводской шёл следующим номером из другой книжки. Этот записан у Клавдии как номер удостоверения переводчика. На складе Курбатов предъявлял его трижды.

– Кто подтвердил личность?

– Начальник складского участка. После опечатывания склада он исчез. Курбатов продолжает работать.

– Где?

– Во внешнеторговом объединении. Германское оборудование, станки, запасные части. Немецкий язык.

Поскрёбышев подвинул ко мне регистрационную карточку. Фотографии не было.

– Петров видел Курбатова?

– Говорит, что видел человека, назвавшегося Мельниковым. Настоящую фамилию пока не сообщил.

Я ещё раз прочитал новый протокол Клавдии. В нём Сомов не просто встречался с переводчиком. Он передавал ему расчёты «по группе технического курса». Точно так же Особый отдел назвал людей Тухачевского в карточках: «группа Т.». Не механизированная, не опытная, не ремонтная. Техническая.

В декабре такой группы не существовало. Приказ о её создании я подписал в апреле.

– Когда напечатан протокол?

– Уже посмотрел. Машинка из районного жилищного отдела. Её передали начальнику Петрова четвёртого апреля после обыска по другому делу. На старой машинке в отделении буква «д» была сломана, здесь целая.

– Значит, протокол напечатан не раньше апреля.

– Под декабрьской датой. Штамп отделения поставлен одиннадцатого декабря на чистый бланк или перенесён с другой бумаги. Эксперт разделит краску.