Текст книги "Сталин. Армия перед расстрелом. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 37 страниц)

Глава 22. Без приказа

«Товарищ Сталин слушает». Директор записал эту фразу, чтобы потом не забыть, почему поверил звонку. Я провёл ногтем по вдавленным буквам на странице. Человек мог войти в мой кабинет, поднять трубку и представиться мной; ещё раньше кто-то должен был убедить директора проверить указание именно по этому номеру.

– Список тех, кто был на этаже во время заседания, – сказал я Поскрёбышеву. – Отдельно телефонисток, дежурного и людей, входивших по хозяйственным пропускам. Кабинет пока не закрывать. Если там есть второй аппарат, хочу увидеть его работающим.

Поскрёбышев сверил часы директора с журналом заседания. Разница составляла две минуты. На заседании я сидел рядом с Ворошиловым и спорил о сроках армейского ремонта. Вставал только один раз, чтобы подойти к карте. Молотов и ещё четверо подтвердили бы это без протокола. Меня не было в кабинете.

Сафонов принёс схему телефонной проводки. Номер оканчивался на шестьдесят четыре, линия входила в мою комнату через стол секретаря. На той же линии стояла переговорная трубка в маленькой комнате за стеллажом. Ею пользовались, когда проверяли связь; в описи имущества трубка числилась снятой весной.

Мы прошли туда втроём. Дверь открывалась обычным ключом из набора хозяйственного дежурного. На столике лежали пыльная отвертка, два мотка шнура и аппарат, по которому можно было принять вызов, не поднимая трубку с моего стола. Пыль вокруг аппарата была сдвинута недавно. Остальная комната простояла закрытой месяцами.

– Кто подписал снятие? – спросил я. Сафонов назвал начальника связи Пахомова. Монтажник доложил о демонтаже, Пахомов принял бумагу, кладовщик закрыл ведомость. Аппарат остался на месте. Три человека выполнили по одной записи, и ни один не отвечал за линию, которая позволяла говорить от моего имени.

Пахомова привели без конвоя. Он честно сказал, что весной проверял только бумагу: техника отвлекли на другую работу, а комнату сочли пустой. После первой новости о поддельном приказе он собирался снять аппарат, но не успел. Не спросил разрешения, потому что подозревал: запретят и поставят возле него охранника.

Книгу ключей вёл младший дежурный Лапин. В нужный день он выдавал набор «для устранения шума на линии». Расписался мастер, присланный из комиссии Ежова, но выдал ключи сам Лапин, не выяснив, зачем тому проход за стеллаж. Дежурный показал подпись с плохо выведенной буквой. Это был Мельников.

Мельников уже находился под наблюдением. Последний раз его видели с портфелем на Большой Дмитровке; человек с перевязанным пальцем увёз один список, а сам он исчез после встречи. Я не позволил переписывать его фамилию в графу «организатор». Пока у нас был человек, которому выдали ключ, и несколько начальников, каждый из которых разрешил не смотреть на дверь.

Вышинский приехал к концу осмотра. Он предложил сразу взять Лапина, Пахомова и двух монтажников. От троих можно было получить час звонка, от четвёртого – фамилию человека за аппаратом. Я попросил показать, какие из этих сведений нельзя установить без камеры. Вышинский оглядел журнал на столе и убрал блокнот.

– Если обыскать комнату и выйти, они предупредят своих, – сказал он. Я ответил, что прокуратура останется у аппарата, охрана проверит выходы, а люди сохранят право говорить то, что видели. Слишком много смертей уже началось с желания ускорить разговор. Горин не прожил и суток после «личного указания».

На стол принесли первое сообщение из Воронежа. Областной начальник отменил распоряжение по восьми фамилиям, но троих уже увезли в районные камеры. Начальники районов ждали письменной отмены: арестовали они по телефону и теперь боялись выпускать по телефону. Двое пытались получить распоряжение непосредственно от моего секретаря.

– Выпустить живых сейчас, – сказал я Вышинскому. – Прокурор поедет с письменным удостоверением и заберёт книги учёта. Пусть составят акт, кому и когда открыли дверь. Если есть другое законное основание держать человека, принесут его вам, не областному НКВД.

Вышинский предупредил, что начальник управления потребует моей подписи под каждым освобождением. Я взял бланк и написал приказ об остановке всей операции по списку. Подписал при нём, назвал семь действительных фамилий и контрольную восьмую, которой не существовало. Копию отправили через военную прокуратуру и по отдельной линии связи.

Настоящих людей из нашей ловушки охраняли в Москве. Но в области взяли тех, чьи фамилии совпали с настоящими, и даже попытались найти контрольного архивиста из списка Ежова. В документах вымышленный человек успел получить розыскную карточку. Его дело заведут без рождения, работы и адреса, если вовремя не вырвать первую страницу.

Вышинский вернулся с папкой школьных звонков. Первая телефонистка помнила мужчину, просившего соединить с директором от имени кремлёвской приёмной. Она спросила фамилию, получила ответ «помощник товарища Сталина» и соединила. Когда директор перезвонил на названный добавочный, другая телефонистка увидела рабочую линию и пропустила вызов.

– Почему не назвала дежурного? – спросил я. Вышинский показал объяснение. Называть фамилию требовали для междугородней связи и ведомственного отчёта; звонки с кремлёвских добавочных отмечали номером. Приёмная уже подтверждала такие просьбы много раз. Проверять саму проверку телефонистке не приходило в голову.

Моя фамилия расползалась по стране таким же способом. Областной начальник видел «личное указание» и не спрашивал, откуда бланк. Районный исполнитель получал от областного начальника звонок и считал, что тот видел бланк. Конвойный принимал задержанного, потому что исполнитель отвечал за основание. В конце Горин умирал в машине, а каждый участник цепи мог сказать правду: он только сделал свою работу.

Я знал продолжение этой работы. Потом начальники будут ждать не фамилию виновного, а цифру, сколько людей положено изъять. Просить добавочные лимиты, как просят вагоны под груз. Один подпишет сводку, другой заберёт соседку после ночной смены, третий напишет, что признание получено добровольно. В глазах каждого ответственность окажется у того, кто сидит выше.

Ежов станет мастером таких промежутков. Его будущие подчинённые не обязательно будут верить в большой заговор. Им достаточно понять, что требуемый результат важнее имени на бумаге. Сталин выстроит лестницу, где любое дурное решение можно вынести на ступень ниже, а наверх придёт число выполненных дел. Потом на той же лестнице арестуют самого Ежова.

Я сидел на вершине лестницы. Можно было сказать, что поддельный приказ нарушил мою волю, и заняться одним подделывателем. Но в школе, мастерских и Воронеже распоряжения исполняли ещё до бумаги. Эти люди испугались не мошенника. Они привыкли, что от меня ожидают и худшего, и что лучше успеть прежде моего вопроса.

Внутри поднялось знакомое раздражение: зачем оправдываться перед людьми, которым достаточно показать пальцем? Убрать начальника области, допросить секретаря, заставить их назвать остальных. Три дня, и телефоны снова будут молчать, пока хозяин не разрешит говорить. В этой мысли было много силы. Я поднёс к губам папиросу и отложил её незажжённой.

– Запишите распоряжение для всей страны, – сказал я Поскрёбышеву. – С сегодняшнего дня устное указание от моего имени не является основанием для ареста. Ни из моего кабинета, ни из канцелярии, ни через знакомого секретаря. Без проверяемого письменного решения человека не забирают.

Вышинский спросил о срочных задержаниях, когда есть опасность бегства. Я велел разделить задержание по совершённому преступлению и ссылку на Сталина. Прокурор может действовать по своим законным полномочиям и отвечать своей подписью. Кто хочет сослаться на мою, предъявляет подлинник. Удобное слово «лично» больше не заменяет основание.

Поскрёбышев уточнил, распространяется ли это на НКВД. Я посмотрел на него. Он записал «на все ведомства». Вряд ли до утра найдётся секретарь, который с радостью передаст по линии такое известие. Зато к утру любой арестованный по чужому голосу должен получить возможность спросить о бумаге, не признавая за собой вины.

Вышинский подсчитал последствия быстрее меня. Архивы забиты устными разрешениями, оформленными после факта; региональные начальники начнут требовать инструкций, чтобы сохранить старые дела. Он предложил оставить срок на переход. Я назвал обратный порядок: сначала остановить новые задержания, затем разобрать старые, начиная с тех, где человек ещё сидит.

Это была власть без ограничителя. Мне не пришлось спорить с учреждением, которое могло отменить решение, или ждать голосов большинства. Несколько строк, моя подпись – и областная операция останавливалась. Я использовал то, что ненавидел в прежнем хозяине этого тела: страна слушала одного человека так внимательно, что привыкла слышать его даже в чужом голосе.

* * *

– Двое вышли, – сообщил Вышинский, принёсший вечерний список из Воронежа. Учётчик зернового склада Седых вернулся домой вместе с рабочим депо Костюковым. Третьего, тракторного механика Артамонова, увезли в соседний район, и военный прокурор поехал туда лично. В графе «вещественные доказательства» стояли прочерки.

Жена Седых отказалась расписываться, что мужа вернули без претензий: у него забрали сапоги, а отдали в чужих ботинках. Прокурор не стал убеждать её, что это мелочь. Внёс сапоги в опись похищенного имущества. В ведомствах любили считать спасёнными тех, кто вышел из камеры; в доме по отсутствующим сапогам запоминали, кто его туда привёл.

Начальник области Иванов ответил телеграммой, что местный аппарат полностью выполнил «доведённую установку» и ждёт уточнения. Он не приложил ни одного приказа, который доводили. Вышинский поставил его подпись рядом со строкой о смерти Горина. Иванов успел объявить законным задержание, время которого было вписано позднее смерти.

Я снял Иванова с должности в тот же день. Вместе с ним – начальника районного отдела, записавшего ложное время. Пахомова отстранил от связи, Лапина – от ключей. В черновике стоял и начальник мастерских, уволивший Белова. Я зачеркнул его фамилию: тот исправил приказ и оставался свидетелем.

– Не слишком ли много снятых за один день? – спросил Сафонов. Я ответил, что это люди, принимавшие решения на разных ступенях. Не ребёнок из школы, не телефонистка, выполнившая правила соединения, и не учительница, сообщившая о звонке. Ответственность тоже обязана иметь адрес, иначе наказание снова достанется всем.

Прокофьева привезли к Вышинскому из помещения военной прокуратуры. На его машинке напечатали охранное распоряжение; он не отрицал, что выдавал Мельникову дела. Вопрос о списке заставил его вспомнить служебное поручение Ежова: проверить контрольный адрес. Прокофьев считал, что его начальник знает о проверке и что искать архивиста приказал лично я.

– Вы видели мой приказ? – спросил я. Он покачал головой: Ежов сказал «по согласованию». Я попросил принести запись Ежова. В ней стояло «проверить подлинность источника». Прокофьев превратил это в вызов Мельникова и передачу списка наружу. Ежов не давал разрешения, которое Прокофьев слышал, но создал должность, где такое разрешение угадывали по тону.

Ежов явился без удостоверения комиссии. Он возразил, что его ограничили уже после того, как секретарь звонил Мельникову. Это было верно. Я спросил, что он предпринял бы сегодня, получив обратно всю власть. Ежов ответил немедленно: изолировал бы обоих, выбил цепь контактов и взял всех, кто мог читать журнал.

– Возьмёте сотню и получите десять признаний, – сказал я. – Какое из них докажет, кто снял трубку в моём кабинете? Ежов ответил, что виновный выдаст детали, которых другие не знают. Я положил перед ним школьную книжку. Директор знал четыре слова, не будучи ни заговорщиком, ни сотрудником НКВД.

Ежов прочёл запись. Пока он подбирал ответ, я увидел обычный для него расчёт: сколько людей пройдёт через его руки, если поручить ему проверку звонков. У Ягоды этот расчёт был тяжёлым и откровенным. Ежов умел подавать его как хозяйственную необходимость. В его мире не существовало лишнего арестованного, существовал неохваченный канал.

– Вернитесь к машинкам, – сказал я. – Устанавливайте, кто печатал документ, и отдавайте каждый вывод Сафонову и прокурору. Если когда-нибудь понадобится ваша помощь с людьми, я скажу сам. Он поклонился, но не сел. С правом вызывать подозреваемых он расстался только на бумаге; про людей вокруг него я ещё не знал всего.

Поскрёбышев принёс лист с новым порядком срочных распоряжений. Короткую проверочную фразу он предлагал менять раз в сутки. Я зачеркнул «раз в сутки». Фразу, которая открывает путь к аресту, выучит каждый секретарь и начнёт продавать так же охотно, как продают места в приёмной.

Мы установили другой способ. Если я вынужден отдать распоряжение из поезда или машины, принимающий записывает его дословно и перезванивает через независимую линию Поскрёбышеву. Тот задаёт мне вопрос из запечатанной карточки; ответ существует только у нас двоих. После этого прокурор получает письменное подтверждение до конца часа.

– Если связи не будет? – спросил Поскрёбышев. Я ответил: человек остаётся под наблюдением, если нет другого законного основания задержать его. Звонок с кодом разрешает передать срочную команду, но не заменяет прокурорского решения об аресте. Вышинский попросил вписать это отдельной строкой и сам проставил на ней свой номер.

Один запечатанный конверт лёг в сейф Поскрёбышева, второй я оставил у себя. Для каждого экстренного случая требовалась новая карточка, использованную уничтожали только после сверки записи разговора. Порядок был грубым, зависел от двух человек и ломался, если меня изолировать. Он всё же отнимал у чужого звонка прежнее право убить до проверки.

Сафонов заметил, что по стране распоряжения будут ждать моего возвращения. Я подтвердил: те, кто ссылается на меня без бумаги, действительно будут ждать. Сотни решений прокурор и начальники способны принимать своими силами; они слишком долго прятали эти решения за моей спиной. Мне предстояло узнать, как часто их подпись исчезала именно там, где начиналось насилие.

На закате Артамонова вывели из соседнего районного отдела. Конвойный отказался открывать дверь по телефонограмме Вышинского, но признал подпись военного прокурора на месте. У механика была температура, и его отправили домой на служебной машине без журналистов и оркестра. Он попросил сначала заехать за инструментами: если завтра не выйдет на работу, место займут.

– Районный начальник исчез, – доложил прокурор о человеке, вписавшем ложное время смерти Горина. Иванов утверждал, что тот уехал сдавать дела. Проверка станции показала: билета не было. Охранника у районного архива сменили за полчаса до приезда прокуратуры без новой записи в постовой книге.

Я приказал закрыть архив для местного управления и послать туда команду из военной прокуратуры, которую не знал Иванов. Если начальник района жив, его должны были найти раньше тех, кто помог исчезнуть. Самого Иванова вызвали к прокурору и велели сдать ключи от кабинета, сейфа и оружие. Приказ шёл по отдельной линии, мимо его дежурного.

Я предложил проверить не фамилии, а минуты. Когда курьеру дали адрес, когда Мельников взял ключ, когда школу соединили с моим кабинетом. Поскрёбышев разложил записи тремя столбцами. Звонок в школу прошёл до того, как Мельников получил ключ от комнаты за стеллажом. Значит, он не обязан был лично снимать трубку. Кто-то уже знал, что второй аппарат доступен.

Дежурный Лапин объяснил, что Мельников не брал ключ сразу. Сначала ему позвонили на пост из комиссии и сообщили о неисправности линии. Он записал просьбу в журнал, потом пустил мастера к комнате. Лапин не слышал, кто говорил в кабинете; ключ вернулся через сорок минут, и аппарат остался там же. Его подпись подтверждала только выдачу ключа.

Когда я спросил, кто принимал сообщение о неисправности, дежурный показал другую строку. Просьбу передал лично секретарь Ежова Прокофьев. Прокофьев отрицал, что говорил со школой. Он мог сказать правду: отправить Мельникова к аппарату и участвовать в увольнении Белова означало выполнить две разные просьбы, возникшие из одного доступа.

Охранник с перевязанным пальцем тем временем ушёл от наружного наблюдения у склада, но к школе не вернулся. Машину нашли с оторванным прежним номером, в салоне лежали пустой портфель и чистый лист из кремлёвского журнала. Это не доказывало, что он руководил звонками. Зато теперь он знал: старый способ приказать за меня больше не действует.

Я вышел к Поскрёбышеву, чтобы проверить, отправлена ли общая инструкция по арестам. Её уже получили в Москве, Воронеже и ещё двадцати областных центрах. В двух местах начальники просили уточнить, считать ли устным распоряжением звонок секретаря. Я велел ответить: если на звонок опираются, чтобы лишить человека свободы, считать.

Сразу после этого пришёл запрос из третьей области: какой код произносить на телефоне, если секретарь подтверждает устный приказ? Текст о коде туда ещё не направляли. В запросе не называли человека, которого собирались взять. Кто-то услышал об исключении прежде общего правила и теперь пробовал узнать, как им пользоваться.

– Запрос зарегистрировать, – сказал я. – Откуда узнали про код, выяснить без допроса телефонистки. Она ничего не выдумала. Поскрёбышев посмотрел на черновик, лежавший у него на столе. Кроме меня и него, новую схему слышали Вышинский, Сафонов и две машинистки, печатавшие раздельные части.

Мы могли немедленно заменить карточки. Я так и распорядился, но не переписывал весь порядок: дырой были не слова внутри конверта, а само ожидание, что у Сталина существует тайная короткая дорога к чужой камере. Стоило назвать такую дорогу, и аппарат начинал искать выход, даже не зная, куда она ведёт.

Новый порядок действительно привязал государство ко мне крепче. Теперь прокуроры спрашивали не только подпись, но и подтверждение моего голоса. Я усадил двух людей между трубкой и наручниками и назвал это защитой. Когда меня не станет, следующий хозяин сможет сменить ответ на вопрос, не затронув ни одной двери.

Внутренний голос вернулся без слов. Я понял его по желанию проверить, кто из машинисток первым рассказал о коде, а потом спросить о мужьях. Я закурил, пересчитал листы инструкции и вернул пепельницу на край стола. Устранить утечку было нужно. Превращать две семьи в способ найти её я не собирался.

* * *

Воронов, военный прокурор в Воронеже, позвонил поздно вечером. Его люди нашли районного начальника. Тот прятался не на станции, а на втором этаже собственного управления, в комнате для архивных переплётов. Спрятаться ему велел Иванов: обещал вывезти к утру, когда из столицы перестанут задавать вопросы.

У прокурора были свидетель, постовая книга и подлинный журнал задержаний. В журнале Горина привезли живым после того часа, который значился в телефонограмме как время смерти. Трое конвойных подписали настоящую строку. Поверх неё Иванов распорядился составить другую. Районный начальник выдал фамилию машинистки, перепечатавшей акт, и фамилию врача, отказавшегося его подписать.

Я велел доставить врача под защиту и не отправлять Горина на вскрытие силами областного НКВД. Воронеж получил власть делать свой ложный документ убедительнее, но не право исправлять его после обнаружения. Воронов сказал, что уже опечатал морг и ключи хранятся у прокурора; я впервые за день не продиктовал ему следующий шаг.

Иванова к этому часу сняли с должности. Он заперся в кабинете, велел дежурному никого не пускать и потребовал бумагу об отстранении с моей живой подписью. Воронов привёз бумагу. За дверью кабинета хлопнул выстрел, затем ещё один. Когда вскрыли замок, Иванов лежал у открытого сейфа с пулей в спине.

– Кто стрелял? – спросил я. Воронов не стал придумывать. Дверь в примыкающий архив была приоткрыта, охранник на посту не видел вошедшего, револьвер Иванова лежал в ящике стола. Второй выстрел попал в дверцу сейфа. Иванов умер, когда пытался достать или спрятать то, что хранил внутри.

Ежов уже просил передать ему следствие об убийстве областного начальника НКВД. Я велел Воронову передать Поскрёбышеву печати с сейфа и фотографию каждого предмета до упаковки. Приехавшие сотрудники центрального аппарата могут помогать охране помещения, но ни одно дело не увозят. Иванов успел убить своей подписью Горина; его смерть не смывала эту подпись.

В сейфе нашли наличные, часы без описи, список фамилий с пометами о разговорах и фотографии нескольких военных. Среди них лежал снимок Тухачевского. Он не был тайным: его отпечатали после официального выступления, где маршалом Тухачевского ещё никто не называл. На лицевой стороне поверх груди красным карандашом поставили крест.

Воронов прочёл надпись на обороте не сразу. Там стояли его фамилия, два слова «после присвоения» и дата – 20 ноября 1935 года. Дату заседания, где только предстояло решить вопрос о маршальских званиях, знали считаные люди в Москве. В сейфе убитого областного начальника она превратилась в срок операции.

Я попросил повторить дату. До решения Политбюро оставалось девять дней. Иванова сняли за ложное указание об аресте, но кто-то уже разметил фотографию человека, которого собирались назвать маршалом. На груди Тухачевского стоял крест. Рядом – число, до которого ему оставалось дожить.