Текст книги "Сталин. Армия перед расстрелом. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 37 страниц)

Глава 32. Приказ до меня

Я велел соединить меня с дежурным Московского военного округа по новой линии. Пока он называл свою должность, Крылов уже снял приготовленный пакет со стола слушателей и вскрыл при свидетелях. Внутри была выписка о встречах нескольких командиров после учений. Старые разговоры собирались доставить туда, где за ними имелись части, оружие и свой Особый отдел.

– С утра ни одного человека по выпискам из Кремля не задерживать, – сказал я дежурному. – Старый код подтверждения больше не действует. Вызовите командующего и начальника Особого отдела округа к аппарату порознь. Передать им мою фамилию. Если кто-нибудь принесёт пакет от моего имени, положите его в сейф и вызовите военного прокурора. Исполнения не будет.

Дежурный повторил приказ без слова «почему». Он записал его на листе для передачи начальству. Я потребовал поставить время и фамилию принявшего. Мы закрывали одну дверь, но округ имел ещё несколько; там люди могли считать старый код более надёжным, чем сегодняшний голос из Кремля. Крылов отправил нарочного с моей подписью следом за звонком.

Сафонов оставил прослушиваемую комнату под охраной и принёс коробку из старого архива. Поскрёбышев увидел знакомую наклейку. – Вы сами велели передать вам её в ноябре, – сказал он. – Вы читали то, что внутри? – спросил я. – Нет. Я ждал у стола, пока вы помечали листы. Он не мог знать, что именно этих помет я прежде не видел.

Я вынул лист с пометой Сталина. Он не отдавал приказ расстрелять командиров. Он велел собирать имена тех, кто советовался друг с другом, рекомендовал сослуживцев и спорил с начальством. Такой список можно было назвать кадровой справкой. В умелых руках он становился списком будущих обвиняемых.

Одну бумагу датировали ноябрём прошлого года, за несколько дней до моего попадания. Она начиналась с сухого требования: докладывать о группах военных, которые вырабатывают общий взгляд на устройство армии, даже когда их разговор не содержит прямого нарушения.

В графе назначения значилось: готовить варианты разведения по разным должностям и округам. Арестов в строке не было. Это и делало бумагу удобной для следующего человека.

На полях знакомым почерком стояло: «Слушать, кто за кого просит». Вчера Светлана видела книгу с другой такой пометой у меня на столе. – Она прочла? – спросил Поскрёбышев. – Нет. Принесла карандаш Василия и свой рисунок. Мне не понравилось, что он сразу понял, о какой книге я говорю.

– Здесь не написано «арестовать», – сказал Поскрёбышев. – И не нужно. Сначала собирают имена. Потом иной начальник решит, что знакомство требует объяснений. Он посмотрел на даты выдачи и снял с коробки старую наклейку, чтобы Крылов не перепутал архив с тем, который велели изъять сегодня. На обоих распоряжениях стояло одно моё имя.

– Сколько экземпляров? – спросил я у Поскрёбышева. По выходному журналу было три. Один оставили здесь, один ушёл через прежний секретный стол, третий предназначался Особому отделу армии. К третьему приложили порядок ознакомления окружных отделов. Поскрёбышев показал номера, не пытаясь убедить меня, что сохранность первого даёт власть над двумя остальными.

Я вызвал военного прокурора. – Поднимите не только копии, но и людей, которые по ним уже меняли назначения. Проверять решение, не дружбу. Кто подписал перевод, кого отстранили, кто получил право на задержание. – А если человека взяли по другому делу? – спросил Крылов. – Пусть предъявят это другое дело. Слова из прослушанной комнаты не заменят основание.

Крылов предложил собрать к полудню комиссию для отмены поручения. – Отменю сейчас, – ответил я. – К полудню приведёте тех, кто уже выполнял его в округе. Если виновны в другом, предъявите другое. Прокурор попросил оставить ему архивную копию прежде, чем её увезут на сверку. Я передал коробку и велел не терять подлинный лист среди свежих справок Ежова.

Пока комиссия обсуждала бы полномочия, дежурный в округе достал бы из сейфа прежний приказ с моей подписью. Я подписал отзыв раньше, чем Поскрёбышев успел пригласить первого члена комиссии.

За дверью скрипнула ножка стула. Ежов, сидевший в соседней комнате под надзором прокурора, попросил передать вопрос: касается ли новое распоряжение его прежних проверок. Я велел привести его без папки и без сопровождающих из старой канцелярии. Он вошёл с листом собственных возражений, но Крылов не дал положить его на мой стол, пока я не разрешу.

– Ваш секретный стол получал выписки о разговорах военных? – спросил я. – Материалы поступали по установленному порядку. – Кто решил, что согласие двух командиров с расчётом снабжения требует партийной проверки? – В зависимости от содержания мог решать ответственный работник, – сказал Ежов. – Ответственный сегодня кто? Он назвал помощника, которому накануне уже отняли пропуск за звонок иностранному адресу.

Ежов увидел, что этого имени мало. – Проверка не означает обвинения, товарищ Сталин. – Именно поэтому люди переставали возражать, когда их начинали проверять. Обвинение появлялось потом, в другом кабинете. – Мне неизвестно, чтобы по таким выпискам проводились аресты без санкции, – сказал он. Крылов записал его слова и спросил, где находятся последние распоряжения помощнику.

Ежов не попросил встречи с ним. Перечислил две канцелярии и место, куда обычно уходили дубликаты для сверки. Часть вела свою нумерацию; за все номера он отвечать отказался. Я приказал немедленно изъять его архив выдачи. Воспользоваться Ежовым как живым указателем маршрута можно было; вернуть ему телефон ради поисков нельзя.

– Если вы сейчас запретите сбор связей, иностранцы смогут ходить среди командиров открыто, – произнёс он у двери. – Иностранцев будут искать по их действиям, – ответил я. – Тухачевский не станет подозреваемым оттого, что с ним советуется другой маршал. Вы меня поняли. Ежов кивнул не сразу. Потом попросил вписать в протокол, что считает этот порядок опасным. Я разрешил и снова оставил его при прокуроре.

Внутри предложили другое: «Пусть назовёт всех. Дожми». Папиросы я носил при себе с того дня, как впервые поймал чужую мысль за своей. Сейчас рука сама нашла портсигар.

Вызвать людей Ежова, посадить их напротив и вынуть из каждого нужную фамилию было бы быстрее, чем ехать в округ с поручением на руках. Так прежний Сталин годами добывал ответы на вопросы, которых ещё не успел задать.

Я закурил и подписал приказ об изъятии журналов выдачи. Крылов получил точный перечень столов; никаких распоряжений брать семейные адреса и давить на свидетелей я не давал. Когда дым дошёл до раскрытой коробки, Поскрёбышев отодвинул бумаги, не сказав ни слова. В этом движении оказалось больше осторожности, чем во всей старой инструкции о политической надёжности армии.

До моего появления Сталин не обязан был иметь готовый список на расстрел. Он создал привычку собирать людей по связям и оставил её тем, кто хотел сделать карьеру рядом с ним. В той истории Ежову достаточно было открыть старую папку, приставить к ней иностранное досье и сказать, что за независимыми командирами давно наблюдали. Всё началось раньше германского листа.

Армию губит не одна фальшивая подпись. Когда полковник знает, что вчерашний спор попадёт к человеку, решающему его судьбу, он перестаёт спорить.

Когда начальник округа выбирает заместителя по тому, безопасно ли его имя произносить наверху, наверх поднимается осторожный посредственный. Перед настоящей войной такой порядок оставит на карте красивые стрелки и людей, которые боятся сообщить, что горючее не приехало.

Германии было выгодно, чтобы этот страх дошёл до маршалов. Чужой агент мог изготовить досье, подложить фотографии, вложить бумагу в нашу учётную систему. Но окружной особист, который уже держал папку на собственных командиров, не нуждался в Берлине для начала работы. Он ждал команды сверху. Так государственная паранойя давала врагу больше, чем могла купить разведка за деньги.

Мне нечего было доказывать перед собственным именем. В ноябре тридцать четвёртого хозяин этого тела распорядился слушать и собирать. Тогда он называл это управлением. Теперь я держал его лист и видел, как люди Ежова изготовили из сборника готовое дело. Я не собирался лечить эту машину новым тайным перечнем тех, кто когда-либо разговаривал с Тухачевским.

Изменить приказ легко для человека, чья подпись выше остальных. Сложнее добраться туда, где исполнитель уже понял старые слова как обещание будущей награды. Но это не повод изображать из себя бессильного хозяина.

Если округу нужен был новый начальник Особого отдела, я назначу его. Если прежнему начальнику не хватит законного основания для ареста, солдат уйдёт домой сегодня. Право на такие решения находилось у меня с первого дня.

Я подписал отмену старых секретных поручений о сборе личных связей военных. Не все сведения о шпионаже, не каждый доклад о нарушении службы: именно поручения превращать профессиональные знакомства в подозрительную сеть и готовить по ним кадровые выводы.

Приказ предназначался центральному секретному столу, Особым отделам округов, военной прокуратуре и командующим, которым полагалось знать, что прежний код больше не исполняется.

Вторым распоряжением я вывел все задержания военных на основании таких выписок под проверку военного прокурора. Жалобы от частей он принимал прямо, без передачи через тех, на кого жаловались. Командующие получали право требовать предъявления основания в день задержания. Никому не пришлось ждать разрешения Ежова, чтобы открыть дверь окружной канцелярии.

Молотову я поручил выделить прокурорам людей и транспорт. Он спросил, на какой срок. – На весь срок проверки округов. Снимите расходы с ведомства, которое получало деньги на наблюдение за своими командирами. – Тогда отделы скажут, что вы их обезоружили, – ответил он. – Пусть принесут конкретного иностранца, которого не сумели удержать без списка дружбы. Молотов попросил дать письменную строку по расходам. Я дал: в его положении считать деньги было работой, не сопротивлением.

Сафонов отправил две группы: одна забирала дубликаты в центральном аппарате, вторая ехала с прокурором в округ. Я поехал со второй. Поскрёбышев счёл, что вопрос можно решить моим звонком. – На место приедет любой человек с приказом, – сказал я. – Мне надо увидеть, у кого остаётся старый пропуск, когда приказ прочтут. Секретарь взял запасные бланки и сел в другую машину.

У ворот окружного управления уже стояли два автомобиля. Один привёз моего нарочного, другой принадлежал Особому отделу. Дежурный держал пакет в сейфе, как я велел по телефону.

Он не сорвал печать и на попытку узнать содержание ответил, что ждёт военного прокурора. Я поставил подпись на его листе приёма: его исполнение тоже следовало оставить на бумаге, прежде чем начнут искать виноватого в задержке прежнего приказа.

Начальник Особого отдела явился в шинели поверх не до конца застёгнутого кителя. Его разбудили до рассвета. Командующий округом уже был здесь; он попросил сначала показать приказ, затем назвать фамилии тех, кого могли затронуть старые выписки.

Я дал ему своё распоряжение. Начальнику отдела положил перед собой второе: приостановление его права отдавать распоряжения по этим материалам до сверки.

– Подчинённые уже получили мои указания, – сказал начальник отдела. – Назовите части и время. Мы их отменим. – Устно передавали через дежурного. Командующий округом отодвинул стул. – Садитесь, – сказал он вошедшему дежурному. – Вчера вы при мне называли два полка. Что передали туда на самом деле? Дежурный указал на шкаф: два списка остались здесь, а предупреждение для третьего полка отправили вечером.

– У меня имеется распоряжение высшего руководства с осени, – сказал начальник Особого отдела. – И на сегодняшнем моё имя, – ответил я. – Читайте отмену вслух. Он дошёл до строки о задержаниях и запнулся: – А если часть уже приняла прежний код? – Назовёте её командующему сейчас. Я отправлю свой приказ тем же путём, которым вы отправили свой. Начальник назвал часть. Дежурный при нас погасил старую помету в журнале, оставив дату и подпись.

– Кто примет ваши действующие сообщения о шпионаже? – спросил командующий. – Прокурор и вы. Одновременно. А старые выписки опечатает человек Крылова. Начальник отдела поднял голову: – Я тогда кто? – Отстранены от дела о связях. Ключ отдайте. О другой службе решу после проверки. Командующий назвал своего дежурного, прокурор поставил рядом сотрудника; вдвоём они приняли шкаф и ключ.

Они открыли шкаф при нас. Командующий первым достал лист о своём связисте: на обороте к фамилии приписали ещё двоих знакомых по учёбе. – Отчего он здесь? – спросил он. Начальник отдела сказал, что выяснял окружение человека, которому доверяют связь. – Он мне второй месяц чинит аппаратуру, – ответил командующий. – Покажите, что за это время он испортил. Ответа не было.

Предупреждение, ушедшее вечером в полк, выглядело скромно. Дежурному следовало придержать перевод одного командира до прибытия проверяющих. Человек сегодня должен был сдать имущество и выехать к новой части.

Если удержат на старом месте, завтра его легко вызовут уже для беседы, потом запишут отказ сотрудничать. Командующий знал этого человека и сказал, что перевод необходим для ремонтных мастерских.

– Снимайте запрет сейчас, – велел я. Дежурный позвонил в полк при нас, командующий подтвердил распоряжение своим голосом. Прокурор назвал фамилию командира и попросил дать ему трубку. Тот находился у склада, принимал инструменты. Услышал отмену, попросил повторить время отправки и передал трубку обратно: ему надо было успеть на машину, а не обсуждать то, как его чуть не сделали частью дела.

Сафонов посмотрел на часы. – Люди прокуратуры доедут до полка через час. – Пусть покажут приказ и заберут прежний лист у дежурного. По телефону отмену услышали, но бумага ещё лежит у него. Командир успел на машину в новую часть; его пропуск не остался в отделе «до выяснения». Я попросил командующего проверить, что у него на руках есть и инструменты, и право ими распоряжаться.

Поскрёбышев положил на стол несколько фамилий сотрудников, чьи пропуска требовалось отозвать. Среди них был Селиванов, бывший исполнитель помощника Ежова. Раньше он приносил справки о кадровых связях, после отстранения Ежова попытался получить подпись уже через окружную канцелярию.

Охрана до сих пор числила его допущенным к подъезду. Я вычеркнул фамилию из списка допуска к окружной проверке и подписал отдельное распоряжение изъять удостоверение при первом предъявлении.

– Не спутайте его с задержанием, – сказал я Сафонову. – Он больше не исполнитель моего поручения. Если прибудет, установите, что у него в руках. Доказанное нарушение оформит Крылов. Отнять доступ к людям и оружию я мог без объяснений; сажать человека за попытку остаться полезным было бы удобным началом следующего списка.

Начальник Особого отдела попросил позволить ему вернуться к службе на время сверки. Я отказал и назначил дежурство под подпись на его участок другому сотруднику, чьё имя выбрали командующий и прокурор вместе.

Начальник Особого отдела сдал служебную книжку выдачи вслед за ключом. – Объяснения примете сегодня? – спросил он. – После того как назовёте, кому отправили листы, – сказал я. Его оставили при прокуроре. Командующий тем временем просматривал открытый шкаф, не спрашивая разрешения прежнего владельца ключа.

Вскрытый шкаф дал больше, чем центральный пакет. Там лежали листы без номеров немецкого досье: командиры, вместе учившиеся; офицеры, просившие запчасти у знакомого начальника склада; люди, посетившие больного сослуживца.

Красным карандашом отмечали не преступления, а повторения одних и тех же фамилий. Кому-то не нравилось, что хорошие специалисты продолжают находить друг друга после смены гарнизона.

Сафонов предложил немедленно позвонить Тухачевскому и предупредить о каждой фамилии. Я остановил его. Маршал знал о поддельном досье. Если теперь прочесть ему в трубку десятки фамилий, он начнёт защищать всех вслепую и его слова запишут как подтверждение тех же связей.

Вместо этого я велел командующему дать офицерам работать на своих местах. Проверка касалась того, кто собирал листы и что уже сделал по ним.

Военному прокурору округа открыли отдельный стол для жалоб. Поскрёбышев оставил ему бумагу с моей подписью; дежурный вывесил порядок приёма так, чтобы человек в форме видел его у входа. Первым подошёл писарь.

Он не жаловался. – Старую пачку прикажете сжечь? – спросил он у прокурора. – Никто не сожжёт. Опись и два свидетеля, потом шкаф запечатаем. Писарь оглянулся на бывшего начальника отдела и указал на комнату, где стоял его рабочий ящик.

Писарь провёл нас в комнату, где хранили запасные листы для машинки. В ящике лежали три копии вчерашнего предупреждения в полк; на двух не было отметки о возврате.

Он показал штамп «к исполнению». После такой отметки распорядитель уже не звонит начальнику за подтверждением. Я велел красной чертой погасить штамп на обеих копиях, сами листы вписать в опись и оставить здесь до прихода прокурора.

– А если придёт тот, кто видел только копию? – спросил писарь. – Покажете ему отмену и вызовете прокурора. Не придумывайте нового кода сами, – ответил я. Он повторил порядок для своего сменщика при нас и приколол отмену над своим ящиком. На столе оставались три старых листа: каждый, кто придёт за одним из них, прочтёт сначала новый приказ.

Начальник Особого отдела, уже без ключа, услышал разговор и заметил, что писарю не положено обсуждать материалы при командующем округом. – Сегодня положено, – сказал я. – Он показал, как выдавались ваши листы. Завтра каждый начальник части должен получить отмену тем же способом, которым получил прежнее распоряжение. Иначе вы будете правы в ведомости, а солдат останется у запертой двери. Командующий распорядился проверить распространение по своим каналам.

Крылов хотел вывезти весь шкаф в Москву для следствия. Я оставил оригиналы под двумя печатями здесь до окончания сверки, взяв копии и список лиц, имевших ключи.

В полках дежурные знали вид этих листов; если шкаф исчезнет ночью, начальник Особого отдела скажет, что Москва всё забрала, и откажется признавать местную выдачу. Прокурор поставил своего человека рядом с опечатанной дверью. Командующий вписал в журнал час опечатывания и не отдал начальнику отдела второй ключ.

На улице задерживалась грузовая машина с ящиками для мастерской. Водитель просил подпись у военного приёмщика, которого утром собирались удержать из-за знакомства с офицером из соседней части.

Приёмщик вернулся к воротам с выданным пропуском, осмотрел пломбы и заставил шофёра поправить неверно записанное число ящиков. Старый лист мог убрать этого человека на сутки. Машина уехала бы без деталей, а в отчёте о следствии появилась бы строка «меры проведены».

К полудню из двух других округов пришло подтверждение о принятии нового порядка. Третий отвечал, что разосланные вчера выписки ещё собирают по частям. Я потребовал не рапорт о полном благополучии, а адрес каждой части, где старый лист оставался на руках.

Телефоны в штабе заняли связисты; нарочных отправляли туда, где линии не давали уверенного соединения. В третьем округе вчерашний лист всё ещё читали в частях. Нашего нарочного там пока не видели.

Сталин внутри подсказал: «Закрой округ. Всех начальников под замок». Так можно было получить тишину и пять правильных докладов к вечеру. В Москве под арестом оказались бы люди, которые должны обеспечивать связь и управление частями.

Я вынул папиросу и не закурил: Сафонов передал лист проверки одного задержанного офицера. У него в руках был конкретный человек, и этот лист требовал решения сейчас.

Офицера вызвали по старому коду ещё ночью, когда новое распоряжение шло из Кремля. Держали в ожидании объяснений, но формального постановления о задержании не составляли. Прокурор пришёл в комнату, попросил назвать основание.

Дежурный указал на выписку с двумя его знакомыми; другого не было. По моему приказу комнату открыли, пропуск вернули, офицер вышел в коридор и попросил разрешения предупредить жену, что он задержится на службе, а не исчез.

– Позвонить ей можно отсюда? – спросил офицер, увидев меня у двери. Я показал на телефон. Он набрал дом, сказал, что вернётся к вечеру и что ничего приносить не надо. Долго слушал. Потом прикрыл трубку ладонью: – Она спрашивает, где я был. Что мне ей сказать? – Что вас задержали без основания и отпустили. Не берите на себя чужое объяснение, – ответил я.

Он положил трубку и попросил расписку о возвращении пропуска. Прокурор выдал её при том же дежурном, который утром пропуск отнял. Тот поставил свою подпись рядом: завтра уже нельзя будет сказать, что офицер самовольно вышел из комнаты.

К вечеру оба архива в центре были у прокурора, ключи на бывшем столе Ежова сменили. Поскрёбышев доложил об этом по телефону; я велел ему не объявлять работу оконченной. У меня в округе на столе лежал тот самый лист из старой коробки, а в полках всё ещё находили его копии с разными отметками о выдаче.

Командующий предложил устроить наутро общее совещание и объявить новый порядок начальникам частей. – Объявите сегодня приказом, – ответил я. – Утром спросите, сколько выписок они вернули. Он велел дежурному передать приказ до смены караула. На стене висела карта округа; возле трёх частей уже стояли фамилии наших нарочных.

Поскрёбышев вышел к телефону и вернулся с пустым бланком. – В дежурную пропускного бюро пришёл запрос на выдачу разового допуска, – сказал он. – По какому приказу? – По вчерашнему, до вашей отмены. Запрос уже провели через окружную канцелярию. Я взял бланк: в графе предъявителя стояло имя человека, которого час назад вычеркнул из проверяющих.

Я велел соединить с воротами округа и не выпускать выданный лист за стекло. Дежурный ответил не сразу. Пока искали старшего смены, за столом пропускного бюро поставили печать и передали пропуск мужчине по ту сторону стойки. Фамилия в журнале была одна: Селиванов.