Текст книги "Сталин. Армия перед расстрелом. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 37 страниц)

Глава 13. Поезд

Второй удар железнодорожного ключа сорвал накладку с двух шурупов. Дверь ещё держалась на внутреннем засове, но между полотном и косяком появилась щель. Лыткин отбросил ключ, просунул пальцы в зазор и потянул дверь на себя.

Климов выстрелил верхнюю петлю. Пуля разбила дерево возле лица Лыткина, и тот отдёрнул руку. Белов ответил из браунинга через щель. Часовой у стены согнулся, выпустил винтовку и сел на пол, прижимая ладонь к животу.

Коридор был уже двух шагов. Люди Климова не могли стрелять мимо раненого, а Белову хватало щели, чтобы держать переход. Климов схватил часового за ворот гимнастёрки и втянул в ближайшее купе. На полу осталась винтовка.

Гусев ударил ключом ещё раз. Засов вышел из гнезда, дверь распахнулась на ладонь и упёрлась в поставленный поперёк ящик. Лыткин навалился плечом. С другой стороны два красноармейца удерживали ящик ногами и били прикладами по пальцам в проёме.

Снаружи начальник новой смены потребовал открыть вагоны и пригрозил вызвать станционную охрану. Двое его людей уже возились со сцепкой. Начальник поезда поднял красный фонарь в окне, но дежурный по станции отвернулся и пошёл к паровозу.

Тухачевский услышал первый выстрел возле сейфа. Он снял китель с вешалки, достал из кармана удостоверение и передал его Горину. Если его убьют, приказ продолжать движение должен был остаться у человека, способного добраться до машиниста.

– Михаил Николаевич, от окна отойдите, – сказал Горин, не принимая удостоверение. Тухачевский вложил книжку ему в руку и велел занять место возле задней двери. Спорить со старшим по должности в коридоре, простреливаемом из соседнего вагона, было поздно.

Связист успел выбраться на крышу. Кабель зацепился за вентиляционную трубу, и катушка вырвалась у него из рук. Он прижал её коленом, вытянул провод к следующему вагону и увидел, как возле паровоза трое сотрудников поднимаются на тендер.

Он крикнул вниз, но шум пара заглушил голос. Один из людей новой смены заметил его и поднял револьвер. Связист лёг на крышу, потянул кабель дальше и услышал два удара по железу. Пули прошли выше, выбив щепу из деревянной площадки.

Тухачевский открыл люк и велел ему не тянуть провод к самому паровозу. Достаточно было сбросить конец на тендер и передать машинисту записку. Он написал приказ на листе из блокнота, сложил вчетверо и обернул вокруг штекера.

В пассажирском вагоне Климов сменил положение людей. Одного бойца оставил у раненого, двоих поставил за дверями купе, ещё троим приказал лечь вдоль стен. Если ящик сдвинут, Лыткин увидит пустой коридор и войдёт под перекрёстный огонь.

– Я открою дверь, – крикнул Климов. – По одному, без оружия. Начальник смены первым. Лыткин ответил, что подчиняется только письменному приказу управления. Климов предложил прочитать его, пока Белов держит пистолет у дверной щели.

Лыткин замолчал. Через несколько секунд из служебного вагона донёсся короткий разговор. Гусев предложил уйти через наружную дверь, Белов потребовал сперва взять Тухачевского. Они уже не изображали смену караула и не ждали подписи из Москвы.

Лыткин снова навалился на дверь. Ящик сдвинулся на пол-ладони. Белов просунул браунинг и выстрелил дважды вслепую. Одна пуля вошла в стенку купе, вторая попала в лампу. В коридоре стало темно, остался только свет из разбитого окна перехода.

Климов отпустил ящик. Лыткин не ожидал, что сопротивление исчезнет, шагнул внутрь и упал на колено. Двое красноармейцев ударили из купе. Первая пуля прошла мимо, вторая пробила ему бедро. Белов выстрелил через его плечо и заставил обоих отойти.

Гусев попытался вытащить Лыткина назад. Климов схватил раненого за ремень и потянул в свою сторону. Несколько секунд они держали одного человека с двух концов. Белов не мог стрелять, не попав в своих, и ударил рукояткой по руке Климова.

Тухачевский вошёл в пассажирский вагон в тот момент, когда ящик перевернулся. Он увидел Лыткина на полу, браунинг в дверной щели и Климова, державшего раненого за ремень. До штабного вагона оставалось шесть шагов и одна дверь.

– Назад! – крикнул Климов. Тухачевский не успел отступить. Белов дёрнул пистолет вверх и выстрелил. Пуля прошла через мягкую стенку перехода, задела Тухачевскому плечо и ударила в латунную ручку штабной двери.

Горин втянул его в купе. Тухачевский остался на ногах, прижал ладонь к плечу и приказал не закрывать проход. Климов воспользовался выстрелом: рывком вытащил Лыткина из проёма, а красноармеец захлопнул дверь и просунул в петли стальной шомпол.

Белов ударил в дверь и выстрелил ещё раз. Пуля прошла ниже замка. Климов перевернул Лыткина лицом вниз, оттолкнул от него спрятанный револьвер и затянул ремень выше раны. Живой исполнитель стоил теперь дороже всей станции.

На перроне появился военный комендант с отделением красноармейцев. Он не стал разбираться с удостоверениями и приказал всем, кто не входит в поездной караул, положить оружие на землю. Начальник новой смены потребовал назвать основание.

– Основание идёт из Москвы через военного прокурора, – ответил комендант. – Кто хочет спорить, будет спорить без револьвера. Двое сотрудников возле сцепки подняли руки, но человек на тендере выстрелил в сторону связиста.

Красноармейцы открыли огонь. Сотрудник упал между паровозом и первым вагоном. Машинист, получивший записку с крыши, дал свисток и открыл регулятор. Состав дёрнулся, сцепка ударила, люди на подножках посыпались на перрон.

Гусев распахнул наружную дверь служебного вагона и прыгнул до того, как поезд набрал ход. Он попал под огонь комендантского отделения, прокатился вдоль платформы и остался возле багажной тележки. Белов один продолжал держать переход.

Климов предложил ему сдаться. В ответ Белов потребовал остановить поезд и передать Тухачевского начальнику смены. Климов посмотрел на лежавшего Лыткина, проверил узел на ремне и приказал бойцам отойти от двери.

Белов ударил плечом. Шомпол вылетел из петель, дверь открылась, и он вошёл в тёмный коридор с браунингом перед лицом. Климов выстрелил один раз. Белов ударился спиной о стену, попытался поднять пистолет и получил второй выстрел в грудь.

Поезд прошёл выходной семафор, не дождавшись разрешения дежурного. На станции остались двое убитых, разоружённая смена и военный комендант, который уже диктовал сообщение в окружную прокуратуру. В составе был ранен Тухачевский и истекал кровью единственный живой исполнитель.

* * *

Поскрёбышев разбудил меня в третьем часу ночи. Он не включил верхний свет, поставил на стол лампу и положил рядом телеграмму военного коменданта. В ней было семь строк: стрельба, двое убитых на станции, один задержан в поезде, Тухачевский ранен, состав ушёл на восток.

Официального сообщения НКВД ещё не было. Железнодорожное управление передало только, что специальный поезд самовольно проследовал закрытый семафор и не выполнил распоряжение о смене караула. Про выстрелы и убитого возле паровоза в донесении не написали.

Я спросил, кто принял первую телеграмму. Поскрёбышев назвал дежурного военной прокуратуры. Комендант использовал отдельный провод гарнизона, поэтому сообщение не прошло через железнодорожный узел и оказалось у нас раньше, чем начальник станции успел согласовать свою версию.

В старой жизни меня учили не принимать кадровых решений ночью. Ночью человек переоценивает срочность, утром стыдится подписи и ищет того, кому можно отдать вину. Эта полезная привычка плохо подходила к телеграмме, где кровь уже высохла раньше моей осторожности.

Первая мысль пришла слишком быстро и была не моей: перекрыть линию, взять всех железнодорожников, допросить порознь, семьи держать до конца проверки. Лыткина увезти в Москву и выбить фамилии за одну ночь. Если не заговорит – оформить погибшим при нападении.

Рука уже открыла ящик стола. Там лежала трубка и пачка «Герцеговины Флор». Пальцы сами разломили папиросу, размяли табак и набили чашку. Я закурил, хотя Орлов в прежней жизни бросил много лет назад. Тело Сталина помнило табак лучше, чем я – собственный почерк.

Дым ударил в горло, но кашля не было. Внутри поднималась готовая сталинская привычка: если опасность нельзя доказать, надо расширить круг подозреваемых; если человек слишком силён, его надо лишить людей; если свидетель мешает порядку, порядок переживёт свидетеля.

В прежней истории именно так уничтожат Тухачевского. Он не был святым. За ним останутся Варшава, Кронштадт, Тамбов, жестокость Гражданской войны и планы вооружений, от которых промышленники хватались за голову. Но он был одним из самых талантливых советских военачальников.

Тухачевский раньше многих понял будущую войну. Танки должны были уходить за первую линию, рвать управление и тыл, авиация – бить дальше артиллерии, механизированные части – не ждать пехоту. Он создавал это не один, но именно у него хватало власти превращать глубокую операцию в уставы, заводские планы и учения.

Для Германии такой командующий был опаснее нескольких новых дивизий. Поэтому люди Гейдриха изготовили досье о его связях с германскими генералами и через Прагу передали Москве нужную отраву. Немцы рассчитали главное: Сталина не придётся убеждать. Ему достаточно поставить рядом фамилию военного и слово «заговор».

Сталин использует эти бумаги не потому, что поверит каждой строчке. Они дадут ему повод убрать человека с собственным именем, армейским авторитетом и привычкой спорить. Для параноика наверху талантливый подчинённый, которого слушают без разрешения вождя, уже наполовину враг.

В июне 1937 года Тухачевского и ещё семерых высших командиров проведут через закрытый суд и расстреляют сразу после приговора. Следом машина пойдёт по армии. Трое из пяти маршалов погибнут, командующие армиями и корпусами исчезнут один за другим, а место опыта займёт умение вовремя подтвердить страх начальства.

Гитлер получит результат, которого не добилась бы диверсионная группа. Советская власть сама уберёт людей, способных готовить войну против Германии, сама заставит оставшихся бояться инициативы и назовёт это укреплением обороны. Летом 1941 года мёртвых командиров уже некому будет вернуть к картам.

Я вынул трубку изо рта. Сталин внутри предлагал тот же короткий путь сейчас: Тухачевского изолировать, Лыткина забрать, смену арестовать, утром представить одну законченную версию. Страна, в которой все подозревают всех, послушна – пока не приходит враг.

Теперь Тухачевский лежал в поезде с простреленным плечом. До его расстрела оставалось меньше двух лет, но машина уже примеряла к нему документы. Я прижал трубку к пепельнице и выбрал то, что Сталин счёл бы слабостью: сохранить сильного военного, живого свидетеля и несколько независимых версий случившегося.

– Ворошилова ко мне. Военного прокурора соедините немедленно, – распорядился я. – Ягоде сообщите только, что поезд не принял смену. Станцию не называйте. Пусть его управление сначала доложит само.

Поскрёбышев уточнил, вызывать ли Ежова. Я велел поднять его, но оставить в приёмной до отдельного распоряжения. Николай Иванович слишком быстро превращал чужую ошибку в собственное полномочие. Сегодня мне требовалась его память, а не новая должность.

Военный прокурор ответил через четыре минуты. Я приказал закрыть линию с двух сторон силами военных комендатур, состав на гражданские пути не выпускать, местных сотрудников НКВД внутрь не допускать. Задержанного и все бумаги должен был принять прокурор округа.

– Если местное управление потребует исполнителя по подследственности? – спросил он. Я ответил, что подследственность определим после того, как установим, кто стрелял и кто выдал настоящие удостоверения. Пока человек остаётся свидетелем нападения на заместителя наркома обороны.

Я велел подготовить два приказа с разными пунктами назначения. Военному прокурору сообщали настоящую станцию, откуда поезд должен был идти под охраной гарнизона. Управлению НКВД уходило требование встретить состав на следующем крупном узле, расположенном восточнее.

Если у Ягоды сохранилась связь с людьми на линии, они узнают, что мы назвали ему ложное место. Если связи не было, его доклад придёт к указанному узлу и подтвердит хотя бы утрату управления. После выстрелов спор о бумаге уже стал слишком дешёвым.

Ворошилов вошёл без кителя, в гимнастёрке, застёгнутой не на ту пуговицу. Он прочёл телеграмму стоя, потребовал фамилии убитых и спросил о ранении Тухачевского. Слово «ранен» без указания места попадания позволяло предположить всё, кроме спокойного ожидания.

– Медицинского сообщения нет, – сказал я. – В поезд войдёт только военный врач, которого назовёт прокурор. Климент Ефремович, поднимите окружной штаб. Ни один приказ по этому составу больше не проходит через железнодорожную охрану.

Ворошилов попросил разрешения остановить движение на участке. Я согласился закрыть два перегона, но запретил объявлять причину гражданским службам. Состав вели на военную ветку. Пассажирские поезда задерживали под предлогом проверки стрелок.

– Если Михаил Николаевич тяжело ранен, его надо везти в госпиталь, – сказал Ворошилов. Я ответил, что госпиталь выберет окружной врач, а охрану даст гарнизон. Первый человек с требованием перевести пациента по распоряжению НКВД будет задержан.

Климент Ефремович посмотрел на подпись коменданта и спросил, почему тот оказался на перроне раньше местного начальника Особого отдела. Я напомнил приказ о проверке моста. Комендант ждал поезд у стрелок и услышал стрельбу раньше, чем дежурный успел его отозвать.

Случайностью это не было. Я отправил военный пост проверять выдуманный ремонт и тем самым поставил вооружённых людей возле настоящей атаки. Но я не знал, какая станция станет последней, и не мог знать, успеет ли комендант пройти сто метров до первого убитого.

Ворошилов снял трубку прямого телефона Наркомата обороны. Он говорил коротко: назвать врача, поднять караул, перекрыть аэродром, приготовить санитарный вагон, но не отправлять его без команды. Каждое распоряжение повторял дежурному дважды.

Я тем временем вызвал Молотова. Председатель Совнаркома выслушал семь строк, спросил, подтверждено ли ранение, и сразу перешёл к вопросу о полномочиях. Сотрудники НКВД имели настоящие удостоверения, поэтому простого уголовного дела уже не получалось.

– Генрих скажет, что его люди выполняли чужой приказ, – произнёс Молотов. – Или что документы украдены. Я ответил: если у наркома крадут людей вместе с документами и он узнаёт об этом последним, разговор всё равно будет о наркоме.

Молотов предложил собрать утром узкое Политбюро. До заседания он просил не отдавать письменный приказ об отстранении Ягоды, потому что нарком мог начать уничтожать следы. Я согласился оставить ему несколько часов власти, но только той, которую мы видели.

Управление связи НКВД не отключали. Наоборот, Поскрёбышев передал туда ложный номер станции и потребовал немедленного доклада. Военная прокуратура получила приказ записывать все звонки с линии, а комендант – задерживать курьеров, пытавшихся войти в поезд.

Я не собирался брать Ягоду за руку над горящей папкой. Мне требовалось другое: чтобы он сам показал, какие каналы считает своими, кого станет спасать первым и какую часть случившегося знает раньше официального сообщения.

Ежов вошёл после разрешения и положил на стол перечень сотрудников, задержанных в московском управлении железнодорожной охраны. Дежурный, кладовщик и начальник смены находились у военного прокурора. Заместитель начальника управления утром отбыл в командировку, маршрут которой никто не оформлял.

– Его ищут на северной линии, – сообщил Ежов. Я спросил, почему именно там. Николай Иванович ответил: перед уходом заместитель потребовал карту ремонта мостов и приказал подготовить машину к вокзалу, откуда отходили поезда на север.

Я передвинул к нему ложную телеграмму, отправленную Ягоде. В ней тоже была названа северная линия. Ежов понял быстрее, чем мне хотелось, и предложил поставить людей на вокзале. Я запретил: если заместитель явится, его должны увидеть, но не спугнуть.

– Один наблюдатель от прокуратуры, один от военных, – распорядился я. – Ваш человек третьим. Никто не подходит без моего приказа. Если каждый потащит подозреваемого в своё управление, получим три протокола и ни одного ответа.

Ежов записал порядок и спросил, кому подчиняется группа. Я назвал военного прокурора. Он задержал карандаш над бумагой, потом дописал фамилию. Ещё вчера его комиссия входила в управление первой. Сегодня полезность не дала ему права командовать.

Из окружного штаба пришло второе сообщение. Поезд остановлен на военной ветке за станцией. Тухачевский ранен в левое плечо, кость не задета, кровотечение остановлено. Один красноармеец тяжело ранен в живот, Лыткин потерял много крови, но оставался в сознании.

Климов отказался открыть вагон местному врачу, потому что его привёл начальник районного отдела НКВД. Военный врач прибыл через двадцать минут вместе с прокурором и гарнизонным караулом. Только после этого дверь открыли.

Ворошилов перечитал строку о ранении дважды, застегнул гимнастёрку правильно и потребовал связь с Тухачевским. Прямой разговор был невозможен: полевой провод оборвался на станции, радиостанция молчала после повреждения питания.

– Передайте через прокурора, что командировка прекращается, – сказал он. Я отменил его распоряжение. Тухачевский должен был решить после осмотра врача, продолжать путь или вернуться. Снять его с задачи сразу после нападения означало выполнить половину чужого плана.

– Его только что чуть не убили, – возразил Ворошилов. – Поэтому он получит право выбрать, – ответил я. – Но опытная группа на Дальний Восток всё равно прибудет. С ним или без него. Нападение не отменяет решение государства.

Ворошилов прошёл к карте и отметил станцию синим карандашом. Он уже не требовал остановить весь замысел. Вместо этого предложил выделить второй штабной вагон и вести его другим составом, чтобы документы и люди больше не находились в одной цели.

Я согласился. Военные приказы отправлялись отдельно через фельдъегеря, а поезд Тухачевского после ремонта связи получал только маршрут и перечень проверяемых частей. Полный список опытной группы оставался в Москве до подтверждения прибытия.

Это был первый материальный урок стрельбы: безопасность нельзя было сводить к большему числу охранников возле одной двери. Я разделил человека, документы и полномочия на три потока. Чтобы остановить командировку, противнику пришлось бы ударить трижды.

Поскрёбышев доложил о звонке Ягоды. Нарком просил немедленного разговора и уже знал, что Тухачевский ранен в плечо. В официальном сообщении, направленном его управлению, о ранении не было ни слова, а ложная станция ещё не получила поезд.

– Соединяйте, – сказал я. Ягода начал с доклада: на специальный состав напали неизвестные, использовавшие форму и документы железнодорожной охраны. Его управление принимает меры для задержания виновных и просит передать живого исполнителя.

Я спросил, откуда ему известно место ранения Тухачевского. На линии возникла пауза. Ягода ответил, что сведения передал районный отдел после разговора с врачом. Я напомнил: районного врача в вагон не пустили.

– Значит, источник ошибся в порядке, но не в ранении, товарищ Сталин, – сказал Ягода. – Я установлю, кто передал непроверенное сообщение. Он не стал называть фамилию и вернул разговор к подследственности.

Я велел ему представить к утру список всех сотрудников, чьи удостоверения выдавались или заменялись за последний месяц, и отдельно указать, кто имел право командировать людей железнодорожной охраны. О станции и судьбе Лыткина я не сообщил.

– Живой задержанный есть? – спросил Ягода. Я ответил, что его ведомство должно было знать это раньше меня, если действительно управляло своими людьми. Нарком не повторил вопрос и попросил принять его немедленно.

Я назначил встречу на девять утра. До этого времени Ягода оставался у себя и не имел права покидать здание НКВД без согласования с Поскрёбышевым. Формально это называлось ожиданием доклада. По существу нарком впервые просил разрешения выйти из собственного кабинета.

После разговора я приказал прокуратуре проверить районный телефон, с которого звонили Ягоде. Не задерживать говорившего и не обрывать линию. Пусть следующий звонок подтвердит, кого аппарат считает хозяином после провала.

Молотов приехал до рассвета. Он принёс чистый лист для проекта решения и спросил, собираюсь ли я обвинить Ягоду в покушении. Я ответил, что пока не знаю, отдавал ли он приказ. Но уже знаю: настоящие сотрудники стреляли его именем, а он не смог их остановить.

– Для следствия этого мало, – заметил Молотов. – Для должности достаточно, – сказал я. – Если приказ его, разберётся прокуратура. Если не его, он потерял ведомство. В обоих случаях оставлять ему удостоверение нельзя.

Молотов сел только после моего жеста. Он предложил сначала заслушать Ягоду на Политбюро, чтобы решение не выглядело личной расправой после ранения Тухачевского. Я согласился, но заседание должно было обсуждать не виновность, а способность наркома управлять НКВД.

Мы составили порядок из трёх пунктов. Первый – охрана поезда и жизнь задержанного. Второй – временная передача архивов и связи под перекрёстный контроль. Третий – вопрос о Ягоде. Фамилии нового наркома в проекте не было.

Ежов всё ещё ждал в соседней комнате. Я не звал его к столу. Слишком понятная вакансия притягивает человека сильнее любого приказа. Прежде чем убрать Ягоду, требовалось сделать так, чтобы его кресло не досталось первому, кто успел сесть.

* * *

К семи утра военный прокурор передал первый протокол с поезда. Лыткин назвал себя сотрудником железнодорожной охраны и отказался отвечать без представителя НКВД. Под письменным распоряжением о смене стояла подпись заместителя начальника управления, исчезнувшего из Москвы.

При Лыткине нашли настоящее удостоверение, запасную фотографию, ключ от служебных вагонов и лист с номерами двух контрольных маршрутов. Третьего маршрута на листе не было. Его вписали карандашом позже, другой рукой, уже после отправления состава.

У Белова из внутреннего кармана достали приказ задержать Тухачевского «для доставки к особому следователю». Фамилии следователя не было. Подпись Ягоды отсутствовала, но номер документа относился к серии внутреннего секретариата наркома.

Я запретил присылать оригиналы в Москву. Их запечатали в вагоне в присутствии военного прокурора, Климова и начальника поезда. Копии отправлялись двумя разными каналами, каждая с отдельной отметкой на полях.

Если один пакет исчезнет или изменится, второй покажет место подмены. После Зотова я больше не собирался складывать доказательства в одну папку и отдавать её учреждению, фамилия которого стояла на подозрительном приказе.

Военный врач сообщил, что Тухачевский может ехать дальше после суток наблюдения. Михаил Николаевич отказался возвращаться в Москву и потребовал продолжить командировку. Просьбы о награждении охраны или публичном сообщении о нападении он не передал.

Вместо этого он потребовал сохранить раненого Лыткина. Формулировка в телеграмме была его: «Мёртвые удостоверения не подписывают». Ворошилов прочёл строку, хмыкнул и впервые за ночь попросил чай.

Я велел ответить: поезд останется на военной ветке до смены локомотива и осмотра сцепок, затем продолжит путь под гарнизонной охраной. Тухачевский сохранял полномочия. Климов получал право отвергать любой приказ, не подтверждённый военным прокурором лично.

К восьми часам управление Ягоды прислало официальный доклад. В нём троих сотрудников объявляли самовольно покинувшими службу, нападение связывали с попыткой иностранной разведки сорвать дальневосточную проверку, а живого Лыткина требовали доставить в Москву.

В докладе не было ни слова о том, кто выдал удостоверения, заверил телеграмму и передал старый допуск. Зато точно указывалась станция, которую я сообщил только военному прокурору. Ложный узел, названный Ягоде, в бумаге даже не упоминался.

Я положил рядом две телеграммы. Прямой подписи наркома по-прежнему не было. Зато его аппарат знал настоящую станцию, ранение и состояние задержанного раньше официального канала. Он либо управлял операцией, либо управлялся людьми, которые использовали его кабинет как вывеску.

Поскрёбышев сообщил, что Ягода уже едет в Кремль. Я спросил, получил ли он разрешение покинуть здание. Разрешения не запрашивали. Нарком, который требовал от страны подчинения каждому пропуску, не выполнил первое распоряжение, адресованное лично ему.

Через несколько минут Ягода появился за дверью приёмной. Поскрёбышев снял у него портфель и впервые попросил оставить служебное оружие у дежурного. Генрих Григорьевич посмотрел на кобуру, потом на закрытую дверь моего кабинета. Вчера он входил с пистолетом почти куда угодно в стране. Сегодня его впервые остановили до порога.

Нарком подчинился не сразу. Но пистолет отдал.