Текст книги "Сталин. Армия перед расстрелом. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 37 страниц)

Глава 28. Шестое кресло

– Кто поднимал этот стул до официанта? – спросил я.

Сафонов ещё держал пластинку за края. Человек с подносом стоял у двери и смотрел на собственные руки. Из коридора доносился скрип тележки с посудой; ужин пяти маршалов кончился, а кухня продолжала работать по расписанию. Я велел никого не выпускать из комнат обслуживания, но не снимать с мест. Если пакет предназначался для передачи при уборке, мы уже вмешались в чужой порядок. Оставалось выяснить, кому сообщили, что передача сорвалась.

Официант назвался Игнатом Лунёвым. Он подал рыбу, дважды менял тарелки, после ухода Тухачевского придвинул пустое кресло к столу, чтобы поднять упавшую салфетку. Раньше его трогала горничная, расставляя приборы, и другой официант, когда теснили стол к стене. Лунёв перечислял действия точно, с тем раздражением, которое появляется у человека, знающего: чем больше он помнит, тем дольше его будут держать.

– Вы стул раньше осматривали?

– Я на нём не сидел, товарищ Сталин. Скатерть под ним расправил. Бумаги тогда не видел.

Он сказал «бумаги» и сам осёкся. Чёрная обёртка по-прежнему лежала в руках Сафонова. Лунёв видел её при уборке, но мне нужно было понять, давно ли видел человек, который сунул пакет между спинкой и сиденьем. Я приказал записать слова официанта при нём, дать прочесть и оставить работать до конца смены. Тот посмотрел на меня так, будто нового приказа пока не понял.

Сафонов хотел увезти пластинку в лабораторию. Я оставил её в комнате и вызвал военного прокурора. Фотограф уже успел сказать главное: на негативе был последний чистовик постановления, без подписей. Теперь на стол положили журнал комиссии. Я провёл пальцем по трём датам: правка возле должности Егорова, передача исправленного листа на перепечатку, моя подпись. Между первой и последней оставалось три дня. Никакого предвидения у фотографа не было. Кто-то получил готовый лист раньше меня.

– Комиссия, машинистка, секретарь, мой стол, – сказал Поскрёбышев. – Ещё курьер, когда возил чистовик на сверку.

– Где он ставил подпись?

Поскрёбышев нашёл строку. Курьер расписывался за закрытый конверт, содержимое не видел. Рядом стояла отметка о возвращении. Конверт вернули через сорок семь минут. Чтобы снять лист, хватило бы меньше. Чтобы вынести пластинку из охраняемого здания, потребовался другой человек. Я велел выписать время каждого открытия сейфа и каждой выдачи конверта, включая те, за которые никто не расписался. Такие особенно любили называть служебной привычкой.

Прокурор Крылов пришёл без шинели, прямо из дежурной комнаты. Он спросил, следует ли задержать пятерых маршалов до выяснения. Сафонов уже повернул к нему голову; Лунёв у двери побледнел ещё сильнее. В иной жизни хватило бы одного такого вопроса. Пять фамилий в деле, пять ордеров в сейфе, затем ещё пятьдесят человек, с которыми они говорили.

– Ворошилов, Блюхер, Будённый, Егоров и Тухачевский поедут домой, – сказал я. – Проверяйте путь бумаги и кресла. Собирать показания о том, кто за ужином не так посмотрел на вождя, запрещаю.

Крылов записал запрет. Я добавил, что имена людей, работавших в зале, не должны попасть в общую ведомость задержанных. Официант теперь мог стать свидетелем, исполнителем или случайным человеком с чужой пластинкой под стулом. Разница зависела от действий, а не от удобства следователя. Лунёву разрешили отнести поднос на кухню под взглядом того же охранника, который стоял там с начала ужина. Он пошёл медленно, опасаясь, что скорость тоже запишут в протокол.

Комнату не опечатывали. Поскрёбышев вернул кресло на место и попросил разложить вечер по минутам. Между приходом последнего гостя и уходом первого со стула Тухачевского трижды убирали прибор, один раз поправляли ножку стола. Сафонов отметил на листе тех, кто подходил к этому месту. Горничная, два официанта, человек из хозяйственной части, которого вызвали из-за разболтавшейся ножки. Последний вошёл через служебную дверь, которой никто из гостей не пользовался.

– Ножка действительно шаталась? – спросил я.

Поскрёбышев проверил её рукой. Стул держался крепко. Шатался стол, когда Будённый упирался локтем. Его подровняли сложенной бумагой под ножкой. Человека из хозяйственной части вызвали не к креслу. У него, однако, появилась законная причина постоять за спиной маршала, пока тот был в соседней комнате на фотографии.

Мы могли забрать его сейчас. Человек, подложивший пластинку, получился бы в отчёте. Но нам не принесли готового письма германскому адресату, и устный шестой вариант всё равно продолжал гулять снаружи. Вчера его знали только я и Сафонов. Пять письменных ловушек могли привести к пяти столам, а шестая указывала на разговор. Стоило приравнять эти ходы, и удобный арест мелкого служащего закрыл бы вопрос, ради которого всё началось.

Я попросил папиросу. Сафонов поднёс огонь, задержав спичку дольше обычного. После записки с шестым вариантом он осмотрел телефонные аппараты в своём и моём кабинетах, проверил видимые участки проводов. Следов постороннего подключения не нашёл и не стал предлагать посадить связистов. Я знал, чего стоило человеку возле Сталина произнести: «Пока не знаю». От этого он не становился вне подозрений, зато оставался полезнее следователя, который уже сегодня назвал бы виновного.

Утром в прошлом мире я прочёл бы о «кремлёвской обслуге» пару строк между именами наркомов. В реальной власти обслуга открывала больше дверей, чем многие наркомы. Тот, кто подписывал бумагу, видел бумагу один раз. Тот, кто приносил поднос, видел, где её оставили, сколько людей осталось в комнате и кто выкурил папиросу перед неприятным решением. За эти мелочи платили мало. Когда за ними приходил покупатель, он предлагал деньги человеку, которого начальство годами не замечало.

Прежний Сталин понимал цену такой незаметности лучше меня. Он не доверял самостоятельным генералам, зато мог поставить рядом с ними человека с тряпкой и пропуском, а потом получить чужой разговор без всякого приказа о слежке. Чем ниже место работника, тем меньше на него смотрели. Машина страха работала не только следователями: ей подносили чай, закрывали двери, подбирали выброшенные листы. Сегодня та же привычка продавалась кому-то ещё. От одного ареста ничего бы не изменилось. Мне требовалось отнять у покупателя саму уверенность, что за нужную цену ему принесут любой конверт.

– Сколько людей обслуживает комнату через эту дверь? – спросил я Поскрёбышева.

– По смене восемь, если считать уборку и доставку из кухни.

– Пусть завтра придут те же. Надбавку за ночную работу выплатите всем, без выделения свидетелей.

Поскрёбышев записал сумму. Лунёв в эту минуту нёс пустые тарелки по коридору и не знал, что деньги получит даже человек, подложивший пластинку. Мне не нравилось платить ему из государственного кармана. Но цена одной ночной смены была меньше цены предупреждения, которое он успел бы отправить, увидев пустое место коллеги.

Ночью я вызвал Крылова, Сафонова и Поскрёбышева по отдельности. Всем троим дал одну задачу: восстановить путь без задержания обслуживающего работника и без новой секретной бумаги. Каждый должен был знать только свой участок. Поскрёбышев сверял движение чистовика. Прокуратура смотрела служебные выходы и наружные почтовые ящики. Сафонов держал людей на местах и отмечал, кто попытался сменить привычный маршрут после обнаружения пластинки.

К утру нашли первую неприятную подробность. Запись о доставке конверта в комиссию стояла напротив подписи курьера, а возвращение конверта внесла другая рука. Оба сотрудника были в здании. Первый отказался открыть пакет без разрешения; второй принимал его уже заклеенным и не проверял листов. Между ними оставалась комната перепечатки. Там перед окончательной сверкой снимали исправления с последнего чистовика, и один стол вечером оказался свободен на те самые сорок семь минут.

Я велел проверить стол и человека, сидевшего за ним, но не ходить туда с охраной. Знание даты всё ещё ничего не говорило о том, чей палец коснулся фотопластинки. Копию могли сделать в здании комиссии и вынести как фотоматериал; пакет под креслом мог оказаться уже готовым. Тот, кто подложил его на ужине, работал последним звеном, а не обязательно первым.

На рассвете Поскрёбышев принёс другой список: кому выдавали пропуск в хозяйственный коридор накануне церемонии. Между мясником, мастером по лампам и тремя поставщиками значился кладовщик Аркадий Рыбкин. Ему разрешили пройти с ящиком запасных скатертей, хотя бельё поступило ещё утром. Вчера во время ужина тот же Рыбкин вошёл по вызову из-за стола. У него была не разовая бумага, а постоянный пропуск хозяйственной части.

– Покупатель нашёл человека, который не бросается в глаза, – сказал Сафонов.

– Пока мы нашли человека с пропуском. Разница стоит его жизни.

Я развернул список и велел не трогать Рыбкина. Через его руки шли тюки белья, коробки с посудой и конверты, которые секретари неохотно отдавали официальному курьеру поздним вечером. В старом порядке сотрудники получали от него мелкие услуги и расплачивались мелкой слепотой. Он носил ключи на связке, но настоящий доступ давали люди, привыкшие говорить: «Отнеси заодно».

Первые пять контрольных деталей я составил при Крылове. Это не были секреты армии. Хозяйственной части сообщили, что на следующем приёме будут использовать новые белые салфетки с красной меткой кладовщика; кухне – что доставку хлеба перенесли к восточному входу; секретариату – что бумаги для гостей выдадут в зелёных папках. Охране велели уточнить время смены одного поста, а комиссии – способ заклейки пустого служебного конверта. Каждая деталь означала ровно то, что было сказано. По ней нельзя было ни снять приказ, ни задержать человека.

Крылов недоверчиво посмотрел на лист.

– Они будут продавать цвет папки?

– Они продадут уверенность, что могут принести следующий конверт. Цвет нужен мне, чтобы узнать, кто открыл дверь.

Листы разошлись обычным порядком. Никому не поручали делать вид, будто сведения важны. Я запретил подсылать Рыбкину вербовщика и обещать ему деньги. Пусть сам покупатель решит, нужен ли ему человек после сорванной передачи. Если он обрежет нить, мы потеряем сутки. Если потянет – увидим руку.

Тем временем Крылов вернулся к стулу. Показания официантов совпадали в одном: мастер хозяйственной части во время фотографии прошёл за спинкой кресла, положил под ножку стола сложенный картон и задержался там, где его заслоняла дверь. Лунёв нёс тарелки и видел только спину. Горничная ждала в соседнем помещении. Никто не слышал разговора и не заметил конверта. Рыбкин утверждал, что не прикасался к креслу. Его руки на нём никто искать не стал: мебель за вечер трогали все.

– Вызов о шатком столе передавал кто? – спросил я.

– Лунёв, – сказал Крылов. – Но по просьбе дежурного распорядителя. Стол качался ещё до прихода гостей. Он не придумал причину.

Значит, Рыбкин воспользовался настоящей неисправностью. Это было хуже случайного совпадения. Он видел зал до ужина и дождался безопасного часа, когда маршалы выйдут к фотографу. Лёгкий пакет в щель кресла можно вставить за секунду. После ужина другой работник поднимет стул; пакет обнаружат у места Тухачевского. Следователь с готовым приказом не стал бы долго выяснять, кто именно сунул стекло в бумагу.

Я позвонил Ворошилову. Не для того, чтобы разбудить его новостью о пластинке, а чтобы дать распоряжение не передавать офицеров на допрос органам по одному телефонному звонку. Трубку взяли быстро. Ворошилов спросил, появилось ли имя. Я сказал, что появился стул. Он выдержал паузу, потом велел своим людям не шутить о вчерашней фотографии. Значит, понял раньше, чем я успел объяснить.

– Тухачевскому сказать? – спросил он.

– О найденной пластинке скажу сам. О том, кого ищем, пока не знаю даже я.

Тухачевский приехал к полудню. Он прочёл выписку из протокола, не касаясь самой пластинки. На фамилиях и подписях задержался меньше, чем на месте находки. Я ожидал вопроса о дате. Он спросил, сколько людей видели кресло без него.

– Достаточно, чтобы ни один военный не оказался первым подозреваемым, – ответил я.

– Это вы решили до проверки или после?

– До. Проверка должна доказать, кто сделал действие. Пустое кресло доказательств не даёт.

Он положил выписку на стол и спросил, сообщу ли остальным четырём. Я разрешил ему сделать это лично, попросив не передавать содержание пластинки адъютантам. Он не поблагодарил. Вместо этого попросил вечером посмотреть список связистов и механиков, обещанный после ужина. Работа оставалась работой даже тогда, когда кто-то пытался посадить её участников под одно дело.

Когда Тухачевский ушёл, Сталин внутри предложил решение без ожидания. Посадить Рыбкина, вытащить из него покупателя, затем взять всех, кто пользовался его услугами. Стул был возле маршала; прежнему хозяину тела хватало и этого. Удобный ряд имён уже выстраивался в голове: хозяйственная часть, комиссия, секретариат, охрана. Каждый, кто переносил бумагу, превращался в звено заговора. Если человек сознается под следствием, ряд станет длиннее сам.

Я закурил у открытого окна. Во дворе два шофёра спорили, кому поставить машину ближе к подъезду. Их разговор заглушал звонок из приёмной, но я видел движение губ и мог представить обычную цену места возле дверей. При Сталине любая очередь заканчивалась человеком, который знал, кого нужно позвать первым. Такой человек мог продать услугу вчера, а сегодня стать смертником, если я решу быстрее закрыть дело. Мне не требовалось быть добрым. Мне требовалось попасть в покупателя, а не в того, кого он выставил перед собой.

Во второй половине дня первая контрольная деталь вышла из здания. Посыльный хозяйственной части отнёс на городскую квартиру пустой конверт с распиской о доставке белья. В расписке стояли слова «белые салфетки с красной меткой». Сафонов не остановил посыльного. Тот вернулся с мелочью, купил по дороге табак и доложил Рыбкину о выполненном поручении. Через час Рыбкин сам выехал с коробкой для замены разбитой посуды.

За машиной следили два наблюдателя. Один проследил её до двора, другой вошёл в лавку напротив. Рыбкин отдал коробку человеку без формы. Через несколько минут тот вынул из неё конверт, а обратно положил запечатанный пакет. Рыбкин даже не открыл крышку. Он повёз вещь, которая по чужому распоряжению должна была оказаться в Кремле.

Сафонов позвонил мне из кабинета прокуратуры по служебному проводу. Я потребовал не брать городского адресата у дверей. Сначала следовало увидеть, куда отправят следующую часть. Пакет Рыбкина проверили на служебном входе как обычный хозяйственный груз, записали вес и пропустили. Если в нём было оружие, такую терпеливость я бы себе не простил. Крылов уверял, что формы предметов на осмотре не обнаружили. До кабинетов коробке всё равно было далеко.

Рыбкин снёс её в бельевую комнату и через полчаса вынул конверт из-под откинутого дна. При нём стоял молодой служащий с кипой папок. Служащий взял конверт и расписался за доставку бумаг, которых Рыбкин ему не передавал. Теперь у нас было два действующих звена. У обоих пропуска оставались действительными; оба шли по своим обычным маршрутам.

– Дальше к кому? – спросил я.

– В секретариат партийной проверки, – ответил Сафонов. – Не к Ежову в руки. В приёмную его помощника.

Имя Ежова не требовалось произносить громче. Он пытался принести мне список сорока трёх командиров, и я вернул ему большую часть бумаги без права действовать по ней. Теперь человек из его приёмной брал из бельевой конверт. Это доказывало маршрут. Причины и степень осведомлённости Ежова предстояло установить отдельно. Я слишком хорошо помнил, как легко из такой цепочки делают дело против всех, кроме того, кому она приносила выгоду.

Крылов настоял, чтобы пакет проследили до выдачи. В приёмной его не внесли в журнал. Помощник вынул из конверта листок, посмотрел на слова о салфетках и положил в нижний ящик. Сам конверт передал посетителю с временным пропуском, записанному как представитель отдела снабжения. Тот спустился к главному выходу и вместо машины сел в трамвай. Городская группа держала его до квартиры на другой стороне Москвы, не приближаясь к дверям.

Из квартиры он вышел с другим портфелем. На вокзал не поехал. Вечером оставил маленький пакет в ящике мастерской по ремонту фотографических аппаратов. Мастер открыл его при нас: внутри лежал расчёт за прежнюю работу и адрес, написанный только инициалами. Я получил доказательство пересылки через несколько рук, но не паспорт германского разведчика. Наружный адрес ещё предстояло отработать; записать красивый итог сейчас было бы проще, чем сохранить цепочку живой.

Когда городского посетителя взяли у выхода из мастерской, при нём оказались два пропуска на разные фамилии. Он не сопротивлялся. Попросил сначала забрать деньги из кармана шинели, оставленной в мастерской: боялся, что их присвоит мастер. Вопрос о том, кому он служит, оставили прокурору. Пока он говорил только одно: конверты проходили от Рыбкина и от людей, которые прежде работали на Ягоду. Несколько раз по тому же пути он передавал бумаги помощнику Ежова. Содержимого он, по его словам, не видел.

Я приказал доставить его отдельно от Рыбкина. Уличного связного нельзя было свести с кремлёвским кладовщиком в одной машине, а потом гадать, какую историю они успели придумать вместе. Мастерскую закрыли на опись, хозяина оставили под охраной при собственном инструменте. Вышедший наружу пакет уже не доберётся до следующего адресата. Часть канала была разрезана посередине.

В этот вечер Рыбкин по-прежнему числился на работе. Он уже слышал, что городского посетителя не пустили назад в мастерскую. Бежал бы он сразу, будь случайным посыльным? Остался бы, будь убеждённым участником? Ответы зависели от того, кто предложил ему деньги и куда отправил семью. Крылов показал его расчётную книжку: жалованье было скромным, а дочь нуждалась в лечении. В книжке не было государственной измены. Были строки, по которым умный вербовщик находил человека, готового таскать запечатанные пакеты.

Поскрёбышев принёс сведения из комиссии. Чистовик оставляли на столе перед передачей мне; в той же комнате фотолаборант по разрешению секретаря снимал образец будущих знаков различия. Он внёс в журнал один служебный снимок. Машинистка видела, как он вернулся за стеклом, когда чистовик уже лежал перед ним. Одной разрешённой работой можно было прикрыть вторую. Дата перестала быть загадкой. Осталось выяснить, кто распорядился лишней пластинкой.

Я велел принести оба журнала. Разрешение секретаря стояло на одном снимке. Расход показывал два. Фотолаборант сказал, что вторую пластинку испортил и списал, но испорченного стекла в ящике брака не было. Он назвал того, кто забрал его для уничтожения: Аркадий Рыбкин. Так замкнулась дорога от чистовика до стула. Лаборанта оставили свидетелем под охраной; прокуратура проверит, понимал ли он, что передаёт. Рыбкину уже нечем было объяснять лишнюю пластинку как салфетки.

Я велел взять его в бельевой. Без наручников перед людьми, которые подали мне сегодня ужин; дверь закроют и назовут основание. Сафонов вошёл первым, Крылов следом. Рыбкин сидел за столом с раскрытым инвентарным журналом и держал карандаш так крепко, что сломал грифель, когда увидел прокурора. Он не поднялся, пока Сафонов не назвал его по имени. За стеной Лунёв считал чистые стаканы. Если бы мы начали с утреннего ареста всех официантов, теперь он сидел бы в соседней камере и никакого городского адресата мы бы не нашли.

Рыбкин признал перевозку пакетов сразу, но отказался называть себя человеком Ежова. Помощник партийного секретаря, сказал он, давал задания так же, как раньше люди Ягоды: попросить отнести, приложить расписку, получить деньги за сверхурочную доставку. О фотографии пяти маршалов он узнал, когда увидел конверт со стеклом. На вопрос, кто велел оставить его за креслом Тухачевского, он указал на городского посетителя. Тот требовал, чтобы пакет нашли при уборке именно возле маршала. Значит, пластинку прятали не для безопасного хранения. Её готовили к обнаружению.

– Для чего? – спросил я.

– Я не спрашивал.

Он впервые посмотрел мне в лицо. В этом взгляде не было готовности умереть за Германию. Он пытался понять, удастся ли отделить одно поручение от других. Я мог сделать его главным врагом государства и завтра показать газете показания с пятью маршальскими фамилиями. В прежней истории такие показания добывали с неприятной лёгкостью. Я велел Крылову записать не то, что кладовщик мог предполагать, а что видел и за какие доставки получил деньги.

При нём нашли ключ от старого шкафа, пропуск, несколько расписок и сложенный вчетверо плотный лист. Рыбкин попытался забрать только лист. Сафонов удержал его руку, но бумагу взял Крылов. Там не было военного плана. Столбец дат, квартирные адреса, время выхода из здания и инициалы человека, который заходил по одному из адресов. В углу стояла фамилия: Ежов. Рядом отметили, когда он бывал без служебной машины и кто мог подтвердить поездку.

– Это ваше? – спросил Крылов.

– Мне велели сохранить до востребования.

– Кто?

Рыбкин молчал. В сумке городского посетителя лежал оттиск одного из этих адресов, написанный латиницей для внешней пересылки. Детали могли служить приманкой или средством давления на Ежова. Они не объясняли, что именно происходило за дверями. Я запретил дописывать к адресам готовое обвинение. Достаточно того, что чей-то агент собирал на будущего хозяина органов отдельную карточку и держал её вне советского делопроизводства.

– Две партии вам платили? – спросил я Рыбкина.

– Три человека, – ответил он. – Я не знаю, кто у них партия.

Он назвал бывшего служащего Ягоды, помощника Ежова и городского посетителя с двойным пропуском. Каждый заказывал доставку отдельно. За фотографическую пластинку заплатил городской. За бумаги помощника Ежова – из обычной служебной кассы через хозяйственные расходы. Бывший человек Ягоды платил наличными. Рыбкин складывал конверты в разные отделения одного ящика и не видел, когда чужие дела начинали помогать друг другу.

Крылов спросил, изымать ли старые дела целиком. Я отказал. Утром взяли конкретные расписки, журналы, деньги и пропуска; вечером сверят их со словами каждого. Люди, которым Рыбкин относил уголь, бельё или письма жене, не становились его сообщниками. Изъять всё было бы легко. Потом на восстановление нормальной работы ушёл бы месяц, а настоящие адресаты за это время успели бы разъехаться.

В бельевой смена ждала скатерть для приёма. Крылов хотел приостановить выдачу, но я велел Лунёву открыть шкаф при нём и поставить другого кладовщика до утра. Лунёв держал ключ обеими руками, словно боялся, что за пользование им тоже арестуют. Я сказал, что ему платят за работу, а не за знание чужой схемы. Он сухо ответил: «Тогда разрешите работать». Я разрешил.

Поздно вечером мне доложили: городского связного и мастерскую связали расписками, пластинку изготовили с доступного чистовика, путь в зал прошёл через Рыбкина. Фактическая передача наружу сегодня пресечена. Помощника Ежова вывели из секретных комнат до проверки; сам Ежов пока не получал ни обвинения, ни предупреждения. В приёмной по-прежнему горел свет. Я не собирался обрывать другую ветку ради удовольствия увидеть, как он испугается.

Шестой вариант оставался без источника. Рыбкин о нём не слышал. Его городской связной носил листок, но не знал, откуда пришли слова. Задержанная пластинка объясняла только бумажную кражу. Я написал на обороте распоряжения два коротких слова: «разделить маршруты». До этого вечера следствие почти заставило меня поверить, что нашли одного большого врага. На самом деле мы поймали перевозчика, а разговор всё ещё проходил мимо наших журналов.

Сафонов пришёл за разрешением снять ночную охрану со служебного коридора. Я отказал. Пусть те же люди стоят на тех же местах до утра. Он сообщил, что в трамвае, где ехал городской посетитель, нашли чужой билет без отметки о продаже. Я велел не строить из билета следствие: пассажир мог поднять его с пола. Сафонов не спорил. Мы оба устали от предметов, которым следователи умеют давать слишком много значения.

В кабинете остались только мы вдвоём. Поскрёбышев вышел передать список дежурств, дверь за ним закрылась. На столе лежала пустая обёртка от пластинки. Я отодвинул её от края и сказал Сафонову:

– Стул оставьте пустым до утра. Хочу увидеть, кто к нему вернётся.

Сафонов кивнул. Никто не записывал приказ: он касался мебели в пустой комнате. Слова услышал только он. Я намеренно не повторил их по телефону и не велел передавать дежурным. Тот, кому придётся искать второй источник, мог начать с нас двоих. Это была неприятная мысль, но она не давала мне права посадить Сафонова за полезную осторожность.

Через полчаса Поскрёбышев вернулся с ночной почтой. Верхним лежал конверт, который городская группа передала в секретариат для окончательной описи. На лицевой стороне появилась узкая полоска бумаги, аккуратно приклеенная у самого сгиба. Крылов её не ставил. Поскрёбышев не знал, кто принял конверт в секретариате.

Я снял полоску за край. На ней синим карандашом было написано: «Стул оставьте пустым до утра».