Текст книги "Сталин. Армия перед расстрелом. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 37 страниц)

Глава 6. Учения

Первый танк сломался ещё до моего приезда на мартовские учения под Москвой.

Его успели стащить с дороги тягачом и загнать за крайний сарай. Сверху набросили брезент, возле гусеницы утоптали снег. Масляная полоса всё равно тянулась через двор до самого шоссе.

Я увидел её из машины.

– Останови.

Шофёр ударил по тормозам. Передняя машина охраны прошла ещё несколько метров и тоже встала. С крыльца штаба к нам уже спускались Ворошилов, Тухачевский и начальник учений. Последний на ходу застёгивал шинель.

Я вышел. Мартовский ветер швырнул в лицо крупу со снега. За домами работали двигатели. По дороге к лесу тянулись чёрные следы гусениц.

– Что там? – спросил я.

Начальник учений посмотрел на Ворошилова.

– Где? – спросил Климент Ефремович.

Я показал тростью на масляную полосу.

Тухачевский повернулся к сараю.

– Танк из первой роты, – сказал начальник учений. – Отказал при выходе из парка. В манёвре не участвует.

– Почему не участвует в счёте?

– Не понял, товарищ Сталин.

– По ведомости сколько гусеничных машин должны выйти?

– Девяносто шесть.

– Эта в девяносто шесть входит?

– Входила.

– Тогда участвует.

Он достал полевую книжку. Карандаш выпал из задубевших пальцев. Начальник учений нагнулся, поднял его и записал стоя.

– Показывайте.

Ворошилов шагнул было к штабу.

– Там карты приготовлены, Коба. Сначала доложим замысел.

– Замысел никуда не уедет. Танк может.

Брезент сняли два красноармейца. Под ним стоял БТ с открытой крышкой моторного отделения. На борту уже успели протереть номер. Под машиной темнела свежая лужа.

Механик-водитель вытянулся рядом. Совсем мальчишка, лицо обветрено до трещин, на рукаве мазут.

– Что сломалось?

Он открыл рот, но начальник парка ответил первым:

– Предварительно сальник, товарищ Сталин. Незначительная течь. Машина будет восстановлена силами экипажа.

– Я его спросил.

Начальник парка отступил на полшага.

Механик провёл языком по разбитой губе.

– Не сальник. В коробке ударило. Потом вал заклинило.

– Когда?

– На второй передаче. Ещё вчера на опробовании гудела.

– Докладывал?

– Докладывал командиру взвода.

– А он?

– Сказал масло сменить.

Командир взвода стоял за машиной. Теперь все посмотрели на него.

– Товарищ Сталин, после смены масла шум уменьшился.

– Настолько, что танк спрятали?

Он промолчал.

Тухачевский снял перчатку и коснулся пальцем масла на броне.

– Коробку вскрыть, – сказал он. – До вскрытия никого от машины не отпускать.

Начальник парка повернулся к механику:

– Слышал? Живо инструмент.

– Сам останетесь, – сказал я.

Тот замер.

– И командир взвода. Смотрите, что именно вы собирались отправить на марш.

В штабе пахло мокрым сукном, махоркой и горячей изоляцией. На длинном столе лежала карта. Красные стрелы уходили через лес, пересекали речку и сходились у железной дороги. Синие флажки обозначали противника. Возле карты стояли два связиста с катушками полевого кабеля.

Тухачевский начал доклад без вступления.

Сводная механизированная колонна должна была выйти тремя маршрутами, развернуться за лесом, перерезать условному противнику дорогу и удержать рубеж до подхода стрелковой части. В счёт входили девяносто шесть гусеничных машин: танки БТ и Т-26 и тягачи с орудиями. Бронеавтомобили, ремонтные машины и грузовики с горючим учитывались отдельно. Управление – по радио с дублированием мотоциклетными посыльными и проводной связью на остановках.

На карте всё получалось.

– Дорога здесь какая? – спросил я, указав на среднюю стрелу.

Начальник штаба наклонился.

– Просёлочная. Промёрзла.

Ворошилов снял фуражку и положил рядом с картой.

– Вчера промёрзла. Сегодня сверху вода. К вечеру там будет каша.

– Тем лучше, – сказал Тухачевский. – Немцы сухую дорогу нам заказывать не станут.

– Немцы тебе и тракторы из грязи вытаскивать не станут.

– Если колонна не пройдёт двадцать километров под Москвой, на границе ей делать нечего.

Ворошилов развернулся к нему всем корпусом.

– Ты сначала связь дай. Потом двадцать километров требуй.

Тухачевский положил ладонь на карту.

– Связь будет проверена в движении. Для этого мы здесь.

– Сколько машин уже убрали из исходного состава? – спросил я.

Начальник учений назвал семь.

– Включая ту, за сараем?

Он перелистал книжку.

– Нет.

– Значит, восемь.

– Так точно.

– Почему убрали семь?

– Три неисправны. Две не получили радиостанций. У одного тягача повреждён радиатор. Ещё один оставлен для эвакуации.

– Вчера сколько было неисправно?

Он снова посмотрел в книжку.

– Пять.

– А позавчера?

Страница зашуршала громче карты.

– Сведения уточняются.

Я повернул голову к Поскрёбышеву. Он стоял у стены с блокнотом.

– Возьмите журнал парка. Не выписку. Сам журнал.

Начальник учений сделал движение к двери.

– Вы останетесь.

Поскрёбышев вышел со связистом из моей охраны.

На дворе дали длинный гудок. Потом второй. Двигатели за окнами подняли обороты.

Тухачевский посмотрел на часы.

– Колонна должна выйти через четыре минуты.

– Пусть выходит.

– Без вашего решения по замыслу?

– Я уже решил. Проверим то, что есть, а не то, что вы нарисовали.

Он кивнул начальнику штаба.

Через окно было видно, как первый БТ выскочил из-за казармы, качнулся на выбоине и пошёл к лесу. За ним второй. Флажки на башнях хлопали от ветра. Красноармеец у ворот записывал номера.

Я вышел на крыльцо.

Машины шли с промежутком, но после двенадцатой колонна сбилась. Грузовик с бочками задержался, два танка обошли его справа, едва не прижав к канаве мотоциклиста. Кто-то заорал. Свисток оборвался треском мотора.

– Двадцать один, – сказал Поскрёбышев.

Он вернулся с толстым журналом и теперь считал вместе со мной.

У ворот начальник парка уже записал двадцать три.

– Почему два лишних? – спросил я.

Он прижал книжку к шинели.

– Там могли пройти приданные машины связи.

– Они без гусениц?

– Так точно.

– Мы считаем гусеничные машины.

Начальник парка зачеркнул две строки.

К лесу ушло восемьдесят восемь гусеничных машин из девяноста шести. Через десять минут штаб получил первую радиограмму: головная рота прошла контрольный знак. Ещё через пять минут средняя колонна потеряла связь.

Тухачевский потребовал послать мотоциклиста.

– Уже отправлен, – доложил начальник связи.

– Кем?

– Дежурным по узлу.

– С какой картой?

Начальник связи позвал помощника. Помощник позвал писаря. Писарь принёс журнал выдачи карт. Одна строка осталась пустой.

– Посыльного как зовут? – спросил Тухачевский.

– Тарасов. Отделение связи второй роты.

– Номер карты?

– Должен быть здесь.

Тухачевский вырвал журнал из рук писаря и положил на стол.

– «Должен быть» уже слышал. Где номер?

Никто не ответил.

В полдень пришла вторая радиограмма. На среднем маршруте остановились два танка. Ещё один сел днищем в размокшую колею. Тягач, отправленный на помощь, оборвал трос. Командир колонны просил разрешения пустить оставшиеся машины в обход через деревню.

Ворошилов прочитал радиограмму и ткнул ногтем в карту.

– Через деревню нельзя. Там мост деревянный. Вчера комиссия дала предел в пять тонн.

– Обойти севернее, – сказал Тухачевский.

– Севернее овраг.

– На карте его нет.

– Вот поэтому я вчера ездил ногами, а не карандашом.

Тухачевский взял телефонную трубку. Проводная линия молчала. Он дважды нажал рычаг и вернул трубку на аппарат.

– Остановим среднюю колонну, – сказал Ворошилов. – Пока не вытащат машины и не восстановят связь.

– Остановим – проверим только способность стоять в грязи.

– Продолжим – положим танк с мостом вместе.

– Я не предлагал мост.

– Ты предлагаешь маршрут, которого сам не видел.

У двери появился начальник охраны. Он протянул Поскрёбышеву записку. Тот прочитал и подал мне.

Маслов, снятый с кремлёвского поста ещё в феврале, на утреннем допросе признал получение пачки бумаги и номерных книжек. Выдавал их, по его словам, по устному требованию помощника заведующего экспедицией. Помощник утром не вышел на службу. Квартира пуста.

Я сложил записку.

– Машины остановить? – спросил Ворошилов.

– Отправимся к ним.

Климент Ефремович посмотрел в окно.

– Там дорога разбита.

– Поэтому поедем.

Тухачевский уже натягивал перчатки.

– Разрешите мне ехать первым.

– Поедете вместе с Ворошиловым.

Климент Ефремович взял со стола фуражку.

– Охрана вас туда не пустит.

Начальник охраны стоял у двери. Его пальцы сжали ремень планшета.

– Подготовьте машину, – сказал я ему.

Он не двинулся.

– Товарищ Сталин, маршрут не проверен.

– Теперь проверите.

– Нужно хотя бы отделение впереди.

– Давайте отделение. Через десять минут выезжаем.

Он вышел. Ворошилов затянул ремень шинели на одну дырку туже.

– Доедем до первой лужи, Коба.

– Дальше пойдём ногами.

До первой лужи мы не доехали.

Правые колёса машины провалились в размешанный снег у поворота. Шофёр сдал назад, мотор взревел, из-под колёс полетела грязь. Передняя машина охраны уже ушла дальше и остановилась у перелеска.

Я выбрался на дорогу. Сапог сразу ушёл в жижу по щиколотку.

Ворошилов выругался под нос и спрыгнул следом. Тухачевский взял у связиста карту. Начальник охраны расставил людей по обочинам.

До застрявшей колонны было меньше двух километров.

Первый танк стоял поперёк дороги. Гусеница слетела и лежала в грязи тяжёлой лентой. За ним теснились ещё четыре машины. Экипажи работали ломами. Командир роты бегал между ними и требовал расчистить проезд.

Увидев нас, он остановился. Лом в руках красноармейца ударил о трак.

– Продолжайте, – сказал я.

Красноармеец поднял лом. Рядом механик бил кувалдой по пальцу гусеницы.

– Не туда, мать твою, бей! – заорал старшина. Потом заметил меня и захлопнул рот.

– Куда надо? – спросил я.

Он снял рукавицу.

– Снизу выбивать надо, товарищ Сталин. Его перекосило. Сверху только расклепаем.

– Тогда не мешайте человеку работать.

Старшина присел и показал механику, куда поставить выколотку.

Тухачевский вызвал командира роты.

– Почему потеряли связь?

– Радиостанция головной машины принимает, но передачи нет. Посыльного отправили в штаб.

– Тарасова?

– Так точно.

– Когда?

– Около часа назад.

– Вернулся?

– Нет.

– Какую карту взял?

Командир роты посмотрел на планшет связиста.

– Маршрутную. Других у него быть не могло.

– На ней нанесены пункты снабжения?

– Нанесены.

Тухачевский подозвал начальника охраны и назвал приметы Тарасова. Я остановил его.

– Дороги перекрыть. В деревнях искать без шума. Карту считать утраченной.

– Манёвр прекращаем? – спросил Ворошилов.

За его спиной механик ударил кувалдой. Палец гусеницы сдвинулся.

– Сначала посмотрим машины.

Второй танк стоял у канавы с открытым люком. Изнутри пахло горячим маслом. Механик, мужчина лет тридцати с обожжённой щекой, держал на ветоши два обломка шестерни.

– Это что?

– Бортовая передача, товарищ Сталин. Зубья срезало.

– Из-за грязи?

Он посмотрел на начальника парка, которого привезли следом на грузовике.

– Грязь внутрь не лезет. Если лезет, танк уже утонул.

Ворошилов кашлянул в кулак.

– Говори как есть.

Механик положил крупный обломок мне на ладонь. Излом был серым и зернистым. На торце виднелось клеймо.

– Металл дерьмо. Или закалили на глаз. На второй машине то же самое. Только там ещё не разлетелось, гудит.

Начальник парка шагнул к нему.

– Заключение даст комиссия.

– Даст, – сказал я. – А пока даст этот человек. Как вас зовут?

– Техник батальона Корнеев.

– Откуда деталь?

– Последняя ремонтная партия. В феврале пришла.

– Завод?

Он назвал предприятие в Горьком. Не завод Сомова.

Я очистил клеймо краем платка. Овал, внутри две буквы и маленькая пятёрка. Такой же знак стоял на корпусах, которые Сомов отказывался принимать. Только у тех пятёрка была выбита криво справа.

– Все детали этой партии снять, – сказал я.

Начальник парка прижал книжку к груди.

– Товарищ Сталин, тогда из движения придётся вывести ещё двенадцать машин.

– Выводите.

Тухачевский взял второй обломок.

– Если снять сейчас, колонна не выполнит задачу.

– Сколько машин вы хотите довести до рубежа?

– Все исправные.

– Вот исправные и доведёте.

– Без резерва эвакуации мы потеряем темп.

– Темп уже лежит у вас в руке.

Он посмотрел на обломок и передал Корнееву.

Ворошилов распорядился развести колонну, чтобы машины не стояли борт к борту. Командир роты приказал снять с маршрута танки с февральской партией передач. Экипажи полезли в люки проверять номера.

Один механик вылез и сплюнул в грязь.

– Двенадцать, мать их. Вчера сказали: новые, не трогать.

– Кто сказал? – спросил Корнеев.

– Начальник приёмки.

– Фамилия?

Механик назвал.

Поскрёбышев записал.

Через полчаса исправных осталось пятьдесят девять. Часть уже ушла по северному и южному маршрутам. На среднем стояли двадцать две, из них семь требовали ремонта, двенадцать сняли из-за общей партии, три могли двигаться.

Тухачевский разложил карту на броне танка. Ветер загибал углы. Он прижал один перчаткой, второй держал Ворошилов.

– Три машины проходят здесь, – сказал Тухачевский. – Остальные разворачиваем и выводим на твёрдую дорогу. Северная колонна продолжает. Южная сокращает рубеж и связывается с пехотой.

– Без средней колонны окружения не будет, – сказал начальник учений.

– Не будет. В акте так и напишете.

– Тогда задача считается невыполненной.

Тухачевский посмотрел на него.

– Она и не выполнена.

Начальник учений опустил карандаш к книжке.

– Продолжайте безопасный этап, – сказал я. – Людей с дорог не снимать. Тарасова найти до темноты.

Ворошилов выпрямился.

– Я останусь здесь.

– Останетесь оба.

Тухачевский сложил карту.

– Где вы будете?

– На конечном рубеже. Посмотрю, сколько доедет без ваших докладов.

Начальник охраны подал мне чистую пару сапог. Я отказался. На конечном рубеже стояла такая же грязь.

Мы добрались туда по шоссе и последние полкилометра прошли пешком. В роще разместили наблюдательный пункт. На столе под навесом лежали три ведомости: штаба, технической службы и посредников. В каждой было своё число.

Штаб ожидал семьдесят четыре машины.

Техническая служба – шестьдесят восемь.

Посредники уже отметили семьдесят одну, хотя на рубеж пришли сорок три.

– Кто подписал? – спросил я.

Посредник, высокий командир с красным от ветра лицом, вышел из-за стола.

– Предварительная отметка, товарищ Сталин. С учётом машин, выполняющих обход.

– Вы их видели?

– Получено донесение.

– Покажите.

Донесения не было.

Я положил его ведомость поверх остальных.

– С этого места считать будете вы. Вслух. Номер машины и время. Пропустите одну – начнёте сначала.

Он встал у дороги с журналом.

Машины подходили по одной и парами. У некоторых гусеницы были забиты мокрым снегом. Один Т-26 шёл на первой передаче, кашляя сизым дымом. За ним тянулся грузовик с порванным бортом. Экипажи не махали. Они видели шинель, охрану и человека с журналом у дороги.

– Пятьдесят два, – объявил посредник.

Поскрёбышев поставил отметку в своём блокноте.

– Пятьдесят три.

С севера донёсся гул. Из-за поворота показались ещё три БТ. Первый прошёл ровно. Второй дёргался при переключении. Третий остановился метрах в ста от рубежа.

Экипаж выскочил наружу. Механик открыл моторное отделение, потом залез обратно. Двигатель схватил и заглох.

Начальник учений подошёл ко мне.

– До рубежа он фактически дошёл.

– Фактически стоит за рубежом.

Механик снова запустил двигатель. Танк двинулся, прошёл двадцать метров и встал.

– Можно зачесть по времени появления, – сказал посредник.

Я посмотрел на него.

Он вычеркнул строку.

Из исходного парка пришёл грузовик. В кузове сидели Корнеев, начальник парка и двое ремонтников. Между ними лежала раскрытая коробка передач с танка, который утром спрятали за сараем.

Корнеев спрыгнул первым. Один ремонтник подал ему завёрнутую в ветошь шестерню. Второй принёс ведомость запасных частей.

– Та же поломка? – спросил я.

– Зубья целы, вал повело, – сказал Корнеев. – Подшипник посадили с перекосом. Но клеймо такое же.

Он положил рядом две детали. Овалы совпадали. Маленькая пятёрка на одной стояла справа, на другой – снизу. Под клеймом шли тонкие параллельные борозды.

Начальник парка раскрыл ведомость.

– Детали изготовлены разными предприятиями. Эта поступила из Горького. Вторая числится харьковской ремонтной поставкой.

– Два завода ставят одно клеймо? – спросил Ворошилов.

– Клеймо военной приёмки общее, – сказал начальник парка. – Размещение цифры могло меняться.

Корнеев потёр большим пальцем борозды.

– Приёмка – звезда с номером. Вон она, на другой стороне. А овал заводской. Такой на деталях завода Сомова ставили до замены штампа.

Начальник парка перевернул шестерню. Под слоем масла проступила маленькая звезда.

– Тогда это ошибка маркировки.

– На двух заводах сразу? – спросил Корнеев. – И резец, выходит, тоже ошибся одинаково?

Начальник парка повернулся к нему.

– Ты заключение уже написал?

– Мне написать нечем. Руки в масле.

– Тогда язык придержи.

Корнеев вытер ладонь о ветошь.

– Я его придержу. Шестерню от этого прямо не посадит.

– Показывайте, – сказал я.

Он поставил детали зубьями друг к другу.

– След одинаковый. Станок бил через один проход. Либо резали на одном месте, либо на одинаково разбитых станках. Второго такого совпадения я за десять лет не видел.

Поскрёбышев подал мне журнал парка. У февральской партии стояли номера накладных. Я передал журнал начальнику учений.

– Где заводские паспорта?

– Должны находиться в технической службе округа.

– Когда получите?

– К утру.

– Сейчас.

Он отправил машину.

Тухачевский присел возле деталей. Перчаткой не касался.

– Оборудование для зубонарезки на этих предприятиях меняли зимой, – сказал он. – По программе технического перевооружения.

– Германские станки? – спросил я.

– На горьковском заводе – германские. По Харькову не помню.

Поскрёбышев вынул из портфеля выписку Ежова по четырём контрактам. Харьковская ремонтная база в ней не значилась. Значился завод-поставщик, отправивший туда готовые детали.

Оба предприятия получили восстановленные станки из одной закупки.

Начальник парка перестал листать ведомость.

– Товарищ Сталин, станки могли не иметь отношения к качеству металла.

– Могли. Поэтому проверим металл, станки и тех, кто записал старое оборудование новым.

Корнеев завернул шестерни отдельно.

– Эту куда?

– Военному прокурору.

– Обе?

– Обе. И машину за сараем тоже.

Начальник парка поднял глаза.

– Целиком?

– Теперь прятать её поздно.

К вечеру вернулись Ворошилов и Тухачевский. На сапогах у обоих засохла глина. Климент Ефремович нёс под мышкой снятую шестерню. Тухачевский держал список машин с февральскими деталями.

– Тарасова нет, – сказал он. – Мотоцикл тоже не найден. Посты выставлены на всех дорогах до железной дороги.

Я показал на три ведомости.

– Подписывайте настоящий результат.

Начальник учений подал чистый бланк.

Тухачевский взял карандаш.

– Пятьдесят пять гусеничных машин достигли рубежа своим ходом. Одна находится в ста метрах и требует ремонта. Тридцать две сняты или оставлены на маршрутах. Двенадцать из них – из-за подозрительной партии передач. Восемь не вышли из парка.

– Потери людей?

– Два перелома, четыре ушиба, один ожог. Погибших нет.

– Связь?

– Средняя колонна потеряна для управления на два часа семнадцать минут. Северная дважды не приняла приказ. Южная получила приказ через посыльного с опозданием.

Ворошилов поставил подпись первым. Тухачевский прочитал акт ещё раз и расписался рядом.

Начальник учений держал карандаш над своей строкой.

– Подписывайте, – сказал я.

– Товарищ Сталин, разрешите приложить особое мнение. Погода была хуже расчётной.

– Приложите. Погоду тоже вызовем.

Он подписал.

Я передал Поскрёбышеву обломок шестерни.

– Заводскую партию опечатать. Военной прокуратуре взять документы приёмки. Комиссии советского контроля – все четыре предприятия, получившие станки по германскому контракту. До заключения детали с этим клеймом в войска не выпускать.

Тухачевский закрыл полевую книжку.

– Это остановит ремонт в двух округах.

– На сколько?

– Если проверять каждую передачу – на месяц.

– Проверите за две недели.

– Людей не хватит.

– Возьмёте тех, кто писал семьдесят одну машину вместо сорока трёх.

Ворошилов усмехнулся и тут же провёл ладонью по усам.

Вдали снова заработал двигатель. Танк, не дошедший до рубежа, тронулся. Механик держал люк открытым и слушал коробку. Машина прошла последние метры, пересекла линию между двумя флажками и остановилась уже за ней.

Посредник посмотрел на меня.

– Пятьдесят шесть, – сказал он.

– Записывайте.

Он внёс номер машины в чистую ведомость.

За лесом продолжали искать связиста. На дорогах уже стояли посты. Начальник охраны получил приметы Тарасова и номер мотоцикла до того, как мы покинули рубеж.

Последний двигатель заглох. Пятьдесят шестая машина стояла за флажками на собственных гусеницах.