Текст книги "Сталин. Армия перед расстрелом. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 37 страниц)

Глава 19. Хозяйка

Первой карточкой в пропавшей коробке значилась Светлана Иосифовна Сталина. Ни служебного шифра, ни псевдонима возле имени не было. Тот, кто составлял опись, хотел, чтобы строку поняли сразу и не перепутали с чужим ребёнком.

Я спросил Поскрёбышева, где она находится сейчас. Он ответил без задержки: утром Светлану отвезли в школу за тетрадями и книгами на лето, потом вернули в кремлёвскую квартиру. В июле обычных уроков не было, но учительница дважды в неделю проверяла задания.

Я спросил, кто сопровождал Светлану. Поскрёбышев назвал машину комендатуры, постоянного водителя, двух охранников и нового сотрудника Рогова, поставленного утром у школьного входа вместо заболевшего постового.

– Никого не менять и не задерживать. Машину проверить незаметно, людей установить по документам. Если возле неё уже стоит чужой человек, он не должен узнать, что мы нашли карточку.

Вышинский не согласился. Он предлагал немедленно перевезти Светлану на охраняемую дачу, закрыть школу и взять всех, кто входил в здание. Для прокурора это было нормальным решением: сначала убрать ребёнка, затем разбираться, кто заметил движение.

Вышинский возразил, что при подготовке похищения мы дарим сети ещё один день, а обычная охрана может оказаться частью расчёта. Я велел продолжать разбор картотеки и не произносить фамилию Светланы ни в одном кабинете: для всех пропала безымянная коробка.

Я подписал три распоряжения. Комендатура получала право проверить водительские журналы, военная прокуратура – снять копии пропусков школьной охраны, Поскрёбышев – собрать всех, кто когда-либо заказывал дела на моих детей. Ни один лист не проходил через НКВД.

Внутри поднялось другое решение, короткое и привычное для тела, которое десятилетиями отвечало на страх чужими арестами.

Закрыть девочку на даче. Взять охрану. Допросить учительницу. Семьи задержанных держать до выдачи коробки.

Я достал папиросу, но Поскрёбышев не подал огня. Он ждал приказа, глядя на мои руки. Я прикурил сам и увидел, как Вышинский отвёл глаза. Они оба знали: когда Сталин начинал курить над семейным делом, кто-то обычно переставал спать.

– Семьи задержанных не трогать, – сказал я. – Светлану не запирать. Чужую коробку будем искать по тем, кто ею пользуется, а не по детям людей, уже сидящих под охраной.

Поскрёбышев записал приказ дословно. Вышинский ещё несколько секунд смотрел на карточку, потом убрал её в пакет и поставил личную печать. Картон исчез со стола, но имя осталось перед глазами.

* * *

До квартиры было несколько минут пешком, однако охрана подала машину. Я отказался. После дня, проведённого между мастерской, архивом и кабинетами, мне хотелось пройти по Кремлю своими ногами и увидеть, сколько людей меняется на моём пути без всякого приказа.

У двери квартиры стоял новый охранник. В документах, которые успела передать комендатура, его фамилии не было. Он оказался сотрудником внутреннего поста и подменял постоянного человека на время обеда. Подмена нигде не записывалась, потому что длилась меньше часа.

Я спросил, кто велел занять пост. Охранник назвал дежурного комендатуры, время смены и последние два номера из журнала. Он ответил правильно: человек был настоящим, а порядок – дырявым. К семье Сталина можно было попасть без отдельного пропуска, назвав обед причиной.

Я приказал ему после смены остаться у двери и не предупреждать Семёнова о проверке. Охранник вытянулся ещё сильнее, оставшись решать, был ли это обычный приказ или начало ареста.

В прихожей пахло варёной картошкой и свежей краской. Возле стены стояли детские ботинки, две пары мужских сапог и раскрытый ящик с инструментами. В квартире меняли заевший оконный шпингалет, но мастер исчез из комнаты раньше, чем я снял фуражку.

Светлана сидела за большим столом и переписывала страницу в тетрадь. Рядом лежали учебник русского языка, коробка перьев и три яблока. Увидев меня, она не вскочила. Закрыла чернильницу, промокнула строку и только потом встала.

– Ты обещал два часа, – сказала она вместо приветствия. – В прошлое воскресенье сказал: «После армейских бумаг». Армейские бумаги у тебя каждый день. Значит, ты обещал никогда.

Домработница у окна замерла с полотенцем в руках. За дверью перестали двигать посуду. Девятилетняя девочка произнесла то, на что Политбюро не решалось: поймала Сталина на его собственных словах и не стала ждать разрешения продолжить.

– Сегодня армейские бумаги закончились раньше, – ответил я. – Два часа начинаются сейчас. Только сначала покажешь, что переписываешь и зачем испортила первую страницу.

– Я не испортила. Екатерина Ивановна сказала переписать, потому что клякса похожа на жука. Потом она сказала, что можно оставить. Я всё равно переписываю, потому что сначала она была права.

Светлана протянула мне тетрадь. На первой странице действительно расплылось чернильное пятно, а под ним красным карандашом стояла аккуратная помета учительницы. На следующей странице та же рука уже написала: «Работа выполнена хорошо».

Я спросил, почему учительница передумала, и сел напротив. Светлана подвинула ко мне тетрадь, но учебник оставила у себя.

– Ей утром звонили. Она вышла в коридор, потом вернулась и стала называть меня Светланой Иосифовной. Я сказала, что раньше была просто Светой. Она ответила, что теперь надо внимательнее выбирать слова.

Для ребёнка изменилось только обращение. Для меня за этой фразой стоял весь механизм власти. Кто-то позвонил учительнице, назвал мою фамилию и объяснил, что красная помета в тетради дочери может оказаться опаснее ошибки самой девочки.

Я открыл учебник на заложенной странице и спросил, понравилась ли ей новая вежливость учительницы. Светлана сразу покачала головой.

– Нет. Она теперь врёт. Раньше говорила, когда плохо. Сегодня сказала, что всё хорошо, хотя я пропустила запятую. Я ей показала, а она сказала, что это неважно. Запятая не могла стать неважной после звонка.

Я нашёл пропущенный знак и поставил рядом точку карандашом. Светлана забрала тетрадь, вписала запятую и снова промокнула строку. Ни благодарности, ни страха перед исправлением. Пока взрослые при ней ещё могли говорить правду, она выбирала правду.

– Учительница не виновата, – сказал я. – Она испугалась человека, который звонил. Завтра будет проверять тебя как раньше. Если опять начнёт пропускать ошибки, скажешь мне, но не при всём классе.

– Ты ей прикажешь не бояться тебя? – спросила Светлана и подняла глаза. Вопрос прозвучал серьёзно, без детской насмешки.

– Нет. Такой приказ не работает. Я велю не звонить ей от моего имени. А ей придётся самой решить, как вести урок.

Она подумала и кивнула. Ответ её не вполне устроил, но был понятен. Взрослые часто объясняли детям власть как волшебство: отец может всё, значит, одним словом исправит любого человека. Светлана уже замечала, что от его слов люди чаще ломались, чем исправлялись.

Из кухни позвали к столу. Домработница обратилась не ко мне, а к Светлане: «Хозяйка, обед готов». Девочка закрыла учебник и приказала подождать пять минут, потому что обещанные два часа уже начались и она не собиралась отдавать кухне своё время.

Когда женщина ушла, я спросил, почему её называют Хозяйкой. Светлана пожала плечами и сложила перья в коробку.

– Потому что мамы нет. Раньше спрашивали у неё, теперь спрашивают у меня. Какую скатерть положить, кого пустить в комнату, что приготовить. Если я не отвечаю, они всё равно делают, а потом говорят, что так захотела Хозяйка.

Надежды Аллилуевой не было уже почти три года. После её смерти взрослые не оставили место пустым. Они перенесли часть домашней власти на ребёнка, потому что так было удобнее прислуге и безопаснее тем, кто боялся спросить самого Сталина.

Я закрыл чернильницу плотнее и спросил, нравится ли ей быть Хозяйкой в квартире, где взрослые боятся её отца.

– Иногда. Можно не есть манную кашу. Но если я говорю оставить Васю без сладкого, он всё равно берёт. Значит, я хозяйка только для тех, кто меня слушается и так.

В дверях появился Василий. В четырнадцать лет он уже научился входить в комнату шумнее, чем требовалось, будто заранее доказывал, что не подслушивал. За ним стоял Артём Сергеев, такой же высокий, но державшийся спокойнее.

– Она вчера велела убрать мои сапоги, – сказал Василий, не поздоровавшись. – Сегодня их не могу найти. Настоящая хозяйка хотя бы помнит, куда распорядилась деть чужое.

– Я велела поставить в шкаф, а ты искал под кроватью, – ответила Светлана. – Если хочешь жить под кроватью, сапоги можно вернуть туда вместе с тобой.

Домработница в коридоре кашлянула, скрывая смех. Василий посмотрел на дверь, потом на меня. Я не вмешался. Их короткая ссора была первой за день, в которой люди не ждали ареста после неверного слова.

* * *

За столом поставили суп, картофель, чёрный хлеб и блюдо с холодным мясом. Для семьи человека, державшего страну в руках, обед выглядел обычным. Необычным было другое: перед подачей каждую тарелку проверяли, а фамилия повара стояла в отдельном журнале.

Я посадил детей как они привыкли. Светлана заняла место напротив, Василий сел ближе к окну, Артём – возле него. Два охранника остались в коридоре. Прислуга входила только по одному человеку, хотя для обычного обеда это было неудобно.

– Почему сегодня все ходят тише? – спросил Василий, разламывая хлеб. – Внизу два новых поста, у двери чужой человек, а мастер по окну убежал, оставив отвёртку.

– Потому что я пришёл без предупреждения, – ответил я. – Люди не любят, когда их порядок проверяют внезапно. Особенно если порядок существует только на бумаге.

– Значит, кого-то снимут? – Он спросил об этом с интересом, как о результате футбольного матча. В его мире отцовский приход всегда означал, что один взрослый получит новую должность, а другой исчезнет.

– Человека у двери проверят. Мастера вернут к окну. Снимать будут того, кто поставил охрану без записи, если выяснится, что это не случайность.

Светлана перестала есть и посмотрела на меня. Я понял, что сказал слишком много. Для Вышинского охрана была схемой. Для девочки – люди, которых она видела каждое утро и по фамилиям знала лучше, чем я.

– Семёнов заболел? – спросила она. – Утром его не было в школе, потом он стоял у лестницы. Новый сказал, что теперь будет ходить со мной вместо него.

Я уточнил, не Рогов ли это, и не изменил голоса. Поскрёбышев за дверью уже услышал фамилию и отошёл к телефону.

– Не знаю, как его зовут. Он сказал, что фамилии охраны детям знать не положено. Ещё сказал, что скоро меня будут возить другой дорогой, потому что старая стала опасной.

Василий положил ложку. Артём посмотрел в коридор. Оба поняли больше Светланы: настоящий охранник не обсуждал бы при ребёнке опасность маршрута и не запрещал бы запоминать собственную фамилию.

Я продолжал резать мясо и спросил, ехал ли новый охранник с ней обратно. Нож шёл ровно, хотя внутри уже поднималась команда.

Взять школу. Перекрыть ворота. Допросить всех до ночи. Девочку вывести через внутренний ход.

– Нет. Только проводил до машины. Потом дал лист, когда я пролила чернила. Сказал, что придёт завтра и покажет новую дорогу, – ответила Светлана и потянулась к хлебу, не замечая, как у двери перестали дышать двое взрослых.

Я налил себе воды. Папиросу за столом не доставал. Если бы закурил сейчас, дети увидели бы не отца, а Сталина перед решением. Мне требовалось закончить обед так, чтобы человек из сети не узнал по поведению Светланы, что его прикрытие раскрыто.

– Завтра пойдёшь обычной дорогой, – сказал я. – Если новый человек подойдёт, поздороваешься и сделаешь, что скажет Семёнов. Самой проверять его фамилию не надо.

– А если Семёнов опять исчезнет? – Она не испугалась. Её раздражало, что взрослые дают неполные правила.

– Тогда сядешь в машину и попросишь отвезти тебя домой. Ни с кем другим не поедешь, даже если покажут бумагу с моей подписью. Мою подпись проверяют взрослые, а не ты.

Светлана кивнула и вернулась к супу. Василий хотел спросить ещё, но я посмотрел на него и едва заметно покачал головой. Он понял правильно, хотя обычно чужие знаки понимал только тогда, когда хотел.

Обед продолжился. Светлана рассказала, что хочет поехать купаться и взять подругу из школы. Василий потребовал машину для аэродрома. Артём напомнил ему, что после прошлого выезда комендатура нашла в багажнике две пустые бутылки и запретила выдавать автомобиль без взрослого.

– Бутылки были не мои, – сказал Василий, отодвигая тарелку. – Водитель сам положил, чтобы на меня свалить. Здесь все знают: если виноват сын Сталина, водителя не спросят.

– Поэтому спросят обоих, – ответил я. – Машину сегодня не получишь. Завтра принесёшь журнал поездок и фамилию человека, который был с тобой. Если водитель соврал, останется без места. Если соврал ты, месяц ходишь пешком.

Я увидел, как быстро даже обычный разговор превращается здесь в государственное распоряжение. Отец запретил сыну машину, и через час десять водителей решат, что началась проверка. Девочка попросила купаться, и комендатура уже станет искать закрытый пляж.

Моя воля не нуждалась в приказе. Люди угадывали её заранее, расширяли, делали безопаснее для себя и жёстче для остальных. Потом приносили исполненный результат, а Сталин мог искренне не помнить, когда потребовал именно это.

– Света поедет купаться с подругой, – сказал я достаточно громко, чтобы услышали за дверью. – На обычный пляж. Охрана будет рядом, но подругу и её семью не проверять без отдельного основания. Машину в воду не загонять и берег не очищать.

После обеда Василий с Артёмом ушли искать сапоги и журнал поездок. Светлана вернула меня к столу с тетрадями. Из обещанных двух часов прошло сорок минут, и она вычла обед, потому что за едой я разговаривал со всеми, а не только с ней.

– Остался час двадцать, – объявила она и положила передо мной задачу по арифметике. – Здесь поезд догоняет другой поезд. Они зачем-то выехали в разное время, хотя могли подождать друг друга.

– Если бы ждали, задачи не было бы. Давай считать скорость, а расписание железной дороги исправим в другой раз, – ответил я и впервые за несколько суток открыл тетрадь, где от решения не зависела ничья жизнь.

* * *

Она считала медленно и каждый раз начинала заново, если цифра выходила неровной. Я дважды пытался подсказать сокращённый путь, но Светлана отказалась: Екатерина Ивановна требовала писать все действия, а после утреннего звонка особенно важно сделать так, как требовали до него.

В соседней комнате прислуга обсуждала ужин. Женский голос сказал, что у Хозяйки надо спросить про гостей. Другой ответил, что Хозяин сегодня дома и лучше ничего не менять. Они говорили тихо, но стены не были рассчитаны на государственную тайну.

Два слова объясняли устройство квартиры лучше любого доклада. Хозяин решал всё, поэтому к нему старались не обращаться. Хозяйкой сделали ребёнка, потому что её распоряжения были безопаснее. Между ними взрослые строили быт на догадках и страхе.

Светлана закончила задачу, проверила ответ и спросила, почему я смотрю на дверь. Я сказал, что думаю об охране. Она сразу предложила уволить Рогова, потому что тот не пустил её подругу в школьный двор, хотя раньше девочку пропускали.

– Ты знаешь, за что его поставили и какие у него инструкции? – спросил я. Светлана призналась, что не знает, но возразила: если человек мешает Хозяйке, зачем он вообще нужен.

– Вот поэтому ты пока не хозяйка охраны, – ответил я. – Нельзя снимать человека только за то, что он тебе мешает. Иногда его работа именно в том, чтобы мешать.

– А ты снимаешь людей, которые тебе мешают, – сказала она и снова открыла учебник. – Вчера в коридоре говорили, что Ягода мешал и теперь больше не нарком.

Ответить было нечем. Девочка не обвиняла меня. Она просто приложила семейное правило к человеку, которого видела на фотографиях и однажды встречала в Кремле. В её мире отец делал то, что ей запрещал.

– Ягоду сняли не за то, что он мешал мне, – сказал я после паузы. – Он использовал свою службу против людей и прятал это от государства. Теперь проверяют его дела.

– А если окажется, что не использовал, ты вернёшь его? – Светлана смотрела в учебник, будто спрашивала о герое из рассказа.

– На прежнее место – нет. Но обвинять в том, чего он не делал, тоже не дам. Даже плохому человеку нельзя приписывать чужое преступление. Иначе настоящий виновный останется рядом.

Светлана читала вслух рассказ и пропускала окончания, когда торопилась. Я исправлял. Через несколько страниц она перестала следить за дверью и положила локти на стол. Охрана, коробка и новый маршрут исчезли из её внимания, как и должно быть у девятилетнего ребёнка.

Я смотрел на неё и знал, что будет дальше, если история пойдёт прежней дорогой. Мать уже погибла в этом доме, а официальная ложь заставит детей годами говорить об аппендиците. Яков не вернётся из германского плена. Василий переживёт отца ненадолго и утонет в водке, страхе и собственной фамилии.

Светлана полюбит человека старше себя, а Сталин отправит его в лагерь только за то, что дочь выбрала не того. Потом будут браки, разрывы, дети, бегство через Индию и американские камеры. Мир станет называть её дочерью тирана раньше, чем спросит, кем она была сама.

Она сменит фамилию, страну и веру, вернётся и снова уедет. Но отцовское имя будет входить в комнату раньше неё. На Западе её станут показывать как трофей, в Советском Союзе – как предательницу. Обе стороны будут использовать одну женщину для разговора о человеке, от которого она пыталась уйти.

Всё начнётся не с побега. Начало уже лежало передо мной: учительница боялась исправить запятую, охрана меняла маршрут без объяснения, прислуга называла ребёнка Хозяйкой. Девочку учили, что близость к абсолютной власти одновременно даёт право на всё и отнимает право быть обычной.

Сталин любил детей, пока они помещались в его представление о семье. Когда они выбирали сами, любовь превращалась в наказание. Он не различал заботу и владение. Дочь должна была быть защищена, но защищена так, чтобы ни одного шага не сделать без отца.

Я не мог рассказать Светлане её будущее. Это было бы не спасением, а ещё одной клеткой. Нельзя заставить ребёнка отвечать за женщину, которой она станет через тридцать лет. Сегодня я мог только не повторить один из первых шагов её отца.

Внутри прозвучал готовый расчёт, в котором безопасность ребёнка сразу уступала пользе операции.

Оставить маршрут. Поставить людей дальше. Через девочку взять того, кто придёт за карточкой.

Мысль была холодной и безошибочной. Сеть уже обозначила цель, новый охранник обещал появиться завтра, а Светлана не знала об опасности. Лучшей приманки для ловушки придумать было невозможно.

Я закрыл её учебник и достал папиросу. Светлана сразу поморщилась и открыла окно, не спрашивая разрешения. Дым потянуло наружу. Простое движение разбило расчёт лучше любого спора: приманкой предлагалось сделать ребёнка, который проветривал комнату от моего табака.

– Ты опять не дочитал, – сказала она. – Осталось две страницы, а до конца времени ещё двадцать минут.

– Дочитаю. Сначала позову Поскрёбышева и дам ему короткий приказ. Эти двадцать минут он у тебя не заберёт.

Она согласилась только после того, как посмотрела на часы. Я вышел в коридор. Поскрёбышев уже держал справку о Рогове, Семёнове и утренней подмене. Рогов числился в школьной охране второй день. До этого служил в хозяйственном отделе НКВД у Круглова.

Поскрёбышев предложил взять Рогова сразу. Я отказал: завтра к Светлане он не подойдёт, но наружное наблюдение поведёт его до следующей встречи. Задержание разрешалось только после передачи семейной карточки или появления нового адреса.

Светлана должна была поехать в школу обычной дорогой. Постам запрещалось заходить в класс, проверять подруг и докладывать о детских разговорах. Их задачей оставалась защита от похищения и поддельных распоряжений, а не управление ребёнком.

Я продиктовал новый порядок. Первый контур оставался рядом со Светланой, но подчинялся только комендатуре. Второй наблюдал за первым и не вступал с ним в связь. Маршруты утверждались на день, однако ребёнок мог выбрать прогулку или поездку, если сообщал об этом постоянному охраннику.

Ни один сотрудник не имел права передавать ей распоряжение от моего имени без проверки у Поскрёбышева. Охране запрещалось расспрашивать подруг, читать детские записки и требовать от учителей изменения оценок. Нарушивший правило снимался немедленно.

Поскрёбышев предупредил, что так появится ещё один закрытый отдел, который через год придётся проверять, как людей Ягоды. Поэтому второй контур следовало менять каждые две недели, а фамилии первого не скрывать от семьи. Человек без имени к ребёнку больше не подойдёт.

– А если Светлана начнёт распоряжаться постами и требовать от них убрать каждого, кто ей не нравится? – спросил Поскрёбышев.

– Посты выполняют правила, а не детские приказы. Скажет очистить пляж – не очищать. Скажет прогнать подругу – не прогонять. Скажет, что ей угрожают, – верить сразу и проверять после.

Поскрёбышев записал последнюю фразу отдельно. За дверью Светлана дважды постучала карандашом по столу, напоминая о времени. Человек, управлявший расписанием Сталина, посмотрел на часы и впервые торопливо закончил запись по требованию девочки.

– Хозяйка зовёт, – сказал он без улыбки. Я услышал в слове не шутку, а привычку квартиры. Даже Поскрёбышев признавал здесь маленькую власть, потому что так было легче разделить Сталина и отца.

– Не хозяйка. Светлана, – ответил я. – И в бумагах охраны писать так же. Без семейных титулов.

* * *

Последние двадцать минут мы дочитали рассказ и проверили арифметику. Светлана потребовала расписаться под задачей, чтобы учительница поверила, что я действительно занимался с ней, а не поручил это секретарю.

Я поставил фамилию на нижнем поле. Девочка изучила подпись, сравнила с портретом в учебнике и сказала, что в книге она аккуратнее. Пришлось объяснить, что печатная подпись всегда выглядит лучше настоящей, особенно если человек торопится.

– Тогда люди могут не поверить, что это ты, – заметила Светлана. – У тебя везде разные буквы. Утром новый охранник тоже показывал бумагу, там подпись была очень красивая.

Я не повернул головы к двери. Попросил принести ту бумагу. Светлана ответила, что охранник оставил её у Семёнова, а ей дал только промокашку, потому что она испачкала первую страницу тетради.

– Покажи промокашку, – сказал я. – Ту, которой ты пользовалась в школе. Не бери новую из коробки.

Она раскрыла тетрадь у корешка и вынула сложенный вдвое серый лист. Бумага была плотнее обычной школьной, один край срезан канцелярским ножом. На поверхности остались чернильные пятна от её упражнения и бледные фиолетовые буквы.

Я развернул лист перед окном. Под детскими строчками проступал зеркальный оттиск круглого штампа. Большая часть слов не читалась, но в центре сохранился номер, а по краю – «Особый архив» и сокращение управления государственной безопасности.

Поскрёбышев вошёл без вызова. Одного взгляда ему хватило. Такие штампы не ставили на школьных бумагах и не выдавали охране. Промокашку вырезали из обложки, на которой сушили свежий оттиск секретного дела.

– Кто именно дал тебе этот лист? – спросил я. Теперь Светлана заметила, что разговор изменился, и перестала крутить карандаш между пальцами.

– Тот новый. Не Рогов, другой. Он стоял внутри у лестницы. Сказал, что завтра будет ездить со мной. У него на рукаве была белая нитка, а большой палец перевязан.

Описание не совпадало ни с одним сотрудником в утреннем списке. Возле школьной лестницы находился человек без фамилии, но с настоящим доступом. Он касался секретного дела, имел бумагу с моей подписью и уже представился ребёнку будущим охранником.

– Света, иди к Василию и никуда из квартиры не выходи, пока я не вернусь, – сказал я. – Это не наказание. Мне надо проверить человека, который дал тебе лист.

Она хотела спросить, закончились ли обещанные два часа. Посмотрела на часы, увидела, что прошло ровно столько, и закрыла тетрадь. У двери обернулась и попросила не ругать Екатерину Ивановну за пропущенную запятую.

Когда Светлана ушла, Поскрёбышев положил на стол справку, принесённую из комендатуры. Распоряжение о новом сотруднике школьной охраны поступило в шесть сорок утра, за несколько часов до того, как мы нашли пропавшую коробку.

Документ прошёл регистрацию, получил номер и две согласующие подписи. В последней строке стояло требование допустить предъявителя к машине, школьному зданию и квартире без дополнительной проверки. Основанием называлась угроза семье руководителя партии.

Под распоряжением стояла моя фамилия. Подпись была аккуратнее той, которую я только что поставил в тетради Светланы. Печать – настоящая. Номер взяли из ещё не использованной страницы кремлёвского журнала.

Поскрёбышев перевернул лист. На обороте дежурный комендатуры собственноручно написал: «Исполнить немедленно. Личное распоряжение товарища Сталина». После этих слов охрана перестала задавать вопросы.

Я не видел этого приказа, не подписывал его и никого не назначал. Но человек с моей фамилией на бумаге уже вошёл к Светлане.