Текст книги "Сталин. Армия перед расстрелом. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 37 страниц)

Глава 21. Сын Сталина

Я положил воронежскую телефонограмму поверх поддельного распоряжения на охрану Светланы. В двух бумагах моя фамилия делала разную работу: в одной открывала дверь к дочери, в другой закрывала человеку дорогу домой. Ни того, ни другого я не приказывал. Горина уже нельзя было спросить, кто его взял.

– Передайте прокурору: время смерти сохранить в обоих журналах, – сказал я Поскрёбышеву. – Подчищенную запись не вырывать. Пусть покажут, кто её правил. Семью Горина найти прежде, чем к ней придут объяснять, почему он умер при законном задержании.

Поскрёбышев записал последнюю фразу и открыл следующую папку. Снаружи была помета «школа», внутри – сложенная вчетверо записка без номера. Учительница Светланы передала её через водителя, потому что директор отказался посылать жалобу обычным порядком. На листе говорилось о драке Василия с учеником старшего класса.

Драка произошла позавчера после занятий, которые в школе проводили и на каникулах. Директор написал, что стороны помирились и вопрос закрыт. Учительница приписала на обороте другое: отца пострадавшего мальчика вчера уволили с работы. Отец ничего не просил, но сына сегодня на занятия не привёл.

– Кто распорядился об увольнении? – спросил я. Поскрёбышев ответил, что письменного распоряжения пока не нашли. В школе говорили о звонке из Кремля. В мастерских ссылались на школу. Директор уверял, что поступил по собственной инициативе, хотя уволить рабочего чужого предприятия он не мог.

Воронежский уполномоченный тоже не получал приказа от меня. Ему хватило строки с фамилией. Теперь слесаря снимали с работы за мальчишеский синяк. Я велел не звонить директору и привезти школьный журнал, приказ по мастерским и обоих родителей. Василия оставить дома до моего возвращения.

От школьной записки не пахло заговором. От неё пахло тем, что люди делают каждый день и не считают преступлением. Директор берёг место. Начальник мастерской берёг себя. Мальчик ударил мальчика; взрослые обошлись с его отцом так, как им представлялось угодным Сталину. Это оказалось проще, чем подписать ложный приказ.

Я вызвал Вышинского. Он предложил допросить директора немедленно: через час тот уже назовёт звонившего, если номер у него есть. Я сказал, что директор принесёт номер сам, вместе со своей записью разговора. Пока мы заставляли каждого исполнять страх, объяснений получалось достаточно. Теперь мне понадобился факт.

– А если запись уничтожит? – спросил Вышинский. Я распорядился снять копию телефонного журнала без его участия и опечатать школьную книгу входящих в присутствии учительницы. От директора ждал его собственной рукой записанного ответа. Между двумя версиями должно было остаться место, куда он не сможет спрятаться.

Пока прокуратура ехала в школу, Вышинский доложил о Горине. Тело задержали в областном морге, вдове сообщили только о смерти, обстоятельства обещали уточнить. Районный начальник НКВД просил разрешения опросить её о связях мужа. Мне пришлось повторить приказ, уже отданный на рассвете: к женщине сотрудники этого управления не подходят.

Я отправил военного прокурора проверить место задержания и приказал представить мне список всех взятых по тому же основанию. Там, где в ответе стояло «личное указание», прокурор должен был потребовать подлинник. Отсутствие подлинника не возвращало Горина, но могло оставить в живых следующего, кого уже вели по коридору.

* * *

Василий ждал не в моей приёмной, а у стола Светланы. Перед ним лежала раскрытая книга, но он смотрел на дверь. Костяшки правой руки были содраны и смазаны йодом. Светлана сидела напротив, считала что-то в тетради и делала вид, что брат не следит за каждым шагом в коридоре.

– С ним всё в порядке, – сообщила она, едва я вошёл. – Учительница сказала, тому мальчику только разбили губу. Василий хотел объяснить мне, за что, но потом сказал, что мне рано. Я ответила, что губа не становится серьёзнее от возраста.

Василий попросил её уйти. Светлана подняла тетрадь и спросила меня, можно ли взять линейку из кабинета. Я показал, где она лежит, и проводил её взглядом до двери. Она не собиралась оставаться свидетелем, однако дверь притворила медленно: хотела знать, будет ли брату больно.

– Расскажи, как ударил, – сказал я. Василий поднял брови: он явно ждал вопроса, за что ударил. Вместо ответа он показал кулак и заметил, что начал не первым. Другой мальчик толкнул его плечом в коридоре, а после неудачно пошутил про его сестру.

Я попросил повторить шутку дословно. Василий передвинул книгу на край стола, как будто освобождал место для неприятного разговора. Мальчика звали Лёня Белов. Он сказал, что при Светлане теперь будет стоять особый охранник и ей можно не делать уроков. Василий ответил, что это неправда. Белов назвал его вруном.

– За «вруна» и ударил? – спросил я. Василий посмотрел мимо меня. Потом произнёс, что Белов добавил про моего секретаря: будто директор получил от него приказ пропускать к Светлане любого, кого назовут по телефону. Василий не поверил. Но Лёня сказал это в присутствии других и повторил, когда его попросили замолчать.

Он ударил один раз, у лестницы. Белов упал, рассёк губу о собственный зуб и попытался подняться. Василий схватил его за ворот, чтобы не ушёл, пока не возьмёт слова обратно. Учитель труда разнял их до второго удара. Этот порядок Василий запомнил подробно. Он знал, что повторный удар обойдётся ему дороже первого.

– Почему мне сразу не сказал? – Василий показал забинтованные костяшки: домой пришёл, руку заметили, в школе обещали решить сами. Он решил, что директор позвонит мне и без его рассказа. Если бы дело касалось только драки, отец узнал бы о ней от чужого взрослого. В этом он вырос уверенным.

Я спросил, говорил ли он директору об охраннике. Василий сказал, что говорил. Директор велел больше не повторять слухи о школе, пока взрослые разбираются. Через час он вызвал обоих мальчиков и попросил пожать друг другу руки. Лёня отказался; учитель провёл Василия другой лестницей, чтобы они не встретились у выхода.

– Мне сказали, что его отец потерял работу, – сказал Василий. – Это вы сделали? Он впервые посмотрел прямо на меня. Я ответил, что узнал об увольнении несколько часов назад. Василий не отвёл взгляда. Он хотел понять, не защищаю ли я его после драки, притворяясь, будто ничего не знаю.

Потом он добавил: когда Лёня упал, двое других сразу отошли к стене. Учитель труда не тронул Василия за руку, хотя обычно разнимал ребят без церемоний. Директор говорил с ним в кабинете стоя. Василий перечислял это без удовольствия. Он заметил, как страх работает, ещё до того, как научился им пользоваться.

– Папа, скажи, что будет, – попросил он. – Если я виноват, накажи меня. Если они выдумали про Свету, скажи им не лезть к ней. Только не заставляй меня опять стоять и ждать, пока ты решишь. Под конец он заговорил быстро, боясь, что я перебью и начну объяснять порядок.

Я велел ему сесть. Он сел на стул Светланы, слишком низкий для него, и сразу придвинул ноги под сиденье. После моей смерти в другой истории это был бы один из людей, которым при жизни не дали научиться быть обыкновенными. Вокруг фамилии Сталин ему построили коридор: на одном конце поблажка, на другом кара.

Историю Василия легко превращают в перечень его будущих пороков. Проще перечислить пьянство, скандалы, должности, чем представить четырнадцатилетнего мальчика, который ударил одноклассника и теперь пытается угадать, потеряет ли чужой отец работу из-за его кулака. Будущий человек ещё не был написан. Я мог испортить его раньше срока одним удобным приказом.

Я сказал Василию, что расплачиваться будет он, а не отец Белова. Придётся прийти в школу, написать объяснение без оправдания фамилией и выполнить то взыскание, которое назначают за такую драку другим. Решение учителя я проверю только на одно: чтобы оно было одинаковым для обоих. Увольнение взрослого к этому не относится.

– Значит, я должен извиниться? – спросил Василий. Я ответил: за удар да, за слова о чужом охраннике нет. Пусть скажет, что именно слышал; если Белову сообщил это кто-то из взрослых, мне нужен этот взрослый. Извинение не лишает права сказать правду. Василий помолчал и спросил, обязан ли Белов извиняться перед Светой.

– А отец его? – Василий кивнул на папку у меня в руке. – Он меня не бил и про Свету ничего не говорил. Почему я должен просить у него прощения? Вопрос оказался точнее, чем он рассчитывал. Я сказал, что просить не обязан. Но человек потерял заработок после нашей ссоры, и я верну ему работу.

Василий посмотрел на дверь. – При всех? – спросил он. Я ответил, что восстановление оформят там, где выпустили приказ, а школу уведомят письменно. Он понял это сразу. Для него «при всех» означало, что каждый в коридоре узнает: отец не прикрыл сына, и это будут пересказывать не один день.

– Ты хочешь, чтобы я тебя защитил, – сказал я. Василий нахмурился и ответил, что умеет постоять за себя. Я согласился. Защитить его от мальчика с разбитой губой было бы нетрудно. Он ждал, что я защищу его от унижения, которое уже придумали взрослые, и не понимал, почему я этого не делаю.

– Ты мог бы просто велеть им молчать, – произнёс он. – Они всё равно делают, что ты скажешь. Директор испугался меня, а ты говоришь, будто можно послать ему обычную записку. Он выбирал слова осторожно: спорить со мной вслух ему разрешалось дома, и только когда я не молчал слишком долго.

Я спросил, что случилось бы, если бы велел молчать. Василий ответил сразу: Лёня перестал бы рассказывать про Свету; директор уволил бы учителя, который пустил слух; ребята нашли бы новую тему. Он описывал это не как угрозу, а как порядок, который много раз видел. Слово «обычную» он произнёс с насмешкой, обращённой не ко мне, а к пустой записке.

Именно так чужая власть входила в него. Никто не говорил Василию: используй моё имя для мести. Достаточно было каждый день видеть, как люди заранее отступают перед этим именем. Внутри поднялся другой, тяжёлый и очень ясный ответ: пусть отступают. Это сын хозяина. Если его фамилия не сильнее их правил, чья тогда сильнее?

Я открыл портсигар и вынул папиросу. Спичка сломалась с первого раза. Василий наблюдал, как я чиркнул второй, и не предложил помочь. Я услышал почти готовое распоряжение: оставить мальчика без наказания, вернуть рабочего тайно, а директору напомнить, кому обязан своей должностью. Оно избавляло семью от разговора на улице.

– Не получишь, – сказал я вслух. Василий застыл. Я смотрел не на него, но в комнате он был единственным человеком, к кому могла относиться эта фраза. Пришлось положить спичку и уточнить: «Я говорю не тебе». Он подождал продолжения. Продолжение не предназначалось для сына, и произнести его я не мог.

Василий кашлянул от дыма и открыл форточку точно так же, как делала Светлана. Потом спросил, можно ли идти. Я разрешил. Он не хлопнул дверью и не убежал; аккуратно положил на место книгу сестры. Этот порядок движений говорил мне достаточно: он не простил и не решил, что когда-нибудь простит.

* * *

Начальник мастерских явился с приказом, подписанным им самим. Слесарь Белов числился там одиннадцать лет, ремонтировал школьные котлы и последние три месяца работал на городской линии. В приказе стояла формулировка «за утрату доверия при обслуживании ответственных объектов». Никакой служебной проверки не проводили.

– Какие объекты ему доверяли? – спросил я. Начальник посмотрел в лист: котельная, два склада, школа. Я попросил показать запись о повреждении или пропаже. Записи не было. Формулировку он выбрал, потому что обычного основания для увольнения не нашёл, а человека требовалось отстранить до конца дня.

Он назвал директора школы. Директор, вызванный отдельно, назвал звонок из Кремля. Я попросил повторить точные слова, которые тот услышал. Директор сказал, что сначала позвонил мужчина из приёмной и велел не выносить драку из стен школы. Затем сообщил, что на предприятии отца мальчика требуется «устранить доступ семьи к учреждению».

– Семья не имела доступа к учреждению, – сказал начальник мастерских. – Белов приходил чинить котёл по наряду. Если б я оставил его, директор написал бы, что исполняю работу вопреки вашему распоряжению. Он не пытался приписать мне приказ задним числом. Хуже: показал, какой приказ готов был исполнить без подтверждения.

Я велел ему отменить увольнение тем же числом, восстановить заработок за пропущенную смену и отправить Белова на прежнюю работу. Начальник потянулся за ручкой, но я добавил, что в новом приказе не будет «по указанию товарища Сталина». Основание одно: предыдущий приказ издан без служебного повода.

– Где сам Белов? – спросил я. Рабочий ждал в коридоре прокуратуры, потому что его привезли оттуда раньше, чем начальника. Он отказался проходить в Кремль без повестки и сказал, что прежде разговора со Сталиным хочет узнать, где находится сын. Я приказал сообщить, что Лёня у матери и никого из семьи не задерживали.

Белова ввели через несколько минут. На куртке остался мел от котельной, хотя вчера его туда уже не пускали. В руках он держал сложенный пропуск и записку жены с адресом родственницы: на случай, если после разговора его не отпустят домой. Эту записку он не прятал. Положил рядом с пропуском, чтобы руки были видны.

Я показал ему отменённый приказ. Белов прочитал до подписи, потом ещё раз проверил число. Спросил, выдадут ли пропуск сегодня. Начальник мастерских ответил утвердительно и был готов сообщить время. Белов перебил: он спрашивал меня, не изменится ли решение, если завтра его сын снова поссорится с Василием.

– Работа вашего отца не зависит от драки двух мальчиков, – сказал я, и сам услышал ошибку. Белов поднял голову: «Я отец». Я извинился и повторил правильно: его работа не зависит от ссор Лёни. Человек, которого я только что вернул в штат одной подписью, впервые поправил меня вслух.

Он не поблагодарил. Спросил о лице сына: губа болела, мальчик прятался от школьных товарищей и не хотел рассказывать, что говорил перед дракой. Я ответил, что Василий признаёт удар и получит школьное взыскание. Историю о Светлане проверяют отдельно. Сын Белова не обязан оправдывать увольнение отца или служить свидетелем против него.

– Теперь школа, – сказал я. – Два ученика подрались. Что полагается каждому? Директор начал с того, что для Василия случай исключительный: он сын руководителя государства и опасность для него могли оценить неверно. Я попросил открыть школьный журнал взысканий за последние полгода, без фамилии Василия в первой строке.

После обычных драк виновным назначали разговор при учителе и письменное объяснение. За повторный удар – отстранение от кружка или выговор родителям. Василий ударил один раз. Директор заметил, что Лёня произнёс недопустимые слова об охране Светланы. Я велел вписать эти слова полностью, а не прятать под словом «недопустимые».

Учительница, присутствовавшая при проверке журнала, сказала, что охранник действительно появился на лестнице в день драки. На нём был пропуск, который она видела издали. Он не входил в класс, но спрашивал, кто ведёт задания Светланы и кто может попросить девочку задержаться после занятий. Директор приказал учителям об этом не говорить.

В комнате стало тихо. Директор подтвердил: сотрудник предъявил распоряжение с печатью комендатуры. Это была та же бумага, которую мы уже изъяли. Он умолчал о человеке возле ребёнка, потому что боялся сообщить мне о нарушении порядка, совершённом, как ему казалось, по моему же приказу.

– Белов откуда знал? – спросил я. Учительница ответила, что Лёня видел разговор на лестнице. Его отец чинил школьный котёл, поэтому мальчик ждал возле служебной двери и слышал, как охранник расспрашивал о Светлане. Значит, перед дракой он пересказал не выдумку. Он сказал о реальном человеке, которого в школу впустили взрослые.

Я смотрел на запись о драке и вспоминал, как Василий уверял сестру не слушать Белова. За неё он ударил мальчика, который пытался сказать правду, хотя выбрал для этого дурные слова. Директор хотел стереть обе части случившегося одним рукопожатием. После увольнения отца рукопожатие уже ничего не решало.

Я приказал директору восстановить обычный порядок взыскания. Василий пишет объяснение и извиняется за удар. Лёня рассказывает учителю, что видел, без наказания за сообщение об охране; за обидные слова отвечает так же, как отвечал бы любой другой ученик. Учитель труда присутствует, директор не произносит при детях моего имени.

Для директора это был конец школьного дела. Для меня – начало другого. Я передвинул к нему чистый лист и попросил написать, кто потребовал убрать отца Лёни с работы. Не пересказ разговоров в коридоре, не объяснение о заботе о детях. Имя или номер звонившего, время, какие слова были сказаны и кому он передал просьбу.

– Мне не назвали фамилии, товарищ Сталин, – сказал директор. Он сжал шляпу сильнее, оставив вмятину. Я ответил, что фамилии никто от него не требует. Пусть напишет то, что слышал и записал тогда. Если звонок вышел из моего кабинета, это ещё не делает слова моими. Особенно теперь.

Директор попросил позвонить в школу за журналом. Я сказал, что журнал уже доставлен и опечатан. Учительница передала ему записную книжку, из которой он сам переписал номера на бумагу при приёме звонка. Он сразу узнал обложку. Открыл на нужной странице, но читать при нас отказался: сначала должен был понять, кто видел эту запись.

Вышинский ответил, что книжку доставили в присутствии учительницы и школьного сторожа. Директор заметил, что когда он утром показывал её дежурному, возле стола уже стоял незнакомый человек в штатском. Этот человек спросил только, записан ли номер полностью. Потом ушёл, не представившись. Директор больше не был уверен, что его запись сохранилась без изменений.

Я велел ему переписать номер собственной рукой и указать, что утром книжку видели ещё двое. Директор спросил, можно ли вместо этого дать устные показания. Вышинский посмотрел на меня: отказаться от бумаги после слов о свидетеле значило подарить ему удобный путь назад. Я сказал, что устно он уже всё рассказал. Теперь пусть подпишет.

Он писал долго. Разделил слова звонившего на две части. Сначала прозвучало распоряжение не поднимать шума из-за драки и не допускать отца Белова в школьное здание. Затем последовал отдельный звонок, через одиннадцать минут: отец ученика не должен больше обслуживать объекты, где бывает семья Сталина. Во втором случае голос был другим.

– Почему не сказали об этом сразу? – спросил Вышинский. Директор ответил, что после первого звонка человек назвал внутренний добавочный и предложил перезвонить для проверки. Ему ответили из Кремля и соединили с кабинетом; он услышал: «Всё верно, исполняйте». Второй голос говорил меньше и не представлялся.

Директор счёл повторный звонок подтверждением. Начальник мастерских услышал только слова директора, переданные через секретаря, и издал приказ. Между дракой и увольнением не было подписанного решения. У каждого лежал на столе свой кусочек цепи; целой её видел лишь человек, которому удалось позвонить дважды.

Я велел Вышинскому поставить независимых сотрудников у обоих телефонов школы и мастерских, взять справки у телефонисток, но не произносить слов «поддельное указание». Виновный знал о проверке комиссии Ежова; если он ещё пользовался моим кабинетом как прикрытием, ему требовалось несколько часов уверенности, что звонки считают пустяком.

Ежов прислал записку: Мельников не возвращался домой со времени ночной встречи, Прокофьев задержан, служащий стола пропусков признал передачу списка через уборщика. Ежов просил права установить, с кем созванивался директор школы. На полях стояла его аккуратная приписка: «в интересах скорейшего завершения».

Я отложил записку. Прокофьев мог подписать десяток объяснений, Мельников – исчезнуть с портфелем, но предложение Ежова не менялось: отдать ему расследование, чтобы он сам назначил круг виновных. Я вернул лист с распоряжением: сведения о телефонах собирают прокуратура и Сафонов, комиссия проверяет только происхождение бумаги.

Разделаться с ним было возможно сейчас. Одного моего слова хватило бы, чтобы его место занял следующий. Я оставил начальника на работе и велел прислать список всех работников, которых увольняли после телефонных указаний за последний месяц. Одна восстановленная смена не показывала, сколько раз тот же способ уже сработал без драки моего сына.

За дверью снова появился Василий. Поскрёбышев вызвал его не по приказу: учительница попросила передать ему время завтрашнего разговора в школе. Василий увидел Белова, когда тот выходил из соседней комнаты, и остановился. Я подошёл к порогу, но оба успели пройти мимо друг друга, не сказав ни слова.

– Его взяли из-за меня? – спросил Василий, когда коридор опустел. Я объяснил: вернули на работу, взяли лишь письменное показание об увольнении. Василий переспросил, вернули ли пропуск. Я сказал, что сегодня выдадут новый. Он кивнул, как будто отмечал выполненную работу, и посмотрел на школьную записку в моей руке.

– К Лёне завтра пойду, – сказал он. – Только если его отец после этого снова попадёт под приказ, пусть Лёня скажет мне, а не дерётся. Я ответил, что приказ по мастерским будет у родителей обоих мальчиков. Василий удивился: его привычным доказательством служило моё слово; я предлагал ему бумагу, которой мог пользоваться другой человек.

Он спросил, можно ли увидеть самого охранника, который стоял возле Светланы. Я запретил. Тот находился под наблюдением, и встреча Василия с ним сорвала бы работу. Сын выслушал и отошёл на шаг. Первое моё решение он принял с усилием; второе услышал как недоверие. В его возрасте разница была почти неразличима.

– Ты всегда знаешь, кому можно доверять, – сказал он. Я ответил, что сегодня уже дважды ошибся в людях, которым доверяли мои службы. Это не утешило его. Он ушёл к Светлане, а в прихожей задержался, чтобы она не увидела руку с йодом. К сестре он возвращался старшим братом, не мальчиком, которого только что отчитали.

Я вернулся к столу и увидел записную книжку директора. На странице были две графы: «звонили» и «проверил». Во второй стояло время ответного звонка и несколько цифр. Мне понадобилась внутренняя схема кремлёвских линий. Не всякий номер в ней был привязан к человеку; часть аппаратов переставляли между комнатами вместе с мебелью и должностями.

Сафонов принёс схему и сразу положил карандаш на одну строку. Номер приёмной Ежова в школе не значился. Номер комендатуры тоже. Директор перезванивал по обычной кремлёвской линии, и телефонистка соединяла его с добавочным, который не печатали в городском справочнике. Проверка была устроена так, чтобы убедить осторожного человека.

Поскрёбышев напомнил, что в тот день я уходил на заседание Политбюро и просил в мой кабинет никого не пускать. Он посмотрел на часы над дверью, будто помнил ещё и время. Директор по-прежнему переписывал показание за соседним столом. Я не взял у него лист, пока он не поставил подпись и не закрыл чернильницу.

Он принёс мне лист вместе с книжкой. На обороте указал всё, что смог вспомнить о двух голосах: первый говорил торопливо и знал имя начальника мастерских; второй после проверочного звонка произнёс всего несколько слов. Их было достаточно, чтобы директор взялся за телефон и добился увольнения. Фамилии первого он так и не написал.

Внизу стояли точное время и добавочный номер, с которого потребовали убрать Белова с работы. Я сверил его со схемой Сафонова. Это был внутренний аппарат моего кабинета. В графе проверки директор отметил минуту, когда я сидел на заседании Политбюро и велел никого к моей трубке не подпускать.

Рядом с номером директор успел записать ответ человека, снявшего трубку: «Товарищ Сталин слушает».