Текст книги "Сталин. Армия перед расстрелом. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 37 страниц)

Глава 24. Проверочный манёвр

Я держал лист за края. Черта на обороте была продавлена в том месте, где под бумагой лежало дерево моего стола. Других листов в пакете не было. Карандаш всё ещё находился у меня справа, синий грифель оставил пятно на большом пальце. Пока я вскрывал пакет, в кабинет никто не входил.

Начальник охраны появился по звонку. Я велел запереть комнату и не выпускать курьера, привезшего папку, но не задерживать его. Начальник посмотрел на перечёркнутую фамилию и быстро отвёл глаза. Он уже понял: если рассказ пойдёт по дому, под проверку попадут все, кто носил бумаги. Пришлось сказать вслух, что ни один из этих людей пока не обвиняется.

– Список видели до упаковки? – спросил я. Начальник ответил, что получил конверт запечатанным. Поскрёбышев в Москве видел чистовик и не заметил пометы. Я попросил соединить с ним по телефону, а сам положил документ рядом с карандашом. След на бумаге мог быть сделан чужой рукой в моём кабинете. Мог оказаться и работой моей руки, за которой я не уследил.

Поскрёбышев подтвердил: отправлял пять фамилий без исправлений. На его копии Тухачевский не был зачёркнут. Я распорядился сохранить эту копию, опечатать мой лист при двух свидетелях и никому не пересказывать, что именно на нём изменилось. Если помету внёс я, её не исправит арест охранника. Если внёс другой, он рассчитывает как раз на такой арест.

Я велел подать машину. Начальник охраны напомнил, что из Москвы просили утвердить дату разбора Киевских манёвров. Я ответил, что разбор начнётся на земле, по которой должны пройти машины. Фотография из сейфа Иванова и синяя черта хотели решить вопрос о командире раньше армии. Теперь командиру предстояло показать, что стоит его замысел, когда отстаёт горючее и молчит радио.

Утром Ворошилов встретил меня у поезда. Он принёс карту сентябрьских учений и подлинные записи посредников, а не только сводку для печати. Якир ждал у полевого штаба округа. Тухачевскому о моей поездке сообщили поздно: если бы он заранее расставил на маршруте ремонтников, проверка повторила бы тот парад, после которого в отчётах не осталось ни одной застрявшей машины.

– Это не экзамен одному Тухачевскому, – сказал Ворошилов, пока мы ехали в штаб. – Здесь мои склады, округ Якира и горючее, которого никто за ночь не изготовит. Если колонна встанет, виновный будет не один. Я ответил, что именно поэтому еду смотреть колонну, а не читать чьё-то объяснение у себя за столом.

Якир показал сентябрьскую схему на грубом полотне. На учениях танки вошли в прорыв, авиация ударила по тылу условного противника, а десант занял назначенный район. Возле переправы карандашная стрелка шла красиво и прямо. В дневнике механика на этом месте значились три ночных ремонта и машины, которых пришлось ждать дольше, чем позволяла схема.

– Сколько людей нужно для честного повторения? – спросил я. Якир предложил поднять все соединения, чтобы видеть взаимодействие в полном объёме. Ворошилов сразу назвал цену: сорванные занятия, износ машин, горючее на недели вперёд. Я согласился с ним. Для проверки чужой красивой стрелки достаточно было одной подвижной группы с настоящим снабжением и учебного противника.

Мы оставили группе её штатных водителей и командиров. В условный прорыв она должна была войти с другой стороны полигона и через сутки выйти к переправе. Маршрут Якир назвал только после того, как машины заправили; ремонтную службу не снимали с других частей специально для показа. Посредники следили за безопасностью и отмечали, что происходило, без права двигать стрелки за командиров.

Тухачевский приехал, когда мы проверяли машины. Он посмотрел на карту, на список имевшихся частей и спросил, какие задачи считаются заданными, а какие он вправе изменить. Хороший вопрос. В сентябре всякое изменение плана выглядело нарушением сценария. Теперь его задача заключалась именно в том, чтобы не остановиться вместе со сценарием.

– Переправа остаётся целью, – сказал я. – Дорога и порядок выхода к ней ваши. Противник будет мешать, склад не переедет по звонку. Если не дойдёте, расскажете почему при тех, кто вёл машины. Тухачевский попросил разрешения дать младшим командирам запасные маршруты. Я разрешил и велел вручить карты только после построения.

Ворошилов услышал просьбу и заметил, что запасная дорога не увеличит число канистр. Тухачевский не стал спорить. Подошёл к начальнику тыла и спросил, сколько горючего можно довезти без грузовиков, назначенных для мотопехоты. Ответ вышел неприятным: хватит на движение первых машин, но нельзя будет одновременно вывезти все сломанные.

– Тогда не говорите мне «достаточно на сутки», – сказал Тухачевский начальнику тыла. – Говорите, сколько останется у переправы после потерь и объезда. Командир раскрыл тетрадь и прямо при нас переписал расчёт. Ворошилов посмотрел на новую цифру и одобрил её кивком, хотя она била по подготовке его собственного ведомства.

К полудню колонна начала движение. На развилке учебный противник перекрыл дорогу двумя орудиями и выставил наблюдателей у леса. Передний бронеавтомобиль остановился там, где его заметили бы раньше приказа. Молодой командир запросил радио у штаба, не получил ответа и отправил мотоциклиста назад. За десять минут ожидания остальные машины сжались в одну длинную цель.

– Связь пропала на первом повороте, – сказал Ворошилов. Тухачевский попросил не считать это потерей станции, пока её не проверят. Он сам пошёл к радиомашине, увидел мокрый разъём под крышкой и велел передать приказ по проводной линии к ближайшему узлу. До узла было далеко; местному командиру он разрешил уйти по запасной дороге без ответа сверху.

Командир переспросил, будет ли наказан за отказ от основной оси. Тухачевский ответил при мне: если объяснит, где видел орудия и почему выбрал объезд, отвечает он сам. Если останется под ударом только потому, что не дождался штаба, отвечать придётся за людей в кузовах. Мотоциклист уже возвращался; приказ по телефону запоздал и ничего бы не исправил.

Колонна разделилась. Часть машин ушла через деревню, остальные прикрыли развилку. Учебный противник замедлил их, но не остановил. Затем сломался тягач с запасными деталями: у него повело крепление, и колесо стало задевать крыло. Водитель мог продолжать, пока металл не разорвало. Он остановился и положил под колесо камень, чтобы остальные обошли.

Начальник ремонта развёл руками: ближайшая мастерская за много километров, запасное крепление там. У колонны были инструменты и двое механиков, но не было машины, которая забрала бы тягач, если ремонт займёт больше часа. Тухачевский приказал снять нужную деталь с другой неисправной машины. Ворошилов спросил, не повредит ли он сразу двум. Ответ был честный: одну уже не вернуть в движение сегодня.

Механики работали на земле. Один сунул винт между зубами, чтобы не потерять, другой попросил у меня отойти: я стоял так, что заслонял ему свет. Начальник охраны напрягся сильнее, чем при остановке колонны. Я отошёл. Механик сразу увидел шайбу в грязи и поднял её, не зная, что только что переставил Сталина с неудобного места.

Через сорок минут тягач снова шёл. Тухачевский не получил из этого доказательства исправности армейского ремонта. Он спросил механика, сколько понадобилось бы времени, если бы не нашлось второй машины на разбор. Механик назвал остаток пути до мастерской и показал руки: нарезать крепление на месте нечем. Исправить нехватку оборудования нельзя было ни волей командира, ни удачной стрелкой на карте.

Ворошилов достал карандаш и начал считать подвижные мастерские. Каждая требовала автомобиль, запас металла, людей, которых нужно учить и кормить. Если отправить их в опытную группу, придётся снять с других частей. Он назвал сумму машин до того, как кто-либо успел попросить. Это не была попытка завалить Тухачевского счетами. У него действительно не было армий из свободных грузовиков.

– Дайте одну группу на округ, – предложил Тухачевский. – Покажу, сколько машин она вернёт на марш. Ворошилов ответил, что для серьёзной проверки одной мало: придётся считать не только отремонтированные машины, но и те, к которым мастерская не успела. Я велел записать обе цифры и не прикрывать неудачу количеством заявок.

Пока мы спорили о ремонте, авиация нашла условные резервы противника. Лётчик сбросил донесение у отмеченного пункта; ветер унёс пакет в поле. Оттуда сообщение привезли на мотоцикле, когда головные машины уже выбрали дорогу. В штабе знали о цели раньше колонны, колонна – о развилке раньше штаба. Каждая половина армии видела свою карту.

Тухачевский предложил отправить сигнал прямо группе с воздуха. Радист показал диапазон станции и честно сказал, что на движущейся машине приём может сорваться. Я попросил проверить. Первая передача пришла кусками; из текста поняли только, что резерв находится восточнее, но ни времени его подхода, ни состава. Второй раз лётчик передал коротко, и сообщение приняли полностью.

Я вспомнил другую войну. В ней большие группы танков уходили далеко от складов, связь рвалась, на обочинах оставались исправные машины без топлива и неисправные без нужной детали. Знание будущего не выдавало мне номер станции, которую надо заказать сегодня. Оно точно говорило, что без постоянной радиосвязи и вывоза поломок самые красивые удары превращаются в потерянные колонны.

Германия будет учиться вести войну быстрыми соединениями и поддерживать их с воздуха. Наши люди уже умели представить глубокий удар и собрать для него технику. В 1941 году это умение не спасёт тех, у кого машина встала у дороги без горючего, а соседняя часть ждёт приказа по проводам, которые перерезали ещё ночью. Умного командира удобно назвать заговорщиком; восстановить после расстрела его опыт невозможно.

Сталин в той истории ударит по собственному командному составу с такой силой, что врагу останется воспользоваться пустотой. Немецкая фальшивка даст повод, Ежов принесёт списки, окружение испугается спорить. Но самое грязное сделает не Берлин. Решение подписывать аресты, раздавать лимиты и уничтожать опытных людей будет принято здесь, внутри государства, которое уже умеет принимать звонок за волю хозяина.

* * *

К переправе колонна подошла под вечер, но не вся. За головными машинами тянулся длинный разрыв: часть грузовиков застряла у деревни, несколько остались с тягачом, резерв топлива всё ещё шёл прежней дорогой. На карте все они двигались одной стрелкой. С берега было видно лишь то, что реально стояло перед водой.

Командир передовых машин решил сперва отправить разведку вниз по течению. Он знал, что на карте там есть мелководье, но не видел берега после дождя. Двое бойцов вернулись грязными и сообщили: пеший пройдёт, машина сядет. Тухачевский спросил, на какой глубине начнёт доставать вода. Боец не знал и не стал придумывать.

– Тогда колонну туда не поведём, – сказал Тухачевский. Командир передовой группы возразил: враг ждёт у дороги, а мелководье даёт шанс. Я приказал не останавливать их спор. Тухачевский велел самому командиру выбрать два лёгких автомобиля и проверить подход, прежде чем тащить за ними бронемашины. Риск остался, но людей уже не отправляли вслед за одним уверенным словом.

Первый автомобиль дошёл до воды и повернул обратно: подъезд размыло. Второй сделал круг по полю и тоже не нашёл места для колёс. Люди вернулись без красивого обхода, зато не оставили две машины там, где их вытаскивали бы до ночи. Командир показал на старый мостик выше по течению; под огнём условного противника он мог удержаться недолго.

Горючее для оставшихся машин привезли только после того, как группа заняла опушку перед мостом. Начальник тыла соскочил с грузовика и первым делом спросил, почему ему сменили дорогу, не предупредив. Командир ответил, что связь пропала. Они оба были правы и оба потеряли время: при новом маршруте машина с канистрами поехала к месту, где колонны уже не было.

Тухачевский разложил на капоте карту и предложил ввести пехоту через мост раньше бронемашин. Она прикроет подход; машины пройдут быстро, пока условная артиллерия переносит огонь. Якир счёл, что пехоту можно задержать на середине, если противник заметит её раньше. Молодой командир роты попросил дым, которого на машине ещё не было.

– Значит, без дыма, – сказал Ворошилов. – На карте он приезжает вместе с приказом. В полку его надо выдать, привезти и не потерять. Тухачевский согласился и велел использовать складку берега. Он не отложил дело до прибытия того, чего не было, но и не назвал отсутствие снабжения мелочью.

Когда пехота пошла к мосту, условная артиллерия «уничтожила» часть машин на подходе: те шли слишком тесно. Посредник вывел их из игры. Два водителя стали спорить, что в настоящем бою разошлись бы шире. Я велел не спорить с правилом задним числом. Если могли разойтись, надо было сделать это до огня.

Передовой взвод удержал мост, но тыловая колонна подошла с таким разрывом, что успех едва не стал изоляцией. Командир попросил подкрепления по радиостанции; батарея ответила быстро, соседняя рота не ответила вовсе. Посыльный нашёл её в стороне: новый командир повёл людей к старому ориентиру, указанному на сентябрьской карте.

Тухачевский не назвал его трусом. Спросил, кто передал новую схему и получил ли он её лично. Выяснилось, карту дали ротному писарю, тот сунул её в планшет вместе со старыми листами. Командир взял верхний. На полигоне он потерял десять минут, в бою привёл бы людей туда, где их никто не ждал.

Я велел командиру роты пройти к нам. Он был молод, на воротнике виднелся след от плохо пришитой петлицы. На вопрос о карте начал с оправдания, потом заметил обе схемы в руках Тухачевского и замолчал. Я спросил, какую дорогу выбрал бы теперь. Он показал более короткую, хотя эта дорога выводила его под условный огонь. Опыт пришёл после ошибки, которую записали честно.

– Здесь учат командира отвечать за участок или угадывать, какую бумагу хотели видеть у него в планшете? – спросил я у Якира. Он ответил, что карту должны вручать под подпись самого получателя. Ворошилов добавил: если подписей станет больше, а ясности нет, мы вырастим не командиров, а людей, которые бережно хранят непонятную схему. Ротному предложили самому назвать порядок, по которому заметил бы замену.

Он придумал простой способ: на сборе перед выходом каждый командир показывает ближайшему соседу свой первый ориентир и свой запасной. Для тайного приказа это непригодно, для движения к мосту достаточно. Тухачевский попросил дать ему провести следующий отрезок с новой картой. Якир согласился. Командир сам вернулся к людям, не дожидаясь, пока ему напишут верное решение.

Тухачевский наблюдал, как рота исправляет маршрут. Он запомнил фамилию молодого командира; я увидел, что секретарь рядом уже занёс её в блокнот. После воронежской фотографии любая записанная связь станет чьим-то материалом. Я велел секретарю дописать, за что именно человек назван: за ошибку и за исправление. Фамилия без действия слишком удобно превращалась в список.

К вечеру условный противник отвёл людей от моста. Группа удержала переправу и вышла на дорогу в тылу, ради которой затевали всё упражнение. Тухачевский имел право сказать, что его замысел работает. Я видел другое: дошла лишь часть машин, топливо расходовали на объезды, связь дважды заменяли посыльными, а ремонт зависел от подходящей детали в сломанной машине.

Мы вошли в сельский дом, где устроили полевой разбор. За окнами чистили грязь с колёс, водителям раздавали горячую еду. Ворошилов посадил рядом с картой начальника тыла, радиста и двух механиков. Тухачевский не возражал. Его заслуга уже лежала на местности; бумага могла её уменьшить, только если начать скрывать то, что там произошло.

Ворошилов повернулся к Тухачевскому. – На новую ремонтную группу потребуете людей, машины и горючее. Скажите, откуда возьмём. Если пообещать всем округам сразу, грузовиков не появится. Тухачевский ответил, что ему нужна не россыпь мастерских по спискам, а опытная группа с правом выходить вместе с подвижным соединением.

– У неё должна быть машина для эвакуации, – вмешался механик. – На месте не всё сделаешь. Тухачевский попросил назвать три поломки за день и вычеркнул из них одну, которую можно было устранить подручными средствами. Остались тягач и радиомашина. Начальник тыла впервые получил предмет для расчёта, а не обещание «резко улучшить ремонт».

Я вспомнил, как быстро аппарату хочется получить ответ «купить больше радиостанций». Станция без обученного расчёта станет ещё одним ящиком в кузове, а станция с расчётом, который нельзя заменить, погибнет вместе с первым радистом. Я попросил Якира назвать школы, где уже готовят связистов, и число людей, которых можно переучить без остановки текущих занятий.

Тухачевский добавил к ремонту и связи самостоятельность командира передней группы. Если тот должен просить разрешения на каждый объезд, скорость соединения заканчивается у первого сломанного дерева. Ворошилов спросил, кто ответит за колонну, которая свернёт не туда. Тухачевский показал на молодого ротного: он ошибся, исправил ошибку и остался при своих людях.

– Сегодня противник был учебный, – сказал Ворошилов. – Завтра после неверного поворота останутся вдовы. Мне нужен человек, которого можно готовить и проверять, а не красиво назвать инициативным. Я согласился. Самостоятельность требовала связи, знаний дороги и последующего разбора; иначе командир получал право на ошибку, а подчинённые оплачивали её жизнью.

Мы договорились о проверяемом порядке. Младшим командирам дадут ограниченный участок решения и задачу, для которой назовут цель, соседей и запасной путь. На следующих занятиях посредники будут отмечать не только исполнение, но и момент, когда командир узнал об изменении обстановки. За разумный объезд нельзя наказывать после успешного результата только потому, что его не нарисовали заранее.

Тухачевский не стал изображать победу своей теории. Он признал, что потребовал скорость без надёжного ремонта и слишком полагался на то, что центр своевременно узнает о каждом препятствии. Ворошилов признал другое: экономить машины по отдельным полкам бессмысленно, если поломка остановит всю подвижную группу. Оба говорили о цене, на которую теперь можно было посмотреть во дворе.

На карту принесли окончательную отметку: группа вышла за переправу, учебный противник оттеснён, тыл отстал. Я не стал выбирать между «успехом» и «провалом». Успех стоял на дальнем берегу, недостатки лежали по дороге к нему. Тухачевский доказал, что умеет менять план на ходу и слушать тех, кто чинит технику; Ворошилов показал, во сколько армии обойдётся повторение.

Я утвердил продолжение опытной подвижной группы на следующий цикл учений. Якир отвечал за людей и маршрут, Тухачевский – за замысел и открытый разбор ошибок, Ворошилов – за выделение техники и предел расходов. Группу не превращали в личную армию одного командира; ей предстояло каждый раз показывать результат тем, кто дал ей машины и горючее.

Для ремонта выделили две подвижные команды и одну эвакуационную машину из действующего резерва округа, не обещая её всем частям сразу. Начальник тыла к концу недели представит расход деталей и часы простоя на сегодняшнем маршруте. Через месяц группа пройдёт другой маршрут; оценят, сколько машин вернулось своим ходом, сколько вытянули и сколько бросили.

Для радиосвязи Ворошилов выделил две учебные роты и запас аппаратов из имеющегося склада. Радисты трижды повторят маршрут с передачей коротких сообщений, а посредники сравнят время их получения в колонне и в штабе. Я попросил в отчёте оставлять ошибки целиком: если первая передача сегодня не дошла, переписанный чистовой текст завтра никого не научит.

Якир получил срок представить порядок подготовки младших командиров: сколько учебных выходов можно провести до следующей большой проверки и кто отвечает, когда подразделение меняет дорогу. Проект следовало обсудить с сегодняшним ротным. Пока человек, совершивший ошибку при всех, не может назвать причину спокойно, штаб будет получать только аккуратные рассказы об идеальных маршах.

Ворошилов переспросил, требую ли я подписать все три решения сегодня. Я ответил: ресурсы даю сегодня, цифры расхода принесёте после проверки. Его не устроил порядок оплаты машины из резерва; мы открыли смету и убрали слово «дополнительно», которым начальники обычно прятали источник. Машину сняли с намеченного хозяйственного рейса, рейс перенесли и записали, кто за него отвечает.

Тухачевский вышел на крыльцо вместе с механиками. Один показывал ему треснувший кронштейн, другой спорил о том, что подвозить проще целые узлы, чем россыпь деталей. На дворе темнело, им пришлось подойти к фонарю. Я видел, как начальник охраны записывает их фамилии. Он выполнял работу, но через месяц такой список может попасть к человеку, который обведёт на нём связи красным.

– Зачем вам имена механиков? – спросил я его. Начальник ответил, что отмечает людей, подходивших к Тухачевскому в моём присутствии. Я велел сохранить запись, указать тему разговора и никому не передавать её как перечень приближённых. Тухачевский собирал вокруг себя сильных исполнителей. Скрывать этот факт значило помогать тем, кто завтра назовёт любую рабочую группу тайным штабом.

Синюю черту на списке будущих маршалов я никому на полигоне не показывал. Но когда Тухачевский вошёл за подписанной схемой, взгляд на мгновение остановился на моей руке. Я держал простой полевой карандаш. Он, конечно, не знал, почему это важно; лишь спросил, не решено ли уже, кого оставят при новой группе. Я ответил, что работа решена, звания ещё обсуждаются.

Поскрёбышев принёс из поезда пакет для моей подписи. Внутри лежали накладные на выделенный ремонтный автомобиль, расписание связи и пустой бланк, на котором секретарь по привычке приготовил место под резолюцию. Я велел забрать пустой лист. После звонка из моего кабинета и перечёркнутого списка я не собирался оставлять рядом со своей рукой бумагу, которую потом заполнят словами, сказанными якобы мною.

Я смотрел на фамилии участников разбора и понимал цену сегодняшнего решения. Тухачевский больше не был фамилией на фотографии; за ним стояли люди, которые научились говорить при начальстве о сломанном тягаче и ошибочной карте. Их сила нужна была армии. Те же знакомства легко превратить в схему заговора, если поручить это Ежову. Следовало удержать их право работать вместе.

Внутри послышалось короткое требование: взять этот круг под личную проверку, перечислить всех, кто стоял у фонаря. У меня уже был список охраны. Одного звонка хватило бы, чтобы каждый механик ночевал отдельно и дал показания о Тухачевском. Я достал папиросу, прикурил возле открытого окна и дождался, когда руки перестанут тянуться к телефону.

– Свидетелей учений домой не развозить ночью по одному, – сказал я начальнику охраны. – Они едут со своими частями и возвращаются к обычной службе. Если увидите постороннего у их квартир, докладывайте военному прокурору. Начальник кивнул и записал только это. Я не объяснил ему, от какого другого приказа только что отказался.

* * *

Сафонов позвонил по закрытой линии из Москвы. После истории с синим карандашом он проверил бумагу и порядок доставки списка. Печать на пакете никто не вскрывал. Свой экземпляр Поскрёбышев сохранил без исправлений. Сафонов не заявил, что помету поставил я, и не принёс мне готового виновного. Он спросил, можно ли сравнить продавленную линию с поверхностью моего стола.

На выходе из полевого дома меня остановил дежурный. Он нёс запечатанный приказ, поступивший по каналу военной прокуратуры. По форме он предписывал немедленно отстранить командира роты, который сегодня исправил маршрут у переправы. Основанием значилась «передача закрытой схемы лицам, не допущенным к учениям». Командира уже вызвали из части.

Я велел оставить его при людях и не выполнять приказ до проверки. Дежурный показал печать: настоящая. Сафонов по телефону сравнил оттиск с контрольным: металл тот же, повреждение края на месте. Подпись была моей. Я узнал не только наклон, но и короткий излом последней буквы, который оставляла натёртая после топора рука.

Вышинский рассматривал текст под лампой. Одна буква сидела ниже строки, на другой виднелся скол. Эти дефекты совпали с сохранившейся у Сафонова официальной машинописью из кабинета германского военного атташе. Печать была подлинной, подпись оставлена моей рукой. Приказ об отстранении советского командира напечатали на машинке германского военного атташе.