Текст книги "Сталин. Армия перед расстрелом. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 37 страниц)

Глава 33. Проверка боем

– Пропуск не отзывать у стойки, – сказал я дежурному в трубку. – Запишите, с кем Селиванов заговорит после ворот. К оружию и в штаб его не пускать. Если спросит Ворошилова, передайте, что тот выехал к частям. Куда именно, ему не говорить.

На другом конце помолчали. Час назад я вычеркнул Селиванова из группы проверяющих и велел отбирать его удостоверение при предъявлении. Теперь ему выдали новый лист по вчерашнему распоряжению. Дежурный спросил, не задержать ли посетителя сразу. Я повторил: к нему приставят двух людей Сафонова, а задержат, когда он попробует использовать пропуск не по указанной цели.

– Что в заявке? – спросил я Поскрёбышева. Тот развернул второй экземпляр. Селиванов просил доступ в окружную канцелярию для сдачи старых выписок, однако у пропускного бюро назвал другую причину: доставка сообщения наркому обороны. Канцелярия находилась в одном крыле, приёмная Ворошилова – в другом. С одним листом пройти от первого ко второму было нельзя даже вчера.

Прокурор получил приказ сохранить заявку и пропуск, прежде чем кто-нибудь на воротах решит исправить чернила задним числом. Сафонов отправил своего сотрудника в канцелярию и назвал пароль для доклада по новой линии. Селиванов уже не состоял при Ежове, но чей-то стол всё ещё выдавал его старую службу за действующее поручение.

Командующий округом услышал наш разговор. Он спросил, не следует ли оставить части в расположении, пока мы выясняем, кто подал заявку. Утром по моему распоряжению собирались вывести механизированную группу на короткую проверку. Из-за Селиванова менять маршрут пришлось бы всем, а старые выписки снова победили бы настоящее дело армии.

– Части выходят, – ответил я. – Ворошилова предупредите по проверенному аппарату. Селиванову оставьте тот адрес, который он уже знает. Дальше он должен искать человека сам. Командующий вышел к дежурным: один отвечал за ворота, другой поехал к месту учения с моим письменным приказом. Я проверил обе фамилии и только тогда убрал телефон.

В машине Поскрёбышев протянул мне список вызванных на проверку: пять маршалов, начальники частей, ремонтники, связисты. Я вернул список. Порядок движения им сообщили ещё вечером; меня интересовало, какие машины выйдут без ремонта ночью и кто самовольно узнает, где стоит Ворошилов. Секретарь отложил для ответа пустую страницу, не составляя очередного протокола совещания.

К полигону мы приехали до того, как первая группа покинула парк. Дежурный показал две ведомости: утром в строю считались машины, за ночь не заводившиеся ни разу. У ворот стоял тягач с открытым капотом, трое красноармейцев подносили аккумулятор. Командир части успел подписать число исправных, но не велел отодвинуть тягач с дороги.

Я остановился возле машины. Младший командир сказал, что один двигатель завели с посторонней помощью, после остановки он снова не подхватит. В ведомости этот танк числился исправным наравне с теми, что сами вышли из боксов. Я попросил командира части прочитать запись вслух перед ремонтниками. Он прочёл, указав пальцем на лишнюю машину.

– Исправим итог, товарищ Сталин. – Итог потом. Сейчас выведите всё, что едет своим ходом. Остальное пусть механики возвращают в строй при нас. Я велел сохранить первоначальную ведомость вместе с исправленной: в конце дня сравним не подписи, а машины, доехавшие до рубежа. Командир попросил разрешения остаться у парка. Я оставил его здесь.

Ворошилов прибыл вслед за нами. Он увидел тягач, потом снял перчатку и потрогал ладонью холодный кожух редуктора. – Опять число готовых записали раньше, чем проснулся мотор, – сказал он командиру.

Тот начал объяснять, какие указания получил о проценте готовности. Ворошилов не дал ему договорить: – Мне нужна мастерская и человек, который примет машину после ремонта. Процентом мост не перейдёшь.

Тухачевский пришёл с картой участка. Он не смотрел на неисправный тягач до тех пор, пока ему не сообщили, сколько радиостанций вышло вместе с танками.

Из шести назначенных экипажей связистов в строю были четыре; на двух машинах аппараты значились установленными, но на контрольный вызов не ответили. – Связь проверяют при работающем двигателе, – сказал он. – Если помеху заметили только здесь, в пути вы уже потеряли управление.

Будённый спросил, сколько горючего отпущено на марш и кто подаст машину для буксировки, когда одна из оставшихся встанет на дороге. Кладовщик назвал запас в бочках. Будённый велел показать, какая машина эти бочки повезёт: она стояла в парке без водителя.

– Лошади тут ни при чём, – сказал он, когда один офицер начал оправдывать малое число тягачей старым штатом. – Хотите заменить тягу мотором – мотор должен тянуть и застрявшего.

Егоров заранее принял схему проверки и закрыл её ладонью, когда штабной офицер потянулся к карте. – Через полчаса я отключу командный пункт от передней группы, – сказал он. – Не предупредите экипажи о минуте. Начальнику части известно только условие остановки: если человек ранен или машина опасна, учение прекращают. Остальное младшие командиры решат сами.

Блюхер посмотрел на железнодорожную ветку за строем. Его занимало не то, сколько танков красиво развернётся здесь, а сколько из них можно погрузить, довезти на восток и получить в том же состоянии через несколько суток пути.

– В накладной отправка будет полной, – сказал он. – Я возьму цифру после разгрузки. Отдельно назовёте людей, которые едут с инструментом. Без них ваша готовность кончается на первой станции.

Они не говорили одинаковыми словами, и никто из пятерых не ждал от меня оценки новой машины как чуда. Это была армия, которой через несколько лет придётся встретить хорошо обученного противника. Мне нужна была не красивая фотография пяти маршалов и не ещё один приказ об их сохранении. Мне требовалось увидеть, способны ли они передать результат ниже собственной должности.

Я вызвал командира части и начальника связи. – С этого места учение продолжится по двум правилам. Никто не задерживает офицера за старую выписку без прокурора. И никто не прибавляет машину к строю, пока механик не заведёт её сам при приёмщике. Первый, кто попытается обойти одно из правил, поедет не с частью, а ко мне. Писарь записал приказ в журнал выхода.

Сафонов подал мне знак из соседнего автомобиля. Селиванов после пропускного бюро дошёл до окружной канцелярии, передал пустую папку для описи и спросил там, где находится связной наркома. Ему ответили, что нарком в частях. Селиванов не стал уточнять адрес. Он вышел к военному автомобилю, на котором приехал младший курьер округа.

– У курьера своё удостоверение? – спросил я. – Настоящее. Он возит пакеты в наркомат, – ответил Сафонов. – Селиванов показал ему разовый лист и сказал, что наркому надо вручить приглашение до конца проверки. Курьер запросил машину и пока стоит во дворе.

Сафонов предложил задержать обоих до выезда; у курьера наверняка найдётся бумага с именем Ворошилова. Я посмотрел на группу, построенную у ворот: место вручения противник ещё не выбрал за нас.

– Пусть едет, – сказал я. – Курьеру не сообщайте, что за ним смотрят. На полигоне пропустим по его обычному удостоверению до контрольного поста, а там спросим, что он везёт и от кого. Если он честно назовёт Селиванова, его вернут к прокурору свидетелем. Если покажет поручение от маршала, проверим поручение у самого маршала. Сафонов отправил приказ посту по отдельной линии.

Я не собирался рисковать Ворошиловым ради ловушки. Маршал остался у меня и Тухачевского на открытом участке; маршрут к нему ограничили двумя охраняемыми проходами.

Начальнику полевой охраны я показал курьерское удостоверение по книге, назвал номер действующего пропуска Селиванова и его чужую цель. Он записал номер и цель, затем передал каждому посту одно правило: удостоверение подтверждает человека, приказ подтверждает его дело.

Группа вышла из парка в середине утра. Первая машина миновала ворота без задержки, вторая заглохла на уклоне. Её не обошли: по маршруту за нею шёл грузовик с горючим. Водитель предложил отбуксировать танк к обочине и дать колонне проехать, но Будённый потребовал сначала освободить дорогу для тягача. Через несколько минут бочки поехали за строем, а не остались украшением ведомости.

Ремонтники подняли задний люк заглохшей машины. Один нашёл ослабленное соединение подачи горючего, другой заменил изношенную прокладку. Начальник команды запретил заводить двигатель до проверки течи. – Колонна ждёт, – сказал командир части. – Пусть ждёт сухого соединения. Хотите выпустить сейчас – ставьте свою подпись на приёмке, – ответил ремонтник. Командир отошёл от машины.

На этот ремонт ушло время, которое в отчёте об учении легко было бы вычеркнуть. Тухачевский перестроил выходящий строй вокруг задержки и велел связистам передать новое время прибытия. На одной машине ответили сразу, на другой радист открыл аппарат и показал оторванный контакт. Его спаяли не за столом комиссии, а на ящике с инструментом, пока первые машины уходили к контрольному рубежу.

Ворошилов записал фамилию ремонтного начальника и спросил, хватит ли запасных частей ещё на три таких поломки. Тот показал пустое отделение ящика. – Значит, следующую машину вы уже не вернёте, – сказал Ворошилов.

Я поручил ему до вечера выделить группе отдельный запас расходных деталей и тех, кто будет пополнять его из окружной мастерской. Деньги и транспорт он потребовал тут же; я разрешил оба расхода, не дожидаясь сметы на следующий квартал.

Егоров дал условный сигнал с поста наблюдения. На командном пункте замолчала линия к передовой группе. Это было учебное отключение: провод сняли в заранее известной точке, за ним стоял связист с запасным концом. Однако младшему командиру впереди никто не сообщил, какой отрезок пути теперь не видит штаб. Он просил повторить приказ, услышал в трубке треск и перестал тратить на неё время.

Через бинокль было видно, как он спешился, показал водителю место на карте и послал мотоциклиста к соседнему взводу. Машины не двинулись вслед за первым танком в узкий проезд, где тот мог перекрыть всю колонну. Младший командир вывел их на вторую дорогу, назначенную для обхода ещё до выхода, и передал наблюдателю знак о смене направления.

Егоров снял фуражку и дождался подтверждения наблюдателя. – Кто ему дал вторую дорогу? – спросил он. Начальник части хотел назвать автора плана. Тухачевский указал на младшего командира у машин: – Он вчера прошёл этот обход пешком.

На схеме дорога есть; повернуть туда без команды сумел он сам. Егоров вписал фамилию в полевую ведомость и велел не предупреждать следующую группу об отключении связи.

Один проверяющий предложил отметить самостоятельный поворот как нарушение установленного маршрута. Я спросил, куда бы колонна встала без него. Проверяющий посмотрел на узкий проезд. – В затор, – ответил он.

– Тогда запишите не нарушение, а сохранённую колонну, – сказал я. Младший командир не слышал нашего разговора. Его машины уже шли дальше, и за это ему не понадобится отдельное оправдание.

Сначала у меня перед глазами оставалась бумага из старого шкафа: двое командиров согласились по вопросу связи, третий попросил запчасти у знакомого. На таком материале Сталин готовил перечень людей, которые умеют действовать вместе.

Сегодня это умение удержало колонну на ходу. Достаточно вернуть в штаб прежний способ читать ведомости, и фамилия младшего командира ляжет рядом с фамилиями тех, кому он доверяет.

В прежней истории красноармейцев учили наступать, командиров – выполнять приказ, а тех, кто мог спорить о приказе, заставляли думать, не будет ли возражение названо заговором.

Когда в тридцать седьмом дошли до верхушки армии, машина террора не различала талант и ошибку: и то и другое становилось удобным приговором. Сталин убивал не потому, что не понимал цену начальнику штаба. Он понимал цену человеку, которого слушают без него.

Тухачевский не был святым и не имел непогрешимого плана будущей войны. Передо мной стоял командир, который спорил о радиостанциях, считал минуты движения и требовал от подчинённых результата.

Будённый видел пустую бочку раньше всякой теории, Ворошилов спрашивал о ремонтнике, Егоров проверял человека без линии штаба, Блюхер мысленно грузил технику на поезд. Их разногласия давали армии возможность исправлять себя, пока до войны оставалось время.

За границей ни один немецкий штаб не мог с такой лёгкостью лишить советскую армию этих людей. Берлину оставалось передать удобный материал тому, кто уже подозревал в разговорах военных заговор против своей власти.

Фальшивое германское досье помогло бы открыть дверь. За ней ждали советские кабинеты, следователи и люди, согласные поставить подпись под гибелью сослуживца. За границей праздновали бы результат, оплаченный здесь.

Я тоже носил имя, от которого командир части бледнел над неверным итогом готовности. Мне достаточно было указать на приписку, чтобы взять его, заведующего парком и механика, не доказав между ними никакого сговора. К вечеру мне принесли бы виновных и поправленную ведомость. На дороге остался бы тот же неисправный двигатель, только никто не решился бы сказать, что у него течёт горючее.

Изнутри прозвучало знакомое короткое: «Начальника взять. Остальные заговорят». Я достал папиросу, закурил и позвал военного прокурора не к стоящим солдатам, а к столу с обеими ведомостями.

Начальника части отстранили от командования учением за ложное число. Прокурор получил приказ проверить его подпись и путь цифры; механиков и экипажи оставили при машинах. Строй не остановился для коллективного допроса.

Ворошилов спросил, кто теперь примет часть. Егоров назвал заместителя, который утром настоял на повторной проверке двигателей. Я велел ему командовать до моего решения о постоянном назначении.

Заместитель получил журнал и при нас вычеркнул две машины из графы готовых к немедленному маршу; ремонтная команда обещала показать их после обеда. Ему не пришлось угадывать, какое число мне понравится.

Блюхер тем временем выбрал три машины, дошедшие до дальнего рубежа, и спросил, сколько времени им потребуется после разгрузки на востоке, чтобы снова выйти из парка.

Начальник эшелонной службы ответил по норме погрузки, затем признал, что людей для ремонта в поезд пока не назначили. Блюхер поставил палец на накладную. – Отправить железо просто. Мне нужны эти три машины после дороги. Он велел составить список мастеров вместе со списком вагонов.

Тухачевский слушал восстановленную радиостанцию. Начальник связи предложил показать на отчётной схеме непрерывный контакт с начала выхода. – Пишите минуту потери и минуту возвращения, – сказал маршал.

– В промежутке командовал взводом человек, а не провод. Начальник связи попросил разрешения отдельно отметить его решение. – Отмечайте. И журнал радиста принесите мне вечером, – ответил Тухачевский.

Будённый получил бочку горючего на передовой пункт и увидел, что шофёр развернул грузовик против хода колонны. – Если дорогу закроют, как отсюда выйдешь? – спросил он. Шофёр показал на узкий проезд между танками.

– Задним ходом не выйдешь. Переставь сейчас, – велел Будённый. Мне он сказал: – Из этих машин половина сама вернётся. За второй половиной кто-то должен приехать. Ворошилов записал ещё одну машину снабжения.

Учебный противник занял мост раньше, чем мы рассчитывали. Младший командир вывел обходом две машины, третью задержал у неглубокого рва: там прошёл бы танк, но за ним уже не прошёл бы грузовик с топливом.

Он послал пехотинца проверить грунт, велел подложить настил и не дал водителю прыгать через яму ради минутного выигрыша. На контрольном пункте это решение зачли как задержку, сохранившую движение следующей группы.

Я подошёл к нему после команды об остановке. Он держал грязный план участка и ждал вопроса о самовольном повороте. – Почему не вернулись за приказом? – спросил я. – Пока вернулся бы, колонна встала бы в проезде, товарищ Сталин. Обход нам показали вчера. – Кто показал? Он назвал своего командира, не зная, что того утром сняли. Я не стал проверять, изменит ли он ответ, если узнает.

– Запишите оба решения, – сказал я начальнику проверки. – Обход и ожидание у рва. Пусть следующая часть проходит тот же участок без подсказки. Младшему командиру велел показать путь заместителю. Тот сам прошёл к дороге, где уже стояла восстановленная машина. Её двигатель работал на холостом ходу без подтёков; механик расписался в журнале выдачи и передал ключ экипажу.

Первый доезд после ремонта занял меньше времени, чем утренний разговор о проценте готовности. Машина пошла на дальний рубеж вместе с запасной парой связистов. Ремонтная команда получила место при группе, автомобиль для деталей и право останавливать неисправную технику до выхода, не выпрашивая разрешения у автора нарядной ведомости. Заместитель командира подписал это при Ворошилове.

В полдень Сафонов сообщил: курьер, посланный Селивановым, прибыл на первый пост. На его удостоверении стояла настоящая печать округа, дежурный нашёл номер в своём списке. Предъявленная цель звучала иначе: вручить Ворошилову личное приглашение от одного из маршалов. Курьер не смог назвать, почему через окружную канцелярию письмо несут в руки наркому обороны во время учения.

– Он сам вскрыл конверт? – спросил я. – Нет. На нём только адресат. – Письмо не трогайте. Поставьте свидетелей у поста, спросите, кто дал ему пакет, и соедините с канцелярией по нашей линии. Сафонов спросил, не выйти ли мне к человеку лично. Я отказался: курьер должен отвечать дежурному по установленному правилу, даже когда в двухстах шагах стоит Сталин.

С поста позвонили в окружную канцелярию. Дежурный подтвердил, что курьер уехал за подписью приёмщика; приглашения среди выданных бумаг не было. Курьер назвал Селиванова, вложившего конверт уже во дворе.

– Он показал разовый пропуск, сказал: маршал ждёт письмо, – передал начальник поста его слова. – Какой маршал? – спросил я. – На посту он назвать не смог. Курьер чужого распоряжения не проверил.

Сафонов мог задержать его на этом основании, но сперва велел принести журнал поста и сравнил номер пропуска с целью допуска. У Селиванова было право сдать выписки канцелярии; поручать курьеру доставку Ворошилову это право не давало. Начальник поста при двух свидетелях отказал курьеру в проходе за линию охраны. Тот положил конверт на стол, не успев увидеть наркома.

Я распорядился задержать курьера для прокурора, не объявляя его иностранным связным от одного прикосновения к конверту. Прокурор приедет сюда и установит, знал ли он содержание.

Селиванова тем временем оставили под наблюдением в окружном управлении; его удостоверение уже забрали, а о задержании курьера ему не сообщили. Он по-прежнему мог привести нас к человеку, который заверил вчерашний доступ своим столом.

– Приглашение от кого? – спросил Ворошилов, когда Сафонов доложил. Я посмотрел на закрытый конверт в руках начальника поста. – Пока от человека с чужим пропуском.

Вы останетесь на учении до конца, ни с кем отдельно не встречаясь. Ворошилов не спорил об охране; потребовал только, чтобы ему не скрывали имя, когда письмо вскроют. Я разрешил ему присутствовать при осмотре вместе с прокурором.

Егоров восстановил учебную линию. Тухачевский попросил повторить участок с другим младшим командиром, а Блюхер взял ведомость дошедших до дальнего рубежа машин и убрал из неё те, что не могли выйти после железнодорожной перевозки без ремонтника.

Будённый стоял у бочек и требовал вернуть пустую тару, чтобы не считать выданное горючее дважды. Манёвр продолжался по их условиям, пока у поста опечатывали конверт.

Я не поехал обратно в округ раньше последней машины. Вечером заместитель командира части показал мне две колонки: что вышло из парка и что вернулось своим ходом. Начальника, поставившего ложное число, уже отстранили. Его подчинённые не потеряли ни одной машины из-за попытки спрятать утреннюю поломку. Ремонтники подняли ещё одну и получили на завтра проверку запасов вместе с транспортом.

На другом листе Егоров оставил время, когда штаб перестал слышать переднюю группу. Рядом стояло решение младшего командира обойти узкий проезд. Тухачевский не зачеркнул ни минуты отсутствия связи, ни имени человека, который не дождался разрешения.

Я взял копию для Ворошилова: снабжение и полномочия теперь должны были дойти до этих людей, иначе их сегодняшний результат останется случайностью.

Из окружного управления пришёл ответ о Селиванове. Печать на его допуске поставили уже после отмены старого поручения; журнал предъявил дежурный, который прочёл моё распоряжение утром.

На вопрос прокурора он сказал, что ему велели считать это отдельным визитом для сдачи бумаг. Я приказал оставить обоих при следствии и не снимать охрану у архива: человек, давший устное указание, пока не назван.

Ворошилов дождался прокурора у полевого поста. Он сам попросил вскрыть конверт до отъезда, чтобы не получить дома неожиданного распоряжения под собственным именем. Крылов прибыл с двумя свидетелями; курьер стоял у двери без оружия, его удостоверение лежало на столе. Прокурор записал, от кого курьер принял пакет, проверил целую печать и только после этого надрезал край.

Внутри был один лист. Я увидел время ночной встречи и место, откуда Ворошилова можно было вывести из охраны под предлогом разговора с человеком из сегодняшней пятёрки. На конверте стояла его должность; внизу листа – фамилия другого маршала. Крылов повернул бумагу к свету, чтобы все трое одновременно увидели подпись.

Приглашение Ворошилову на ночную встречу было подписано именем Тухачевского.