Текст книги "Сталин. Армия перед расстрелом. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 37 страниц)

Глава 17. Чужой пароль

Чернила на помете ещё блестели. Ежова на Ближнюю не приглашали. Значит, за моим столом уже сидел его человек. Или тот, кто хотел, чтобы я первым подумал именно на Ежова.

Я не стал поднимать глаз. Молотов листал свою папку, Ворошилов тёр большим пальцем край стакана, Каганович ждал следующего пункта, Поскрёбышев стоял у двери. Пятеро людей, кроме меня, слышали формулировку о военной почте. Один вынес её из комнаты.

Арестовать всех. Развести по разным подвалам. К утру каждый назовёт нужную фамилию.

Мысль пришла готовой, без злости и без сомнения. Не моя мысль. Так в этой голове решались задачи раньше: если неизвестно, кто виноват, виноватыми назначаются все, а следствие потом подбирает порядок фамилий.

Я достал папиросу. Поскрёбышев сразу подал спичку, хотя обычно я прикуривал сам. Огонёк дрогнул у самого лица. Я затянулся и дал чужой команде пройти мимо, не превращая её в приказ.

– Заседание окончено, – сказал я. – Материалы остаются здесь. Александр Николаевич, никого не задерживайте. Через десять минут зайдёте ко мне один.

Молотов поднял голову. Он понял, что найдено что-то важнее схемы, но вопроса не задал. Ворошилов посмотрел на Поскрёбышева, потом на меня. Каганович закрыл папку ладонью, будто проверял, не осталось ли на столе лишнего листа.

Они ушли по одному. Я следил не за лицами, а за руками. Никто не торопился убрать записку, перепрятать бумагу или задержаться у телефона. Это ничего не доказывало. Человек, вынесший фразу, мог считать свою работу уже сделанной.

Поскрёбышев вернулся без блокнота. Я положил перед ним второй лист приложения и показал помету. Он прочёл дважды. Лицо осталось неподвижным, но левая рука легла на край стола и больше не двигалась.

– Почерк Николая Ивановича? – спросил я, придвинув лист ближе к лампе.

– Похож. Буква «п» у него обычно уже. Здесь шире, – ответил Поскрёбышев и ещё раз сравнил помету с подписью Ежова на первой схеме.

– Это можно подделать? – Я повернул лист так, чтобы свет лёг поперёк строки.

– Можно подделать любую букву. Нельзя подделать то, откуда человек взял саму фразу. О военной почте говорили только за этим столом.

Я кивнул. Именно поэтому доносчик и оставил почерк Ежова. Он не просто передал содержание разговора. Он пометил добычу именем человека, который должен был получить выгоду после падения Ягоды.

– Кто касался приложений после ужина? – спросил я, когда он закончил сравнивать строки.

– Я собрал их со стола, пересчитал и отнёс в малый сейф. Утром секретарь комиссии получил первую схему. Приложений ему не выдавали.

– Ключ от малого сейфа у кого? – Я закрыл приложение чистым листом.

– Один у меня. Второй запечатан у дежурного комендатуры. Печать цела, книгу выдачи я проверил перед тем, как вернуться сюда.

– Значит, лист не выносили. К нему подходили здесь, а потом вынесли только содержание одной строки.

Поскрёбышев медленно кивнул. Подозрение легло уже не на пять человек, а на весь порядок дачной работы: охрану, телефонистов, официантов, водителей, уборщиков, фельдъегерей. Система охраняла Сталина и одновременно давала десяткам людей возможность слышать, что он говорит.

– Не меняйте караул, – приказал я. – Не снимайте телефонистов. Не проверяйте прислугу. До утра никто не должен понять, что помету нашли.

– А Ежов? – Поскрёбышев впервые назвал фамилию человека, чей почерк лежал перед нами.

– Получит то, что ему положено. И ещё кое-что, чего он не просил: возможность выдать своего связного действием.

Я перевернул лист чистой стороной и написал четыре коротких дополнения к новому служебному паролю. Для управления связи – «передать лично». Для гаража – «машину не задерживать». Для архива – «сверить по первой описи». Для хозяйственного отдела – «без описи не принимать».

Первая половина оставалась общей: «Третий экземпляр». Любой человек, имевший законный доступ, знал только свою вторую половину. Если чужой пароль появится на маршруте украденной коробки, подразделение назовёт себя собственным действием.

– Эти листы перепечатаете сами. Четыре экземпляра, четыре разных окончания. Получатели распишутся у вас в кабинете. Копий не делать.

– Если утечёт общая половина, мы никого не увидим, – предупредил Поскрёбышев, перечитав четыре окончания.

– Нам нужна не утечка. Нам нужен человек, который придёт за грузом. Пароль оставляем живым.

Поскрёбышев посмотрел на меня внимательнее. Нормальный приказ после компрометации кода был прост: отменить, заменить, доложить всем постам. Я делал обратное. Слабое место не закрывалось. Оно становилось дверью, за которой уже стояли наши люди.

– Гараж спросит, почему их фраза отличается от архивной, – сказал Поскрёбышев, собирая листы в одну папку.

– Не спросит. Каждый будет уверен, что получил единственную. А если спросит, отметьте время и фамилию.

Он забрал листы. У двери остановился, будто хотел вернуться к почерку Ежова, но передумал. Я остался с пепельницей, приложением и пониманием, которое было хуже прямого доноса.

Сталинская власть считалась безграничной. Подписанный мной лист мог остановить поезд, снять наркома, поднять полк и открыть любой сейф. Но между приказом и исполнением стояли люди. Каждый мог переписать строчку, задержать пакет, предупредить знакомого или продать кусок чужого решения.

Власть была огромной. Именно поэтому её пытались красть по частям.

* * *

К двум часам ночи Вышинский привёз сведения по пропавшему водителю. Машину нашли у товарной станции, как и докладывали раньше. Сам водитель, Горелов, исчез вместе с двумя коробками и ведомостью. Теперь его обнаружили живым в комнате железнодорожного общежития.

– Сам пришёл или его привели? – спросил я, не беря протянутую Вышинским справку.

– Хозяйка заметила кровь на рукаве и вызвала милицию. Он назвался грузчиком. Документов при нём не было.

– Кто его забрал и кто уже знает фамилию? – Я всё-таки раскрыл справку на последней странице.

– Пока никто. Комнату держит военная прокуратура. Милиционеру объяснили, что человек проходит по делу о краже армейского имущества.

Это было первое разумное действие за ночь. Если бы фамилия Горелова попала в обычную сводку, к утру о находке знала бы половина старого аппарата Ягоды и вся новая комиссия Ежова.

– Везите сюда не его. Меня туда отвезёте, – сказал я и вернул справку Вышинскому, чтобы фамилия не осталась на моём столе.

Вышинский возразить не успел. Поскрёбышев уже поднял телефон и приказал подать неприметную машину из второго гаража. Я сменил китель на тёмную гимнастёрку без знаков различия и оставил фуражку в кабинете.

Через двадцать минут мы выехали из Кремля. В машине были Вышинский, комендантский офицер и я. Охрана шла сзади на расстоянии. Я запретил сирену, перекрытие улиц и вызов местного начальства.

Москва ночью не становилась пустой. У ворот складов стояли подводы, на трамвайных путях работали ремонтники, у вокзалов спали люди с узлами. Государство продолжало двигать грузы и людей, пока его верхушка делила ведомства и искала украденную картотеку.

Военная прокуратура заняла две комнаты на втором этаже общежития. Горелов сидел за столом в нижней рубахе. Правое плечо было перевязано. На полу лежали его пиджак, кепка и разрезанный рукав шинели.

Он узнал меня сразу и попытался встать. Ноги не удержали. Следователь подхватил его за локоть, усадил обратно и отступил к стене.

– Коробки были пустые, товарищ Сталин, – сказал Горелов прежде, чем я задал вопрос. – Я ничего не брал. Мне велели отвезти пустую тару на склад.

– Кто велел везти груз на станцию? – спросил я, оставив ему возможность назвать фамилию самому.

– Заведующий экспедицией Самохин. Накладная была при ящиках.

– В накладной было написано «коробки» или «ящики»? – Я не дал ему спрятать оговорку за общим словом.

Он моргнул. В документах груз назывался коробками. Тот, кто не видел бумаги, мог назвать их как угодно. Горелов видел и груз, и накладную, но теперь выбирал слова, отделяя себя от ведомственной формулировки.

– Две железные коробки в деревянном ящике. Ящик оказался пустым. Уже на станции понял.

– Пустой ящик весит меньше полного. Вы это поняли только после того, как приехали?

– Мне грузили вдвоём. Я не поднимал.

– А кровь на правом рукаве откуда? – спросил я, когда он закончил объяснять вес груза.

– Упал у насыпи. Там торчала проволока, – ответил Горелов слишком быстро и посмотрел не на меня, а на свою шинель.

Я попросил принести его шинель. На правом рукаве, возле локтя, темнела засохшая кровь. Выше прилип короткий серый волосок бечевы, а в складке ткани блестела крупинка мягкого металла.

Военный прокурор положил рядом обрывок пломбы, найденный под сиденьем машины. На свинце осталась половина оттиска архивной печати. Волокна на разрыве были того же цвета, что на рукаве Горелова.

– Проволока на насыпи теперь ставит архивные пломбы? – спросил я.

Он посмотрел на шинель и замолчал. В комнате было слышно, как за стеной течёт вода в неисправном бачке. Следователь хотел заговорить, но я поднял ладонь.

– Где вы открыли ящик? – Я положил пломбу рядом с его рукой, но не позволил прикоснуться.

– Я не открывал. Мне передали уже закрытым, – ответил Горелов и убрал ладонь со стола.

– Тогда откуда архивная пломба на вашем рукаве? Обрывок не мог сам попасть под ткань.

– Не знаю, товарищ Сталин. Может, прилип в машине, когда я полез под сиденье за инструментом.

– А я знаю. Вы держали коробку, когда с неё рвали бечеву. Вас ударили или вы полезли мешать. После этого вы бросили машину и спрятались там, где вас должны были забрать.

Горелов побледнел. Не от обвинения. От последней фразы. Общежитие было не убежищем, а точкой ожидания. Он понял, что я увидел порядок его действий.

– Меня должны были вывести утром, – сказал он. – Дали адрес и велели ждать. Я не знал, что в коробках.

– Но уже не говорите, что они были пустыми.

Он провёл ладонью по лицу. На пальцах остались мелкие следы табака. Человек курил много, но при задержании папирос у него не нашли. Значит, перед общежитием он был не один и получил последнюю папиросу от сопровождавшего.

– В первой были карточки. Во второй какие-то ведомости и конверты. Я видел только сверху.

– Куда отвезли карточки после станции? – спросил я, не давая ему вернуться к пустому ящику.

– На квартиру возле Сретенки. Во двор въехали через ворота мастерской. Там груз перегрузили в другую машину.

– Кто принял груз во дворе и кто расписался в накладной? – Следователь уже держал карандаш над протоколом.

– Мужчина в сером пальто. Его называли Павлом Семёновичем. Лица я раньше не видел.

– Ложь. Незнакомому человеку не отдают архив государственной безопасности.

Горелов сжал губы. Внутри снова поднялась короткая, уверенная команда.

Ломать пальцы по одному. Потом спросить фамилию ещё раз.

Я потянулся к портсигару. Спичка загорелась со второго раза. Дым ударил в горло, и чужая готовность причинить боль отступила, оставив после себя ясное, неприятное знание: я мог приказать это сейчас. Следователь выполнил бы приказ без задержки.

– Слушайте внимательно, Горелов. Я могу отправить вас в подвал, и утром вы подпишете десять фамилий, которых никогда не знали. Следствию будет легче. Мне – нет. Поэтому у вас один шанс рассказать правду до того, как люди в сером пальто узнают, что вы живы.

Он поднял на меня глаза.

– Павел Семёнович работал в хозяйственном отделе. Фамилия Круглов. Он оформлял квартиры для сотрудников. Я дважды возил ему закрытые пакеты от Самохина.

– Куда ушли коробки после квартиры? – Я указал следователю не записывать прежние объяснения второй раз.

– Не знаю. Меня посадили на кухне. Потом вернули один пустой ящик и сказали ехать на станцию. Я увидел оторванную пломбу на полу и понял, что меня оставляют крайним. Схватил её. Круглов ударил ножом. Я вырвался через двор.

Версия сходилась с ранением и пломбой. Она не делала Горелова невиновным. Он дважды возил тайные пакеты, не задавал вопросов и согласился участвовать в краже. Но теперь он был единственным человеком, которого сеть ждала живым.

– Как вас должны были вывести утром? – спросил я, когда адрес квартиры был нанесён на схему.

– В девять утра подойти к заднему входу почтамта. Сесть в машину, если назовут пароль.

– Какой пароль должен был назвать водитель? – Вышинский придвинул к себе чистый лист.

– Скажут: «Третий экземпляр». Я должен ответить: «Без описи не принимать».

Вышинский посмотрел на меня. Из четырёх окончаний утекло хозяйственное. Мы ещё не успели раздать новые фразы. Значит, сеть знала именно ту, которую я написал час назад и передал только Поскрёбышеву.

– Когда вы получили этот пароль и кто его принёс? – спросил я, уже зная, что ответ определит источник утечки.

– Мужчина принёс записку минут за десять до милиции. Просунул под дверь. Я прочёл и сжёг в печке.

Следователь проверил печь. В золе нашли узкую полоску бумаги с уцелевшими словами «без описи». Свежая записка пришла уже после того, как я начал ловушку. Канал работал быстрее официальной связи.

Я приказал доставить заведующего экспедицией Самохина и Круглова в разные здания военной прокуратуры. Без обыска кабинетов, без вызова НКВД, без объявления причин. Одного хозяйственного узла сеть лишилась до рассвета.

– Горелова готовить к выходу, – сказал я. – Перевязку спрятать под одеждой. Шинель вернуть. Пломбу заменить похожей крупинкой свинца.

Вышинский нахмурился и посмотрел на Горелова, словно тот уже снова сидел за рулём. – Вы хотите отпустить его на встречу после признания?

– Я хочу, чтобы те люди поверили в свой пароль.

– Он может предупредить их при первом же повороте, – сказал Вышинский и постучал пальцем по схеме Сретенки.

– Может. Поэтому рядом с ним не будет ваших привычных наружников. Дадите двух военных юристов, которых в Москве не знают. Комендатура даст машину и стрелка. Наблюдение начнётся не от общежития, а от трёх соседних улиц.

Горелов слушал, опустив голову. Я подошёл ближе и положил перед ним чистую карточку. На ней стояла вымышленная фамилия, номер архивного отдела и отметка о переводе в запасную группу связи.

– Эту карточку вы нашли под подкладкой шинели. На встрече покажете только край. Если попросят отдать, отдавайте. Она должна попасть туда, где её сочтут настоящей.

– А потом что будет со мной? – спросил Горелов, впервые подняв голову выше края стола.

– Потом сделаете всё, что вам скажут. Если побежите – вас возьмут. Если попробуете предупредить – вас возьмут вместе с тем, кого предупредили. Живым вы мне полезнее, Горелов. Не заставляйте менять расчёт.

Он кивнул. Страх у него был настоящий. На верность я не рассчитывал. Страх часто надёжнее верности на один день, а мне требовалось несколько часов.

* * *

Тайная сеть редко погибает вместе с начальником. Начальника снимают, его портрет уносят, секретаря арестовывают, табличку на двери меняют. Но водитель помнит двор, архивист знает лишний ключ, квартирный работник хранит адрес, а связной продолжает приходить по четвергам.

Ягода годами строил аппарат, где государственная тайна смешивалась с личной преданностью. Человек служил не только учреждению. Он служил тому, кто дал квартиру, закрыл старое дело, устроил брата или спас от чужой проверки. Такие долги не числились ни в одной описи.

После падения хозяина сеть не исчезала. Она искала нового покупателя. Им мог стать преемник, соперник, партийный секретарь или иностранная разведка. Никому не требовалось создавать заговор из воздуха. Достаточно было подобрать готовые связи, дать им деньги, защиту и нового адресата.

В этом и состояла настоящая сила полицейского государства – и его настоящая слабость. Оно учило людей молчать, лгать и жить под чужими именами. Потом удивлялось, когда те же навыки обращались против него.

Немцам не нужно было иметь своего человека возле каждого кремлёвского сейфа. Им хватало одного Келлера, который знал, куда передать запрос, и нескольких советских служащих, готовых продать не весь секрет, а маленький законный кусок: маршрут, образец печати, фамилию, половину пароля.

Из таких кусков собирался удар. Настоящая бумага давала вес поддельной. Настоящая фамилия открывала дверь ложному обвинению. А машина репрессий делала остальное сама: хватала людей, выбивала признания и подтверждала заранее написанную версию кровью тех, кого назначили виновными.

Я не собирался останавливать эту машину одной речью. Слова здесь ничего не останавливали. Надо было отнять у неё топливо: тайные списки, общие следственные группы, право одного ведомства одновременно обвинять, охранять доказательства и докладывать результат.

Но сегодня мне предстояло сделать более простую вещь. Оставить дверь открытой и дождаться того, кто уверен, что за ней по-прежнему сидит старый хозяин.

* * *

К восьми утра четыре новых дополнения получили адресаты. Поскрёбышев лично вручил листы начальнику связи, заведующему гаражом, представителю архива и заместителю начальника хозяйственного отдела. Круглов к этому времени уже давал объяснения в другом здании.

Никто из получателей не знал о Горелове. Всем объявили, что меняется порядок доставки секретной почты после реорганизации НКВД. Три человека расписались сразу. Заместитель хозяйственного отдела попросил разрешения переписать фразу в служебный блокнот.

– Разрешили переписать? – спросил я, просматривая подписи четырёх получателей.

– Нет. Он повторил её вслух дважды, потом спросил, будет ли прежний порядок приёма коробок со станции.

– Фамилия человека из хозяйственного отдела? – Я остановил палец на последней расписке.

– Коробов. В хозяйственном отделе с тридцать второго года. Пришёл из управления комендатуры.

Его пока не трогали. Круглов был исполнителем старой сети. Коробов мог оказаться её новым распорядителем или просто чиновником, который боялся неправильно принять груз. Разница должна была проявиться не в протоколе, а на улице.

Горелов вышел из общежития без пяти девять. На нём была та же шинель, только рукав стянули изнутри. Он шёл медленно, но не хромал. За ним никто не последовал ни от подъезда, ни от двора.

У заднего входа почтамта стояли две машины и хлебный фургон. Одна машина принадлежала связи, вторая – районному исполкому. Обе проверили заранее. Человека, способного назвать пароль, в них не было.

Я наблюдал из комнаты над аптекой через дорогу. Рядом сидели Вышинский и комендантский офицер. Военный прокурор держал телефонную трубку, соединённую прямым проводом с тремя постами.

В девять десять к Горелову подошла женщина с корзиной. Она спросила время, поправила платок и ушла к трамвайной остановке. За ней двинулся один из наблюдателей. Через минуту доложил: в корзине хлеб и молоко, слежки нет.

В девять двадцать появился Коробов. Не со стороны хозяйственного отдела, а из переулка, где стояла ведомственная столовая. Он прошёл мимо Горелова, не повернув головы, и вошёл в почтамт.

– Брать у входа? – спросил Вышинский, уже положив ладонь на телефонную трубку.

– Нет. Он ещё ничего не сделал. Посещение почтамта не доказывает передачу пароля.

Через боковую дверь вышел почтовый служащий с пакетом и передал его водителю машины связи. На пакете стояла красная полоса срочной доставки. Машина тронулась. Коробов остался внутри.

Через четыре минуты начальник связи позвонил Поскрёбышеву: получено распоряжение задержать весь груз, сопровождаемый словами «машину не задерживать». Это было окончание, выданное гаражу, а не связи.

Сеть проверяла сразу два подразделения. Кто-то подмешивал ложные дополнения, чтобы понять, какой из четырёх вариантов действует на самом деле. Если бы служба связи исполнила приказ, гаражная фраза стала бы подтверждённой.

– Начальнику связи объявить благодарность, – сказал я. – Пакет вскрыть при прокуроре. Водителя не задерживать, вести до адресата.

В десять минут десятого машина связи остановилась у управления хозяйственного снабжения. Пакет принял дежурный и отнёс на второй этаж. Там его ждал Коробов, успевший вернуться с почтамта через другой выход.

Теперь действие было совершено. Коробова взяли в кабинете вместе с пакетом и чистым бланком нового пропуска. На допрос его повезли не к Круглову и не к Самохину, а в комендатуру Кремля.

В пакете лежала записка: «Первая фраза неверна. Работать по хозяйственной». Подписи не было. Бумага происходила из блока комиссии по проверке кадров НКВД – такой же водяной знак нашли на черновиках секретаря Ежова.

Мы сняли один хозяйственный узел, но главного человека по-прежнему не видели. Коробов мог знать только способ пересылки. Я запретил немедленный допрос. Пусть сеть считает, что он ещё сидит в своём кабинете и ждёт ответа.

Горелов продолжал стоять у почтамта. В девять сорок он достал папиросу, но не закурил. Это был условный знак наблюдению: он заметил человека, которого прежде видел на квартире у Сретенки.

Мужчина прошёл по другой стороне улицы, остановился у газетного киоска и купил «Правду». Лица он не показал. Один наружник двинулся следом, но через два квартала сообщил, что цель вошла в проходной двор и исчезла.

– Снять того наружника, – приказал я. – Больше к Горелову не приближаться.

– Мы потеряем встречу и больше Савельева не увидим, – сказал Вышинский, когда наружник сообщил об уходе цели.

– Мы потеряем её, если сеть увидит одинаковые ботинки за каждым углом. Пусть человек сам выберет место.

К половине одиннадцатого ничего не произошло. Горелов переступал с ноги на ногу. У почтамта менялись прохожие, подъезжали машины, дважды появлялся милиционер. Я запретил отводить его. Обычный постовой был частью улицы; исчезнувший постовой стал бы предупреждением.

В одиннадцать пять Горелов отошёл от двери и направился к Сретенке. Он не оглядывался. На первом перекрёстке его принял второй пост, на следующем – комендантская машина. Наблюдение шло кусками, люди не видели друг друга.

Он вошёл во двор той самой мастерской. Ворота были открыты. Над ними висела вывеска ремонта счётных машин. Хозяина проверили ещё ночью: бывший снабженец ОГПУ, уволенный после служебной растраты, дело прекращено по распоряжению управления Ягоды.

Внутри Горелова встретил пожилой мастер. Пароль не спросил. Он только велел ждать в подсобке и забрал карточку, которую водитель показал из-под подкладки. Через десять минут карточка ушла с мальчишкой-посыльным.

Мы могли взять мастерскую и мальчишку. Я приказал не трогать ни одного. Поддельная карточка вошла в сеть как настоящая. Теперь она должна была пройти до человека, который имел доступ к основной картотеке и мог проверить номер.

Посыльный сел в трамвай, вышел у площади и отдал конверт женщине в форме ведомственной уборщицы. Та спрятала его в сумку с тряпками, прошла через два двора и оставила в ящике для старой корреспонденции у закрытой конторы.

Через час конверт забрал другой человек. Не бегал, не оглядывался, не менял транспорт. Он предъявил в подъезде удостоверение комиссии по проверке НКВД и поднялся в квартиру, где до падения Ягоды жил сотрудник секретного отдела.

Фамилия на удостоверении была Савельев. Пропуск ему выдали в день, когда Ягоду сняли, а подпись под заявкой принадлежала секретариату Ежова. Это ещё не делало его человеком Ежова. Но давало ему новую государственную кожу поверх старой сети.

Савельев пробыл в квартире семь минут. Вышел без конверта и направился обратно к мастерской. Значит, карточку проверили и приняли. Ложь получила печать подлинности.

Я мог завершить операцию одной командой. Взять Савельева, мастера, уборщицу, посыльного, жильцов квартиры и всех, кого они успели встретить. Старый Сталин уже подсказал это решение.

Хватать сейчас. Потом расширить список. Ни один не должен уйти.

Я закурил третью папиросу за утро. Руки не дрожали. Я просто удерживал их занятыми, пока внутри головы чужая логика требовала превратить наблюдение в облаву.

– Никого не брать, – сказал я. – Савельева довести до Горелова. Остальные точки оставить под наблюдением.

– Если у Савельева оружие и он поймёт, что Горелов ведёт его? – спросил комендантский офицер, проверяя расположение стрелка.

– У ваших людей тоже. Стрелять только если он начнёт первым.

Савельев вошёл во двор мастерской в половине третьего. Горелова вывели из подсобки. Мастер остался у верстака и сделал вид, что чинит арифмометр. За перегородкой лежал наш стрелок, пробравшийся через чердак соседнего дома.

Савельев осмотрел рукав водителя, заметил засохшую кровь, но вопросов не задал. Потом показал край удостоверения. На фотографии было то же лицо. Печать и номер совпадали с книгой пропусков комиссии Ежова.

Он достал из кармана нашу карточку, уже завернутую в новый конверт. Сеть не уничтожила приманку и не оставила её в тайнике. Савельев нёс её дальше. Нам достался живой проводник к следующей точке.

Горелов стоял перед ним, стараясь не смотреть на перегородку. Если он ошибётся в одном слове, Савельев уйдёт. Если ответит правильно, сеть назначит место новой передачи.

Савельев придержал ладонью полу пальто и произнёс без всякого выражения: – Третий экземпляр. После этих двух слов он не отвёл взгляда от водителя.

Он замолчал. Между ними оставалось два шага, чужая карточка и вторая половина пароля, известная только Горелову и мне. Сотрудник комиссии Ежова протянул руку и стал ждать ответа.