Текст книги "Сталин. Армия перед расстрелом. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 37 страниц)

Глава 14. Сдайте удостоверение

Ягода ждал в приёмной минут десять. Раньше Поскрёбышев открывал ему дверь сразу, даже если в кабинете находился нарком или член Политбюро. Теперь Генрих Григорьевич сидел напротив дежурного и видел свой портфель на чужом столе.

Служебный пистолет лежал рядом с портфелем, затвором к стене. Ягода дважды посмотрел на него, но не потребовал вернуть. Из собственного кабинета он уехал без разрешения, зато в Кремле впервые подчинился правилу, которого ещё вчера для него не существовало.

Я велел впустить его одного. Поскрёбышев остался возле двери с блокнотом, Молотов сел справа от стола, Ворошилов занял место у карты. Ягода остановился перед нами и не спросил разрешения сесть. Предлагать ему стул я тоже не стал.

– Докладывайте, Генрих Григорьевич. Не о происках разведки, а о ваших людях, документах и приказах, – сказал я. Ягода открыл папку, которую принёс секретарь, и сразу заметил, что портфель в кабинет не вернули.

Он сообщил, что Лыткин, Гусев и Белов действительно числились в железнодорожной охране. Командировка была оформлена заместителем начальника управления. Основание оказалось подложным, номер телеграммы взяли из действующего журнала, старый допуск получили неизвестным путём.

– Неизвестным кому? – спросил я. Ягода ответил, что расследование только началось. Я напомнил: один из исполнителей находился в распоряжении военного прокурора, журнал изъят, кладовщик задержан. НКВД требовалось расследовать не неизвестное, а собственное управление.

Нарком перевернул страницу. По его версии, иностранный центр использовал сотрудников, заранее завербованных внутри охраны. Целью было похищение документов и устранение Тухачевского, чтобы вызвать конфликт между армией и органами безопасности.

– Удобный иностранный центр, – сказал я. – Выдал советские удостоверения, заверил приказ советской печатью, открыл советский семафор и первым сообщил вам, куда ранен Тухачевский. Осталось установить, в какой стране находится ваш секретариат.

Ягода не ответил на насмешку. Он попросил передать Лыткина следователям НКВД и разрешить обыск в военной прокуратуре, где могли находиться копии документов. Ворошилов отступил от карты и спросил, собирается ли нарком арестовать прокурора за то, что поезд не отдал раненого.

– Я собираюсь вернуть государственные документы в ведение государства, – произнёс Ягода. Я спросил, когда его ведомство перестало быть частью государства и стало единственным местом, где бумага считается настоящей.

Молотов положил перед наркомом две телеграммы. В первой управлению НКВД сообщили ложную станцию. Во второй, составленной самим НКВД, точно назывались настоящая станция, ранение Тухачевского и состояние Лыткина.

– Кто передал сведения? – спросил Молотов. Ягода назвал районного начальника. Ворошилов напомнил, что начальника к составу не допустили. Тогда Ягода сослался на разговор с дежурным по станции, слышавшим выстрелы и видевшим военного врача.

– Врач вошёл в поезд за закрытыми дверями, – сказал я. – Место ранения знал только он, Климов, Тухачевский и люди в вагонах. Ваш источник находился либо среди нападавших, либо среди тех, кто их ждал.

Ягода попросил показать протокол допроса Лыткина. Я отказался. Нарком не имел права читать показание человека, которого его же сотрудники пытались забрать до прибытия прокурора. Сначала следовало установить, почему они знали о задержанном.

– Товарищ Сталин, вы строите обвинение на том, что органы действовали быстро, – сказал Ягода. – Если бы мы опоздали, меня обвинили бы в бездействии. Теперь меня обвиняют в осведомлённости.

– Вас пока спрашивают об управлении. Быстрота не объясняет, почему подчинённые узнают секретные сведения через канал, которого нет в ваших журналах. Назовите человека, который доложил о плече Тухачевского.

Ягода назвал фамилию сотрудника районного отдела. Поскрёбышев записал её и вышел к телефону. Через несколько минут он вернулся: такой сотрудник действительно существовал, но со вчерашнего вечера находился в Москве и дежурил возле кабинета наркома.

Генрих Григорьевич впервые посмотрел не на меня, а на дверь. Он понял, что фамилию проверили раньше, чем успел придумать второй ответ. Но поправлять показание не стал. Он закрыл папку и положил обе ладони на обложку.

– Значит, меня ввели в заблуждение в собственном секретариате. Я немедленно отстраню виновных. Разрешите вернуться и провести задержания, пока люди не ушли.

Я спросил, кого именно он собирается задержать. Ягода перечислил заместителя начальника железнодорожной охраны, двух сотрудников секретариата и дежурного связи. Первого уже искали, второй сообщил ему ложную фамилию, остальные готовили утренний доклад.

Он хотел вернуться в здание с правом арестовать тех, кто мог объяснить, как работал его канал. После Зотова я уже видел, что происходит со свидетелем, оставленным в распоряжении людей, чьи подписи он должен проверить.

– Вы никого не задержите, – сказал я. – До решения Политбюро связь вашего секретариата работает под записью, архивы принимаются комиссией, распоряжения об арестах без подписи прокурора не исполняются.

Ягода спросил, на каком основании ограничены полномочия союзного наркома. Я ответил: на основании ночного нападения его сотрудников на специальный поезд. Если этого мало, основанием станет его собственный доклад об утрате контроля.

– Контроль не утрачен. Я установил исполнителей и могу представить полную картину в течение суток. Ворошилов усмехнулся и указал на телеграмму: фамилии исполнителей ему принесли военные раньше, чем НКВД признало, что они вообще состояли на службе.

Ягода повернулся к Молотову. Он напомнил, что НКВД отвечает не только за государственную безопасность, но и за границы, лагеря, милицию, пожарную охрану. Остановить управление одним решением означало оставить страну без нескольких систем сразу.

– Никто не останавливает управление, – ответил Молотов. – Обсуждается, можете ли вы продолжать им руководить. Он говорил ровно и не отвёл глаз, хотя ещё час назад предлагал оставить Ягоде несколько часов видимой власти.

Ягода снова обратился ко мне. Прямой подписи под приказом о задержании Тухачевского не было. Он не санкционировал применение оружия, не знал о включении троих в охрану и готов отвечать за каждого, кто использовал его имя.

– Если приказ ваш, вами займётся прокуратура, – сказал я. – Если приказ не ваш, три сотрудника с настоящими документами провели вооружённую операцию именем наркома без его ведома. В первом случае вы не можете оставаться в должности. Во втором – тоже.

Ягода медленно убрал руки с папки. Он предложил третий вариант: операция была провокацией против него, а документы украли из управления. Я спросил, кто отвечает за сохранность документов и почему кражу обнаружили только после стрельбы.

– За каждую бумагу отвечает исполнитель, – сказал он. – За ведомство отвечает нарком, – ответил я. – Вы двадцать лет учили страну, что незнание подчинённого не освобождает начальника. Сегодня это правило дошло до вашего кабинета.

Поскрёбышев принёс сообщение из здания НКВД. Комиссию впустили в секретариат, но три шкафа оказались заперты, ключи находились у начальника, который выехал по болезни. Дежурный не знал домашнего адреса собственного начальника.

Я передал лист Ягоде. Он прочёл и потребовал телефон. Я отказал. Если он действительно утратил управление, звонок ничего не исправит. Если не утратил, звонок предупредит людей, которые уже запирали шкафы.

– Я не стану признавать преступление, которого не совершал, – произнёс Ягода. Я ответил, что признание от него не требуется. Разговор шёл не о приговоре и даже не об аресте. Государство забирало у него инструмент, которым он перестал управлять или начал пользоваться против государства.

За окном проехала первая кремлёвская машина. Члены Политбюро собирались к десяти. Ягода услышал мотор, посмотрел на часы и попросил пять минут наедине. Я отказался: после выстрелов в поезде разговоров без свидетелей больше не будет.

– Тогда разрешите присутствовать на заседании и ответить всем, – сказал он. Я согласился. Пусть защищает должность не перед человеком в теле Сталина, а перед теми, кто завтра будет делить его полномочия.

Перед выходом Ягода потянулся к папке. Поскрёбышев забрал её первым и положил на мой стол. Нарком вышел в приёмную с пустыми руками. Портфель и пистолет оставались у дежурного, при нём сохранялось только удостоверение.

Пока Ягода ждал заседания, я снова набил трубку. На этот раз закурил сознательно, потому что вместе с табаком приходила сталинская ясность. Она предлагала самый короткий путь: Ягоду арестовать сейчас, секретариат перевернуть, Ежову отдать людей и приказать к утру принести признания.

Так поступил бы настоящий хозяин этого тела. Ягода был полезен, пока строил лагерную систему, давил противников и превращал подозрение в уголовное дело. Потом его власть стала слишком большой, а осторожность – слишком заметной.

В прежней истории Сталин снимет Ягоду осенью 1936 года и поставит Ежова. Не потому, что захочет остановить преступления НКВД. Наоборот: Ягода окажется недостаточно быстрым для новой бойни. Стране потребуется палач, который не спросит, сколько настоящих врагов осталось после первой тысячи арестов.

Ежов даст ему эту скорость. При нём аресты пойдут по разнарядкам, следователи начнут добывать нужные признания, а слово «враг» станет пропуском до расстрельного подвала. Машина будет молоть партийцев, военных, инженеров, крестьян, рабочих и самих чекистов.

Потом Сталин уберёт и Ежова. Вчерашнего исполнителя объявят виновником «перегибов» и расстреляют, а место займёт Берия. Хозяин останется над схваткой, меняя палачей и сохраняя бойню. Так власть очищала не страну от врагов, а Сталина от соучастников.

Сталин боялся любого человека, рядом с которым появлялась самостоятельная верность: военного слушали солдаты, наркома – аппарат, партийца – область. Поэтому сильный подчинённый сначала становился инструментом, затем угрозой, потом делом с готовым признанием.

Сталин внутри меня уже выбрал Ежова. Тихий, точный, голодный до чужого кресла – удобный нож против людей Ягоды. Мысль почти не выглядела жестокостью: один нарком провалился, другой наведёт порядок. Именно так убийство превращалось в кадровое решение.

Дым помогал разделить нас на несколько минут. Орлов ещё видел людей, которых можно судить за конкретное действие. Сталин видел только носителей власти, способных однажды повернуть её против него. Чем дольше я сидел в его теле, тем реже эта разница возникала сама и тем чаще её приходилось удерживать усилием.

Я затянулся и сделал обратное. Ягода лишится удостоверения, аппарата и связи, но останется живым под охраной. Ежов получит доступ к проверке, но не НКВД. Прокуратура, военные и партийная комиссия будут держать друг друга за руки. Медленнее, зато новый палач не проснётся утром хозяином всей страны.

* * *

На узком заседании присутствовали Молотов, Каганович, Ворошилов, Орджоникидзе, Андреев и Калинин. Ежова пригласили как председателя Комиссии партийного контроля, но посадили не за общий стол, а возле секретаря с материалами проверки.

Ягода занял место напротив меня. Стул ему предложил Молотов. Генрих Григорьевич сел, положил руки на колени и начал доклад без бумаги. Он снова назвал нападение иностранной провокацией, однако теперь признавал, что документы вышли из его управления.

Каганович первым спросил о последствиях для НКВД. Его интересовало не ранение Тухачевского, а возможность остановки пограничных управлений, лагерей и милиции. Он предложил дать Ягоде сутки, чтобы восстановить связь и представить виновных.

– За сутки он представит тех, кого назначит виновными, – сказал Ворошилов. – Настоящих сотрудников приняли в поезд по настоящей телеграмме. Один мой заместитель ранен, красноармеец лежит после операции. Какая ещё проверка вам нужна?

Ягода напомнил, что Тухачевский сознательно продолжил движение с вооружёнными людьми в составе. Каганович повернулся ко мне и спросил, было ли это согласовано. Я ответил, что приказ сохранить прежний караул и проверить старый код отдал лично.

– Значит, Тухачевский выполнял ваш замысел, – сказал Каганович. – Тогда нападение можно представить как ответ на проверку, о которой органы не знали. Получится, что мы сами создали столкновение между армией и НКВД.

– Столкновение создал тот, кто пришёл за Тухачевским с пистолетом, – ответил я. – Проверка только не позволила сделать это тихо и оформить утром как законное задержание.

Орджоникидзе потребовал объяснить, зачем сотрудникам железнодорожной охраны понадобился отдельный приказ по заместителю наркома обороны. Ягода снова сослался на подложную бумагу. Серго перебил его и спросил, почему подложные бумаги в НКВД исполняются быстрее настоящих.

Калинин снял очки и положил их на стол. Для формального снятия наркома требовалось решение государственных органов, а не только партийное указание. Он спросил, готов ли Ягода подать заявление, чтобы не оставлять несколько часов двойного управления.

– Я не вижу оснований для заявления, – ответил Ягода. – Вина подчинённых не доказывает вину наркома. Я предложил ему ещё раз не смешивать уголовную вину и способность управлять. Вопрос о приговоре никто не ставил.

Молотов прочёл две строки из ночного доклада НКВД. В нём исполнители назывались неизвестными, хотя фамилии находились в действующем командировочном списке. Доклад готовили уже после того, как секретариат Ягоды получил сообщение о Лыткине.

– Кто приказал скрыть фамилии? – спросил Молотов. Ягода ответил, что предварительный доклад не обязан содержать непроверенные сведения. Тогда Молотов спросил, почему непроверенным сочли список, но проверенным – иностранное происхождение нападения.

Андреев предложил отстранить Ягоду на время следствия, не решая вопрос окончательно. Каганович поддержал: временная мера сохраняла лицо органов и позволяла вернуть наркома, если его личное участие не подтвердится.

Я возразил. Временное отстранение означало, что весь аппарат будет ждать возвращения хозяина и выполнять распоряжения через прежние связи. Свидетели станут рассчитывать, кто победит через неделю, а архивы будут гореть в пользу того, кто ещё числится наркомом.

– Решение должно быть окончательным по должности и открытым по следствию, – сказал я. – Мы не объявляем Ягоду заговорщиком без доказательств. Мы объявляем, что после вооружённой операции его именем он больше не руководит НКВД.

Каганович спросил, кому тогда перейдёт ведомство. Вопрос прозвучал раньше голосования. Ежов поднял голову от папки, но ничего не сказал. Я ответил, что одному человеку НКВД сегодня не перейдёт.

Старший заместитель сохранял хозяйственное и текущее управление. Аресты по политическим делам требовали подписи прокурора. Кадровые перемещения проверяла Комиссия партийного контроля. Операции, затрагивающие армию, утверждались Совнаркомом и Наркоматом обороны.

Все телеграммы о задержаниях дублировались в прокуратуру, а журналы внутреннего секретариата снимались в двух копиях. Ни Ежов, ни военные, ни прокурор не получали ведомство целиком. Каждый получал возможность остановить другого и обязанность оставить след.

– Так управлять невозможно, – сказал Каганович. Я ответил, что постоянно так управлять действительно нельзя. На месяц этого хватит, чтобы принять архивы, установить каналы и выбрать нового наркома не из очереди у освободившейся двери.

Ежов попросил уточнить полномочия партийной комиссии. Он хотел иметь право немедленно отстранять сотрудников, скрывающих документы. Я разрешил отстранять от доступа к архиву, но запретил задерживать без прокурора. Полезность снова получила короткий поводок.

Ворошилов потребовал передать железнодорожную охрану на время проверки военным комендатурам. Я отказался отдавать армии целое управление. На участках движения специальных военных составов командовал военный комендант, в остальном служба продолжала работу под двойным контролем.

– После выстрелов вы всё ещё боитесь усилить армию, – сказал Ворошилов. – После выстрелов я боюсь отдать любой стороне слишком много, – ответил я. – Сегодня стреляли люди НКВД. Завтра приказ с настоящей печатью может появиться у военных.

Тухачевский оставался жив, и это уже меняло разговор. Ворошилов защищал его не из дружбы, Каганович видел в спасённом заместителе будущий центр силы, Ежов считал свободные кабинеты. Снятие Ягоды не уничтожало ни одного из этих интересов.

Молотов предложил голосовать сначала по должности, затем по временной схеме. Он назвал формулировку: освободить Ягоду от обязанностей народного комиссара внутренних дел в связи с утратой управления оперативным аппаратом и началом прокурорской проверки.

Ягода попросил слова до голосования. Он не оправдывался и не называл чужих фамилий. Он предупредил, что без единого руководителя региональные управления начнут прятать документы, искать новых покровителей и доказывать полезность быстрыми арестами.

– Это уже началось, – сказал я. – Поэтому вы и не получите сутки. Он посмотрел на Ежова, затем на Ворошилова. Будущих хозяев видел не только я. Разница была в том, что ни один из них сегодня не получал ключи целиком.

За снятие проголосовали Молотов, Ворошилов, Орджоникидзе, Андреев и я. Каганович после паузы поднял руку тоже. Он не стал защищать наркома, за которого пришлось бы отвечать после следующего выстрела.

Калинин записал решение для немедленного оформления через Президиум ЦИК. До выхода государственного постановления Ягода отстранялся от любых приказов по НКВД распоряжением Совнаркома. Молотов подписал лист прямо на заседании.

Ягода сидел неподвижно, пока секретарь собирал подписи. Когда лист дошёл до Кагановича, тот прочитал формулировку второй раз и подписал в самом низу. Ежову лист не передавали: он участвовал в проверке, но не решал судьбу наркома.

– Генрих Григорьевич, сдайте удостоверение, – сказал я. Ягода достал красную книжку из внутреннего кармана. Большой палец несколько секунд лежал на гербе, потом он протянул удостоверение Молотову.

– На стол, – остановил я. – Не человеку. Должности больше нет. Ягода положил книжку перед собой, но руку сразу не убрал. Поскрёбышев подошёл, дождался, пока пальцы разожмутся, и перенёс удостоверение ко мне.

Никакой исповеди не последовало. Ягода спросил, считается ли он арестованным. Я ответил, что до допроса прокурором он отправится на квартиру под государственной охраной, без телефона, посетителей и служебной переписки.

– Вы оставляете меня живым, чтобы проверить, кто станет искать встречи, – сказал он. Я не подтвердил и не опроверг. Человек без кабинета иногда сообщал о своей системе больше, чем нарком с полным портфелем.

Молотов потребовал сдать ключи от личного сейфа и назвать сотрудников, имевших доступ к секретариату. Ягода перечислил троих и предупредил, что часть архивов хранится по управлениям, поэтому один ключ ничего не откроет.

– Значит, комиссия начнёт с тех дверей, для которых ключа нет, – сказал я. – Если шкаф придётся ломать, акт подпишут прокурор, партийный контролёр и сотрудник НКВД. Ни одной комнаты без трёх фамилий.

Ягода поднялся. У двери он остановился и спросил, вернут ли ему портфель. Поскрёбышев ответил вместо меня: личные вещи опишут, служебные бумаги останутся в Кремле, оружие передадут военному прокурору.

Дверь закрылась за бывшим наркомом. В коридоре его ждали не собственные сотрудники, а двое комендантских красноармейцев и прокурор. Ягода ушёл между ними без наручников и без удостоверения, которым ещё ночью открывал любую дверь страны.

* * *

Комиссия вошла в здание НКВД через главный подъезд в половине двенадцатого. Военный прокурор предъявил постановление дежурному, сотрудник партийного контроля записал время, старший заместитель наркома подтвердил приём текущего управления.

Секретариату запретили закрываться. Телефони не отключали, возле каждого посадили стенографиста. Исходящие разговоры разрешались только через общую станцию. Сотрудники быстро поняли, что молчание теперь заметнее звонка, и линии начали работать сразу.

В архивном коридоре заведующий потребовал приказ с подписью Ягоды. Ему показали постановление Совнаркома и предложили выбрать: открыть двери самому или присутствовать при вскрытии. Он открыл первый шкаф, второй и третий.

В четвёртом лежали корешки удостоверений, журналы командировок и карточки сотрудников, допущенных к специальным операциям. Две последние полки оказались пустыми. На пыли сохранились прямоугольные следы от недавно снятых коробок.

Заведующий объяснил, что коробки утром забрали для сверки. Запись о выдаче отсутствовала. Пока прокурор составлял акт, младший архивист прошёл через соседнюю комнату, вынес под халатом тонкую связку карточек и спустился по служебной лестнице.

Во дворе стояли две машины комиссии и одна неприметная легковая без ведомственного знака. Архивист передал связку человеку в сером пальто. Тот не открыл пакет, положил его под сиденье и уехал через хозяйственные ворота за минуту до того, как там сменили караул.

О пропаже узнали не сразу. Комиссия нашла журнал внутренних приказов, где номера документов Белова и Лыткина были внесены между строк задним числом. Чернила ещё не просохли до конца, а подпись дежурного совпадала с актами уничтоженных пропусков.

Кладовщик подтвердил, что чистые бланки передавались через секретариат. Фамилию получателя он не знал: человек приносил закрытый конверт с номером и забирал столько удостоверений, сколько было указано внутри. Конверты требовали сжигать при нём.

Ежов настоял на немедленном отстранении заведующего архивом. Прокурор подписал решение после того, как тот отказался назвать сотрудника, забравшего коробки. Старший заместитель НКВД поставил третью подпись и тем самым признал новый порядок.

Никто в здании не произнёс, что власть изменилась. Это стало видно по очереди у кабинетов. У бывшего секретариата Ягоды коридор опустел, зато возле комнаты партийной комиссии появились начальники управлений с докладами, которые ещё утром предназначались наркому.

Ежов не принял ни одного без регистрации. Он велел каждому оставить фамилию и краткое содержание вопроса, затем отправлял копию прокурору. Внешне он исполнял мой приказ точно. Одновременно перед его дверью уже строился список будущих должников.

* * *

К вечеру постановление о снятии Ягоды вступило в силу. Прямого приказа стрелять по Тухачевскому не нашли, но для должности этого уже не требовалось. Вооружённые люди действовали именем наркома, а сам нарком не сумел ни остановить их, ни назвать того, кто командовал из его секретариата.

Ворошилов принёс телеграмму с поезда. Тухачевский после перевязки вернулся к работе, Лыткин пережил переливание крови и начал отвечать военному прокурору. Я подписал приказ сохранить командировку и разделить людей опытной группы, документы и связь между двумя маршрутами.

Поскрёбышев положил передо мной удостоверение Ягоды. Красная книжка была описана в протоколе и больше не открывала ни одной двери. Я убрал её в сейф вместе с решением Политбюро. В этот момент телефон на краю стола зазвонил.

Комиссия обнаружила, что на двух полках не хватает коробок с регистрационными карточками секретных сотрудников и доверенных курьеров. Последнюю выдачу не записали. Коробки вынесли через хозяйственный двор за минуту до смены караула.

Через двадцать минут нашли запись о легковой машине. Её выписали на хозяйственный отдел по требованию сотрудника бывшего секретариата Ягоды. Водитель после выезда не вернулся в гараж, а путевой лист остался без пункта назначения.

Ежов попросил передать розыск его комиссии. Я оставил ему только фамилии, военному прокурору отдал машину и водителя, а Поскрёбышеву – входящие звонки из НКВД. Но приказ делил погоню, а не возвращал украденные коробки.

Ягода потерял НКВД. А список его тайных сотрудников уже везли неизвестному новому хозяину.