Текст книги "Сталин. Армия перед расстрелом. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 37 страниц)

Глава 36. Список живых

Егоров ещё находился в Генеральном штабе. Я попросил дежурного дать трубку ему, а не человеку, который собирался явиться с вызовом до рассвета. Маршал назвал себя. Я спросил, кто стоит у входа в его кабинет и видел ли он окружной список со своей фамилией.

– У меня стоят мои люди, – ответил Егоров. – Списка не видел. Кто его составил? – Сейчас установим. Оставайтесь в штабе, к постороннему вызову не выходите. Через полчаса вы мне нужны здесь, вместе с четырьмя маршалами. Он попросил назвать их, прежде чем согласиться передать работу заместителю.

Я назвал Тухачевского, Блюхера, Будённого и Ворошилова. После учения они ещё не успели разъехаться из Москвы. Егоров поручил своему дежурному удержать на месте людей, которым доверял, и сказал, что приедет со служебной охраной. Он не спросил, почему у меня в комнате оказался список с пометкой о его ночном вызове.

Поскрёбышев соединил меня с каждым отдельно. Ворошилов потребовал объяснить, не повторяют ли ночью историю с мастерской. – Приезжайте через свой обычный пост. Секретарь встретит вас у двери, – сказал я. Тухачевский спросил, понадобится ли ему офицер связи. Я велел привести одного, способного отличить настоящую окружную передачу от сообщения, записанного чужой рукой.

Перед домом Егорова появился автомобиль с окружным пропуском. Его охрана не открыла ворота: через дежурного Генштаба позвонила мне и назвала фамилию приехавшего. Это был не прокурор, которого я направил к списку.

Человеку велели ждать за воротами до проверки, а Егоров вышел из другого подъезда с собственным водителем. Пока я слушал доклад, автомобиль с окружным пропуском развернулся и уехал.

– Номер взяли? – спросил я. Дежурный повторил его Поскрёбышеву и попросил не посылать погоню через весь город без основания. Я согласился. Важно было, чтобы Егоров дошёл до нас, а оставшиеся в округе люди не успели поменять список, пока прокурор держит его у себя.

Пока они ехали, я запретил округу выводить Егорова из Генштаба под каким бы то ни было предлогом. Командующему там уже предъявили отмену старого кода; теперь он утверждал, что красный круг поставил его помощник при предварительной сверке. Я не стал слушать, каким карандашом это сделано. В соседней графе стоял час вызова маршала.

– Его помощник ещё при нём? – спросил я прокурора округа. – Да. Ждёт, когда ему вернут список. – Не возвращайте. Пусть называет фамилию человека, которому собирался поручить вызов. Если начнёт ссылаться на устное распоряжение из Москвы, соедините его со мной в присутствии командующего.

Я разложил два окружных списка. На третьем человек Крылова проверял отмеченные фамилии и передавал их по новому каналу; лист я не видел. Из трёх округов уже вышло достаточно имён, чтобы вызвать десятки командиров и развести их по закрытым комнатам, прежде чем выяснится, кто вообще поставил отметки. Если пять маршалов увидят только своих, остальные останутся чужой добычей.

Егоров приехал первым. На лестнице он встретил Тухачевского, и оба вошли без общего доклада. Я дал им лист с красным кругом. Егоров прочёл фамилию и время, затем повернул бумагу к свету: хотел различить, когда поверх текста провели черту. Я попросил не искать в карандаше ответ на вопрос, почему начальник штаба разрешил приготовить вызов.

– Здесь два моих человека, – сказал Егоров, ведя пальцем ниже. – Один держит окружной штаб, другой составляет порядок выдвижения частей. Если взять их в один день, заместители сначала выяснят, кому передать ключи. На войне противник не будет ждать, пока мы решим этот вопрос в Москве.

Тухачевский узнал начальника связи из другой части списка. Он спросил, кто принимал сообщения после вечернего обрыва линии. Поскрёбышев дал ему аппарат; маршал переговорил с дежурным штаба и отметил точку, где запись об отозванном приказе перестала двигаться. – Этот человек отвечал бы за её проверку. Его поставили в ряд подозреваемых раньше, чем позволили объяснить сбой, – сказал он.

Ворошилов вошёл с охранником, которому сам велел остаться в коридоре. Он прочёл верхние строки, отложил лист и взял второй. На нём оказались ремонтники и командиры, о которых он спорил со мной после манёвра. Он поискал свою фамилию, перелистал обратно, затем посмотрел на меня.

– Этих я вчера хвалил при людях, – сказал он, касаясь ногтем двух строк. – Теперь меня попросят сказать, что я плохо проверял собственный наркомат. Егоров взял лист у него на секунду. – Один из ваших мастеров мне нужен для запасного пункта ремонта. Если его вызовут ночью, никакой сменщик не узнает утром, какие машины он уже вскрыл.

– Моей нет. Зато будут мои люди. Я опять останусь объяснять, почему их взяли, и ставить подпись на замене. Такой нарком удобен, – произнёс он и оставил лист перед собой. Никто не ответил за него. Мне тоже нечем было возразить: старый Сталин действительно оставлял послушному человеку кресло, пока отнимал тех, кто мог в нём работать.

Будённый пришёл с улицы без длинного сопровождения. Он нашёл командира одного из своих подвижных отрядов, Голубева, и потребовал назвать, где тот сейчас. Отряд стоял у узла третьего округа; дежурный части ответил: Голубев ушёл проверять людей и лошадей после дороги. В списке он значился как человек, слишком часто встречавшийся с Тухачевским.

– Он встречался с ним из-за машин, – сказал Будённый. – Хотели узнать, чем вытянуть полк, когда грузовики встанут. Если у вас это связь заговорщиков, мне надо знать, кто запретит коням разговаривать с бензином. Тухачевский не улыбнулся: Голубев и ему показывал расчёт по переброске.

Блюхер занял свободное место и попросил не передавать лист ему через стол. Я подвинул его сам. Он заметил пометку о резервах для восточного направления: несколько командиров собирались «проверить» перед следующей отправкой. Человек, написавший напротив их фамилий срок прибытия замены, не считал ни дорогу, ни время на разгрузку.

– А если состав уже идёт? – спросил Тухачевский. Блюхер обвёл станцию, где его должны были принять. – Дальше он пойдёт только после выгрузки. Человек, которого внесли в список, знает, где у нас свободный путь. Заберут его – вагоны не исчезнут. Они займут станцию и задержат следующие.

– Снимете их сейчас – новых не получите к назначенной дате, – сказал Блюхер. – Поезд идёт столько, сколько позволяет путь. Ни мой приказ, ни ваша подпись не сделают его короче. Там некому будет принимать людей на станциях, если сначала забрать тех, кто отвечает за встречу.

Поскрёбышев принёс ответ от прокурора округа, поставившего красный круг. Помощник командующего признал, что подготовил вызов Егорова, но распоряжение о задержании получить ещё не успел. Он собирался представить встречу как уточнение штаба. Егоров слушал стоя: этот человек почти увёл его из Генштаба с людьми, которые уже держали список.

– Не возите его сюда ради показаний, – сказал я прокурору. – Спросите там, кто разрешил помощнику составить вызов после отмены. Сам список останется у вас. Егоров сейчас работает со мной. Он получит от вас ответ, прежде чем я отпущу его назад в штаб.

Маршалы смотрели на листы не как на общий перечень друзей. Каждый называл людей, без которых его участок переставал работать. Один командир мог оказаться неприятен Тухачевскому и нужен Егорову. Это мешало лёгкому решению спрятать «своих» и отдать всех остальных проверке. Я велел вынести из комнаты списки и оставил на столе чистую карту округов.

– Ночью вы получили право увидеть, кого собирались взять, – сказал я. – Теперь назовите, что каждый из вас может сделать до утра, чтобы их не взяли. Не просьбу мне позвонить ещё раз. Действие, которое ваши люди выполнят, даже если я занят другой линией.

Тухачевский попросил открыть прямую связь частей со своими штабами при независимом контроле приёма. Если командиру прикажут прибыть «для разговора», его непосредственный штаб должен слышать приказ и получать ответ о месте, куда его отвели. Он посадил своего офицера связи к аппарату, чтобы тот проверил первый округ, прежде чем мы продолжим обсуждение.

Офицер связи вернулся с ответом: в одном штабе телефон работал, но после вопроса об арестованных трубку положили и больше не снимали. – Мне нужен не список абонентов, – сказал Тухачевский. – Пусть их радист назовёт, кто сидит возле аппарата и кто запретил отвечать. Офицер снова вышел. Через несколько минут штаб сообщил фамилию дежурного, которого сменили без записи.

Егоров предложил простую замену: дежурный Генштаба не выпускает начальника штаба округа по тайному вызову, пока не передаст работу названному заместителю. Одновременно военный прокурор проверяет основание вызова. Войска не ждут, пока спор органов и штаба закончится; командование остаётся у людей, чьи фамилии известны частям.

– Вы сами сегодня могли остаться без этого правила, – сказал я. Егоров ответил, что поэтому и знает, где оно нужно. Он попросил разрешения вернуть двух вызванных офицеров к работе ещё до окончания нашей встречи, а не отмечать их спасёнными на завтрашнем докладе.

Будённый показал, по какой дороге Голубев должен вести смешанный отряд. Если ночью его заберут, сменщик получит людей и машины без того, кто знает, какие из них вообще тронутся. Он предложил отправить Голубеву двоих свидетелей из штаба и держать подвижный резерв собранным, пока военная прокуратура осмотрит все вызовы по его части.

– Свидетелей к нему как охрану? – спросил Ворошилов. – Как людей, которые завтра скажут, где он был сегодня, – ответил Будённый. – Если его подозревают за встречу с маршалом, пусть начальство сначала назовёт эту встречу при маршале.

Ворошилов взял на себя ремонтные команды и людей при них. Машина, оставленная без мастера после вызова Особым отделом, должна остаться в ремонтной ведомости как недоделанная, а не стать внезапно исправной. Он велел дежурному связаться с двумя мастерскими манёвра: механики ещё работали и могли сами назвать, кто у них отсутствует.

– Мне доложат, что я вмешиваюсь в следствие, – сказал Ворошилов. – Доложат мне, – ответил я. – Вы отвечаете за мастерские. Если военный прокурор покажет основание взять мастера, он пойдёт с ним.

До этого вы не будете списывать живого человека как недостающую деталь. Ворошилов попросил повторить последнее секретарю, чтобы ни один ремонтный начальник не решил за нас, кого считать пропавшим.

Блюхер потребовал отдельной проверки всех восточных назначений. Железнодорожный график нельзя переносить вслед за чьей-то ночной проверкой, поэтому командиров на станциях он оставит до прибытия названной замены. Он связался с дежурным своей группы и попросил назвать состав, который уже стоял под погрузкой, без красивого доклада о процентах готовности.

Каждый говорил о своём, и ни один не обещал очистить армию одной подписью. Я смотрел, как они спорят о людях, которых прежде называли подозрительными просто за то, что те могли друг другу позвонить. Пятеро маршалов за одним столом были для Сталина готовым списком. Он мог войти, потребовать охрану и получить тишину на годы.

В прежней истории именно к этому и пришли. На общей фотографии 1935 года их было пятеро. Ворошилов и Будённый дожили до войны в своих креслах. Тухачевского и Егорова расстреляли. Блюхер умер после ареста.

На снимке никто не держал таблички со своей судьбой: люди стояли рядом, носили одинаковые знаки высокого звания и ждали, когда фотограф закончит. Сталин уже знал, кого удобнее сохранить возле себя и чьё самостоятельное слово раздражает его сильнее.

Тухачевский был опасен ему не потому, что один мог приказать армии идти на Кремль. Опасна была сама возможность, что командир назовёт слабое место армии до того, как хозяин разрешит его заметить. Егоров держал в голове штабы и сроки.

Блюхер отвечал за край страны, куда нельзя добраться приказом быстрее поезда. Будённый спорил за конницу, Ворошилов считал людей и заводские возможности. Их разногласия были работой армии. Сталин видел среди них связи, влияние и самостоятельные решения – то, чего параноик не хотел выпускать из своих рук.

Немцам было выгодно, чтобы эти люди исчезли или замолчали. Им не пришлось бы побеждать их в открытом споре о будущем войск: советские следователи собрали бы нужные встречи, старые письма и имена. Потом боевой опыт обозначили бы в деле как сеть.

За сильными командирами потянулись бы те, кто учился у них, ремонтировал им машины, строил связь и возражал на учениях. Убрать верхушку и ждать, что ниже останется прежняя армия, мог только человек, который никогда не считал, сколько времени растёт хороший командир.

Сталин считал другое. Он оставлял тех, кто зависел от него, и заставлял оставшихся смотреть на пустые места. После этого приказ выполняли ещё до его приезда. Начальник Особого отдела заранее выбирал, кого удобнее взять; секретарь вносил чужую фамилию в список; сослуживец отодвигался от стола.

Никому не нужно было показывать постановление об уничтожении всей армии. Люди сами учились говорить вполголоса. Когда наступит настоящая война, вполголоса нельзя будет остановить танк или вернуть эшелон, ушедший не на ту станцию.

Я знал этот конец, сидя перед пятерыми, которых в прежней жизни фотограф застал вместе. Слово Сталина здесь стоило больше их пяти подписей, и именно поэтому я мог разогнать стол за минуту.

Если бы захотел удержать их верность страхом, этой ночью он работал бы быстрее любого прокурора. На стене висела карта с частями, которым завтра нужны были живые командиры, а не послушные люди на местах убитых.

«Всех пятерых взять. Остальные сами приползут». Я потянулся к портсигару и закурил у открытой форточки. Ворошилов перестал говорить с Будённым и посмотрел на меня. Я попросил Поскрёбышева принести один лист для общего решения.

На нём каждый маршал вписал свой участок, человека, который принимает распоряжение, и способ проверить исполнение. Я подписал внизу право командиров и военных прокуроров останавливать задержание по старым спискам без нового обращения ко мне.

Егоров перечитал последнюю строку. – Если окружной начальник скажет, что ждёт подтверждения из Кремля, я могу освободить штабиста сам? – При прокуроре, с записью причины и именем того, кто взял, – ответил я. – Приказ действует сейчас. Не ждите, пока я проснусь или приму следующего посетителя.

– А если прокурора запрут вместе со штабистом? – спросил Егоров. Я показал на карту: командующий держит часть и гарнизон, прокурор принимает жалобу независимо от Особого отдела. Командующий доставит его к двери и назовёт час, когда её отказались открыть. После этого охрана отдела не сможет ссылаться на то, что разговаривала с неизвестным посетителем.

Тухачевский спросил, не станет ли один начальник штаба судьёй для всех командиров. Я указал на две подписи: у армии оставалась дисциплина, у прокурора – проверка оснований. Нельзя забрать человека за знакомство, но и нельзя спрятать доказанное преступление за маршальским словом. Офицер связи принял лист и отправился передавать первую строку по проверенному каналу.

Будённый взял трубку сам. Голубев оказался в своей части. Он описал стоящие на дворе машины и удивился, зачем маршалу знать, кто ночует возле конюшни. – Потому что завтра тебе могут велеть явиться без своих людей, – ответил Будённый. – Если позовут, скажешь мне раньше, чем пойдёшь. Голубев назвал дежурного, при котором услышал приказ.

Первые ответы пришли ещё при нас. В округе Егорова военный прокурор взял ночной вызов из рук помощника командующего. Егоров передал свою работу заместителю на время разговора, после чего сам назвал прокурору людей, которых собирались увести вместе с ним. Вызов сняли, но помощника оставили при штабе до показаний: исчезнуть вместе с карандашом ему не дали.

Из другой части сообщили об офицере связи. Его вывели из помещения Особого отдела, вернули аппарат и попросили назвать, когда оборвалась прежняя линия. Тухачевский узнал его голос сразу. – Не объясняйте мне, с кем он вчера обедал, – сказал он. – Пусть восстановит приём сообщений. Дежурный поставил рядом с офицером второго связиста; первая проверка прошла при обоих.

Офицер не сумел сразу вернуть прежний участок провода: контакт на распределительном щите был снят. Он отправил солдата к щиту, а сам пошёл на резервную линию, которую сохранили после манёвра. Второй связист повторял за ним принятые слова. Их общий ответ пришёл к нам быстрее, чем окружное начальство успело снова объяснить, почему первого держали без связи.

В ремонтной мастерской нашли мастера, которого увели для беседы ещё днём. Прокурор потребовал показать его до разговора с начальством и привёл обратно к станку. Мастер не побежал благодарить Ворошилова.

Он спросил, кто переставил ящик с деталями и почему машина стоит на колёсах, если кожух ещё не закреплён. Ворошилов услышал это по общей линии и велел не выпускать её ради красивого отчёта.

Начальник мастерской хотел снять с мастера ночную смену. – Пусть он сам скажет врачу, как себя чувствует, – ответил Ворошилов. – Мне нужна исправная машина, а не человек, которого снова заставят молчать. Мастер вышел к телефону на минуту, назвал недостающую деталь и вернулся поднимать кожух с двумя товарищами.

Блюхеру подтвердили: состав на восточном направлении всё ещё ждёт нескольких специалистов. В бумаге они значились выбывшими на проверку, хотя начальник станции держал для них места. Он передал прокурору фамилии и не отдал вагоны другому грузу. Это было меньше победы над всей сетью, зато поезд оставался там, где командиры ещё могли в него сесть.

Я попросил маршалов не расходиться сразу. На карте оставался округ, который после моего вызова перестал отвечать. Трижды дежурный слышал звонок без голоса, затем связь обрывалась. Неизвестно было, перерезали ли линию, сняли ли человека с аппарата или в штабе сами решили помолчать до рассвета.

– Мои люди рядом с их узлом, – сказал Егоров. – Могу отправить автомобиль. – Одну машину у ворот остановят без всякого объяснения, – возразил Блюхер. Он показал запасную железнодорожную ветку до станции, откуда военный связной мог пройти к узлу вместе с прокурором. Тухачевский предложил взять переносную радиостанцию из испытательной группы, работавшей на манёвре.

Мы отправили не тайную охоту за виновными, а связную группу с двумя задачами: найти местного прокурора и дать командирам прямой ответ, действует ли отмена старого кода. Людей из состава Егорова повёл офицер, знавший дежурного на узле. Радист Тухачевского взял запасные лампы и батареи. На станции их должен был встретить человек Блюхера, проверивший, что поезд туда действительно идёт.

– Когда выйдут? – спросил Будённый. Поскрёбышев получил ответ от дежурного: место в служебном вагоне освободили, группа уже садится. Будённый хотел отправить Голубева со своего участка навстречу связным. Я оставил его в части с подвижным отрядом: если окружной узел задерживает людей, помощь понадобится у самой части, а не на дороге к штабу.

Егоров потребовал назвать старшего группы вслух. Я назвал и попросил каждого маршала записать у своего дежурного, по какому каналу тот выйдет на связь. Они не могли командовать одним радистом все сразу. Егоров отвечает за людей, Тухачевский – за сигнал, Блюхер – за путь, Будённый держит резерв, Ворошилов не даёт снять ремонтников, пока помощь в дороге.

Маршалы разошлись к своим аппаратам, не покидая здания. Я остался у карты с Крыловым. Через военную прокуратуру он получил подтверждение из ещё одного гарнизона: двух командиров, вызванных по прежнему знаку, показали прокурору и отпустили. Их собственный начальник забрал пропуска у Особого отдела и отдал лично. Список перестал решать за него, кто завтра выйдет к людям.

Один из освобождённых не мог найти ремень с полевой сумкой: при задержании вещи унесли в соседнюю комнату. Начальник части сам пошёл туда с прокурором и вынес сумку, не разрешив заново осматривать её на столе Особого отдела. Офицер застегнул ремень и вернулся в штаб, где его ждали ещё с прошлого вечера.

Связная группа передала первое сообщение со станции. Вагон дошёл, местный прокурор найден, но на окружном узле дежурил другой человек. Он не назвал причину смены и просил дождаться начальника. Егоров приказал старшему группы предъявить общий лист прямо командующему округом, не оставляя его в руках дежурного. Радист подтвердил, что слышит передачу через резервный аппарат.

Потом пришёл короткий ответ. Прокурор вошёл в окружной штаб; командующего там не оказалось. В комнате Особого отдела горел свет, но к аппарату не подходили. Старший группы собирался идти туда при двух свидетелях. Я велел не разделяться: если узел пропал по чьему-то приказу, одиночного связиста задержат прежде, чем он успеет назвать фамилию.

Радист вышел на связь снова. Сначала назвал место, где стояла их машина. Затем сказал, что нашёл запись о вызове командира подвижного отряда: его увели раньше, чем прокурор добрался до штаба. Будённый подошёл к аппарату. Радист успел произнести: – Особый отдел держит Голубе… Связь оборвалась на фамилии.