Текст книги "Сталин. Армия перед расстрелом. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 37 страниц)

Глава 2. Я сам поеду

Гай приехал сам. В кабинет вошёл с папкой под мышкой и остановился у двери.

Я не предложил ему сесть. На столе между нами лежал серый лист, который Особый отдел уже успел назвать ошибочно направленным. Ошибка имела номер, заголовок будущего дела и пустое место для фамилии руководителя.

– Объясняйте.

Гай посмотрел на опечатанный пакет.

– Товарищ Сталин, при регистрации перепутали два материала. Лист относится к предварительной разработке по другому вопросу.

– По какому?

Он раскрыл папку, но не приблизился к столу.

– Проверка утечки закрытых расчётов. Фамилий пока нет.

– И группы технического курса нет?

– В окончательном виде нет.

– А в неокончательном?

Гай переложил верхний лист. Указательный палец задержался на скрепке.

– Особый отдел обязан учитывать возможные связи между людьми, получающими новые средства вооружения.

– Я спросил о группе.

– Рабочее обозначение.

– Кто придумал?

– Установим.

Я позвонил Поскрёбышеву. Он вошёл с блокнотом.

– Запишите. Особому отделу к вечеру представить фамилию человека, открывшего разработку, основание, дату и все номера, выпущенные до этого листа.

Гай поднял голову.

– Товарищ Сталин, часть материалов может содержать агентурные сведения.

– Агентуру оставьте себе. Мне принесёте, кто разрешил печатать дело без события и обвиняемого.

– Будет исполнено.

– Лист останется у военного прокурора.

Он закрыл папку.

– Разрешите идти?

– Идите.

У двери Гай задержался на полшага. Поскрёбышев уже открыл перед ним створку. Гай вышел.

Я подождал, пока дверь закроется.

– За ним кто приехал?

– Машина Особого отдела и ещё одна без обозначений.

– Вторая откуда?

– Проверяют.

– Пусть проверяют быстрее. И вызовите Ворошилова.

Климент Ефремович появился после обеда. Вошёл один, шинель оставил в приёмной. Прежде чем сесть, дождался моего жеста. На коленях у него лежал список техники, которую Наркомат обороны собирался показать комиссии.

– Полигон подготовят через неделю, – сказал он. – Раньше смысла нет. Нужно собрать машины, специалистов, горючее.

– Откуда будут собирать?

– Из частей и с заводов.

– Тогда через неделю мы увидим лучшие машины Союза в одном месте.

Ворошилов провёл ладонью по краю списка.

– Показательная проверка иначе не делается.

– Мне показательная не нужна.

– Какая нужна?

– Та, после которой станет понятно, что заведётся по тревоге.

Он откинулся на спинку стула, но ответил не сразу.

– Разрешите возразить, товарищ Сталин.

– Возражайте.

– Если приехать без подготовки, проверим не технику, а дежурного по парку. Он не успеет поднять механиков, со склада не выдадут масло, водители будут в бане или наряде. Получится шум, а не испытание.

– На войне дежурного предупредят за неделю?

– На войне часть поднимут по тревоге. Это тоже порядок, а не ваш приезд из-за ворот.

– Значит, объявим учебную тревогу.

Ворошилов посмотрел на список.

– Когда?

– Сегодня.

Его большой палец продавил бумагу возле фамилии начальника управления снабжения.

– До полигона больше часа. Охрана не проверила маршрут. Командование не на месте.

– Поэтому поеду я.

– Без охраны вы не поедете.

– Охрану готовьте. Полигону передать только одно: комиссия выехала. Состав комиссии не называть. Тухачевского вызовите сюда.

– На полигон его брать нельзя.

– Почему?

– Он составлял вопросы. Любая неисправность станет доказательством его правоты, любое исправное шасси – его личной победой. Командиры будут смотреть не на машину.

– Они и без него смотрят не туда.

Ворошилов выпрямился.

– Решение принято?

– Да.

– Тогда прошу разрешения руководить проверкой от Наркомата.

– Руководите. Тухачевский отвечает за вопросы, вы – за порядок. Я буду спрашивать.

– Понял.

Он встал и собрал список. У порога я остановил его.

– Лучшие машины из соседней части не подменять.

Ворошилов повернул голову.

– Я услышал.

– Мне нужно, чтобы вы исполнили.

– Исполню, товарищ Сталин.

Через полчаса Кремль уже гудел тише обычного. Когда куда-то собирался Сталин, люди не бегали по коридорам. Они исчезали из них. Телефоны звонили за закрытыми дверями. Поскрёбышев приносил записки без подписей: маршрут проверен до моста; запасная машина готова; на станции выставлен пост; начальник полигона найден в штабе округа.

Тухачевский вошёл в гимнастёрке, поверх которой успел накинуть шинель. Снег на воротнике растаял тёмными пятнами. Он остановился у стола.

– Ворошилов сообщил о выезде, товарищ Сталин.

– Вопросы привезли?

– Они не готовы в окончательном виде.

– Берите неокончательные.

– Разрешите уточнить задачу.

– Поднять штатную технику, запустить, вывести из парка, развернуть связь. Ничего не заменять до записи отказа.

– Какой корпус?

– Узнаете в машине.

Его взгляд на мгновение ушёл к красной папке Поскрёбышева. Потом вернулся.

– Состав специалистов?

– Два человека от вас. Фамилии с работой под каждой.

Тухачевский достал блокнот, написал две фамилии и рядом должности.

– Первый по двигателям. Второй по радиосвязи.

– Они знали о проверке?

– О будущей знали. О сегодняшней нет.

– Вызовите. Поедут в другой машине.

– Есть.

Он убрал блокнот.

– Что ещё?

– Ничего.

Тухачевский не двинулся.

– Разрешите идти готовиться?

– Идите.

Когда дверь закрылась, Поскрёбышев положил передо мной схему маршрута. Две дороги перечеркнули красным. Третья шла через железнодорожный переезд.

– Почему не первая?

– Ремонт моста.

– Кто сообщил?

– Дорожный отдел.

– Когда начался ремонт?

– Утром.

Я посмотрел на него.

Поскрёбышев уже потянулся к телефону.

– Проверю лично через округ.

После вчерашнего листа слово «утром» перестало быть временем. Оно стало удобным местом, куда можно спрятать любое решение.

Мы выехали по четвёртой дороге.

В машине пахло кожей, холодным металлом и табаком, которого я не курил, хотя пальцы искали папиросу при каждом торможении. За стеклом Москва быстро стала низкой. Потом потянулись бараки, склады, чёрные заборы. На перекрёстках милиционеры отворачивали грузовики ещё до появления первой машины охраны.

Ворошилов сидел напротив. Рядом с ним лежала папка с ведомостями корпуса. Он читал без очков, поднося страницы ближе к окну.

– По списку исправно семьдесят два тягача, – сказал он. – В парке должно быть шестьдесят восемь. Четыре в мастерских.

– Должно быть или есть?

– Сейчас узнаем.

– Кто подписал исправность?

Он назвал начальника технической части.

– Давно служит?

– С Гражданской. Машины знает хуже лошадей, но людей держит.

– Тогда почему подписывает машины?

– Потому что должность одна, а новых специалистов на каждую часть страна пока не родила.

Тухачевский ехал в следующей машине. Я видел его лицо в боковом зеркале, когда колонна замедлялась. Он говорил со специалистом и показывал пальцем на лист. Даже в машине сидел прямо.

– Вы его сохраните? – спросил Ворошилов.

– От чего?

– Не знаю. Поэтому и спрашиваю.

– Пока он работает.

Ворошилов перевернул страницу.

– Он всегда работает. Вопрос – на кого.

– Сегодня на вас.

– Это я уже понял.

Он больше не продолжал.

У ворот полигона нас ждали. Начальник построил командиров так быстро, что двое не успели застегнуть шинели на одинаковые пуговицы. Позади них вытянулась шеренга красноармейцев. Один держал знамя, хотя никакого парада не объявляли.

Я вышел из машины.

– Знамя убрать. Людей вернуть на места.

Начальник полигона повернулся к адъютанту.

– Выполнять.

– Тревогу уже объявили?

– Так точно, товарищ Сталин. Пять минут назад.

– Кто предупредил о приезде?

Он посмотрел на Ворошилова. Климент Ефремович даже не изменил положения рук.

– Дежурный округа сообщил о комиссии.

– О Сталине кто сообщил?

– Не могу знать.

– Узнаете после проверки. Сейчас ведите в парк.

Снег у ворот расчистили до земли. За штабом он лежал нетронутым. Чем ближе мы подходили к парку, тем меньше становилось порядка. Красноармейцы тянули шланг от бочки. Механик бежал с ведром, расплёскивая тёмную жидкость на сапоги. Из раскрытых ворот валил сизый дым.

Первый двигатель схватил сразу. Машина дёрнулась, выплюнула облако и заглохла.

– Ещё раз! – крикнул командир парка.

Водитель включил стартер. Внутри что-то ударило, потом пошёл ровный скрежет.

Тухачевский подошёл ближе, но под гусеницу не полез.

– Масло проверяли?

– Ночью залили зимнее, товарищ заместитель наркома.

– Кто заливал?

Механик поднялся из-за борта. На щеке у него была полоса мазута.

– Я заливал.

– Марка?

Он назвал.

Специалист Тухачевского присел у ведра, провёл пальцем по стенке и понюхал.

– Это не то масло.

Начальник технической части шагнул вперёд.

– На складе другого не выдали.

– В ведомости выдали, – сказал Ворошилов.

– По ведомости – да.

– А в двигатель что налили?

Начальник посмотрел на механика.

Тот сплюнул в снег, заметил меня и замер.

– Говорите, – сказал я.

– Густое, товарищ Сталин. Как мёд, мать его. Его греть надо, а нам сказали лить.

Начальник технической части побелел сильнее снега возле сапог.

– Выражения выбирайте.

– Пусть выбирает масло, – сказал я. – Вы своё уже выбрали.

Ворошилов подозвал начальника снабжения корпуса. Тот подошёл с папкой, прижал её к груди и доложил, что зимняя смазка отпущена полностью.

– Где накладные?

– В штабе.

– Принести.

– Есть.

Он не ушёл. Повернулся к писарю и повторил приказ. Писарь побежал.

– Вы сами принесёте, – сказал Ворошилов.

Начальник снабжения перехватил папку другой рукой.

– Я должен присутствовать при выдаче горючего.

– Уже присутствовали. Теперь покажете, под чем расписались.

Тот ушёл быстрым шагом, не переходя на бег.

Вторая машина завелась. Водитель вывел её из ряда, повернул к воротам. На повороте внутри корпуса раздался треск. Левая гусеница остановилась, правая протащила машину боком. Тягач встал поперёк выезда.

Из-под днища посыпались металлические осколки.

– Передача, – сказал специалист.

Командир парка выругался вполголоса.

– Глуши! Глуши, твою мать!

Водитель уже заглушил. Двое полезли под машину. Один сразу выкатился обратно.

– Корпус лопнул.

– Старый? – спросил Тухачевский.

– Меняли осенью.

– Заводская партия?

Начальник технической части назвал номер.

Тухачевский открыл блокнот. Ворошилов заглянул через плечо.

– Этот номер у вас в расчётах?

– Был. После ремонта партия прошла повторную приёмку.

– Кем?

Тухачевский перелистнул страницу.

– Инженер Сомов. Главный по приёмке тяговых деталей.

Заводской представитель, до этого стоявший за спинами военных, снял шапку.

– Сомов эту партию не подписывал.

– Здесь его фамилия, – сказал Тухачевский.

– Подпись мог поставить заместитель.

– Мог или поставил?

– Нужно смотреть заводской экземпляр.

Тухачевский повернулся ко мне.

– Разрешите остановить выход машин этой партии.

Ворошилов поднял ладонь.

– Разрешите возразить. Если сейчас встанет вся партия, корпус останется без тягачей. Сначала определить, одна это деталь или вся серия.

– Следующая машина может развалиться на марше, – сказал Тухачевский.

– Поэтому проверим здесь.

– Корпус не проверочная мастерская.

– А война не ваш опытный полк.

Они замолчали, когда я посмотрел на них.

– Сколько машин с этой партией?

Начальник технической части назвал одиннадцать.

– Все вывести отдельно. До осмотра не пускать в колонну. Остальные продолжить запуск.

– Есть, – ответил Ворошилов.

Тухачевский задержался на секунду.

– Есть, товарищ Сталин.

Парк ожил снова. Машины заводились одна за другой. Третья вышла. Четвёртая осталась из-за аккумулятора. Пятую расталкивали двумя тягачами. Из семи радиостанций голос подала одна. Вторая принимала, но не передавала. На третьей нашли сгоревший предохранитель, который по журналу заменили вчера.

Я не понимал устройства радиостанции. Зато понимал журнал. В нём стояла подпись, время и слово «исправно».

– Кто подписал?

Начальник связи назвал лейтенанта.

– Где он?

– В командировке.

– Когда уехал?

– Вчера.

– После подписи?

Начальник связи открыл рот, посмотрел на журнал.

– Подпись поставлена сегодня утром.

– Значит, вернулся?

– Нет, товарищ Сталин.

Поскрёбышев записал фамилию и поставил точку. Начальник связи продолжал смотреть на карандаш. Потом опустил глаза.

Тухачевский присел у ящика с предохранителями. На крышке стояло заводское клеймо.

– Та же поставка, – сказал его специалист.

Ворошилов взял один предохранитель, разломил пальцами картонную обёртку.

– Завод делает детали для тягачей и связи?

– Разные цеха, общий отдел военной приёмки, – ответил представитель.

– Начальник?

– Инженер Сомов отвечает за тяговую группу. По связи другой.

– Где Сомов?

Представитель снова снял шапку, хотя уже держал её в руке.

– Сегодня не прибыл.

– Почему?

– Болен.

– Чем?

– Не могу знать.

– Утром вы сказали начальнику полигона, что его задержали, – произнёс Поскрёбышев.

Заводской представитель повернулся к нему всем корпусом.

– Мне так передали из отдела кадров.

– Кто задержал? – спросил я.

– Милиция. Или Особый отдел. За антисоветские разговоры и возможное вредительство.

Ворошилов протянул руку.

– Телефон на полигоне есть?

– В штабе, товарищ нарком.

– Связаться с заводом. Сомова привести сюда с заводским экземпляром приёмки.

Представитель посмотрел на меня.

– Выполняйте, – сказал я.

Он ушёл вместе с адъютантом.

Начальника снабжения привели из штаба с двумя папками. На его сапогах не было снега. Он прошёл из одного тёплого помещения в другое, но дышал ртом. Воротник расстегнул только со второй попытки.

– Накладные, товарищ нарком.

Ворошилов не взял.

– Товарищу Сталину докладывайте.

Начальник снабжения повернулся ко мне. Папки сразу опустились ниже.

– Зимняя смазка получена в полном объёме. Выдача произведена согласно заявкам частей.

– В машине летняя.

– Могли перепутать при заливке.

– Один механик перепутал все машины?

– Не могу утверждать.

– Тогда не утверждайте. Показывайте склад.

Он посмотрел на Ворошилова. Тот уже застёгивал шинель.

– Ведите, – сказал нарком.

Склад стоял за парком, у железнодорожной ветки. Перед воротами снег утоптали до чёрной корки. Замок оказался новым, а дверь вокруг него – старой, с тремя слоями краски. Кладовщик принёс связку ключей и дважды выбрал не тот.

– Руки замёрзли, – сказал он.

– Перчатки у вас в кармане, – заметил Поскрёбышев.

Кладовщик сунул руку в другой карман. Пальцы задержались внутри.

На складе пахло керосином, древесиной и прогорклым жиром. Бочки стояли рядами. На ближних мелом написали марки и даты. Дальние были без надписей.

Специалист Тухачевского попросил открыть одну из тех, что по ведомости содержала зимнюю смазку. Кладовщик подставил ключ, сорвал пломбу. Под крышкой лежала густая тёмная масса.

– Летняя, – сказал специалист.

– По документам зимняя, – ответил начальник снабжения.

– Мы уже поняли, что документы у вас служат отдельно, – сказал Ворошилов.

Открыли вторую. То же самое.

Третья бочка оказалась пустой. На дне блестел тонкий слой масла, стенки пахли свежим керосином.

– Куда делось? – спросил я.

Кладовщик провёл большим пальцем по связке ключей.

– Выдано в парк.

– В парке его нет.

– Значит, ещё не залили.

– Где хранится выданное?

– У механиков.

Механика привели от первой машины. Он вошёл без шапки, вытирая ладони паклей.

– Получали такую бочку?

Он наклонился к номеру.

– Эту не получал.

Кладовщик повернулся к нему.

– Расписка твоя.

– Расписка моя. Номер не этот.

– Там этот.

– Там ты карандашом дописал, гад.

Начальник снабжения дёрнул подбородком.

– При товарище Сталине на складе разговариваете.

Механик снял с головы несуществующую шапку, сжал паклю в кулаке.

– Виноват.

– Не за слово отвечайте. За бочку, – сказал я.

Он посмотрел на накладную, которую держал Поскрёбышев.

– Мне дали шестнадцатую. На ней мелом номер был. Пломба старая, проволока новая. Я сказал кладовщику: масло не то. Он ответил, какое дали, такое и жри.

– Врёт, – сказал кладовщик.

– Тогда оба напишете. Отдельно.

Поскрёбышев забрал накладную. Под карандашной припиской проступал другой номер. Бумагу тёрли ластиком так сильно, что она стала тоньше.

Тухачевский стоял у открытой бочки и смотрел не на масло, а на начальника снабжения.

– Разрешите отстранить его сейчас.

Ворошилов ответил раньше меня:

– Отстранить можно. Кто откроет остальные склады к ночи?

– Заместитель.

– Он принимает горючее на станции.

– Вернуть.

– И оставить состав без приёмки?

Тухачевский повернулся ко мне.

– Пока этот человек остаётся при печати, он перепишет остатки.

– Печать забрать, ключи передать военному прокурору, начальника оставить здесь под охраной до прибытия заместителя, – сказал я. – Склад пересчитать ночью. Ни одной бочки не двигать без двух подписей.

Ворошилов кивнул.

– Исполним.

Тухачевский тоже ответил:

– Есть.

Начальник снабжения открыл рот.

– Товарищ Сталин, разрешите объяснить. Бочки могли заменить ещё на станции.

– Назовёте станцию в объяснении.

– У меня семья.

– У кладовщика тоже.

Кладовщик перестал перебирать ключи.

– Я не про наказание, товарищ Сталин. Если меня оставят здесь на ночь, дома не знают.

– Позвоните при прокуроре. Скажете, что работаете.

Он кивнул так быстро, что подбородок коснулся воротника.

На выходе из склада Тухачевский догнал Ворошилова, но не встал рядом, пока тот не обернулся.

– Товарищ нарком, прошу включить пересчёт снабжения в решение комиссии.

– Включим.

– С фамилиями подписавших.

– С должностями и фамилиями. Но политических выводов там не будет.

– Я их не предлагал.

– Сегодня не предлагали.

Тухачевский выдержал паузу.

– Понял.

Ворошилов пошёл дальше. Тухачевский остался у дверей склада, пока я не поравнялся с ним.

– Вы знали о подмене масла? – спросил я.

– Знал, что снабжение врёт по остаткам. Конкретную бочку не знал.

– В расчётах это было?

– Общей строкой.

– Общие строки никого не лишают печати.

– Поэтому я и просил проверку.

– Вы просили полномочия.

– Без них проверка кончается объяснением кладовщика.

Последнюю фразу он произнёс, когда Ворошилов отошёл достаточно далеко.

– Сегодня полномочия у вас были, – сказал я. – Что получили?

Тухачевский посмотрел на парк, где два тягача толкали третий.

– Двадцать девять машин. И склад, который воевал с ними успешнее условного противника.

– Так и напишете.

– Напишу, товарищ Сталин.

Проверка продолжалась ещё два часа. Из шестидесяти восьми машин в парке запустили сорок одну. Самостоятельно вышли тридцать четыре. До условного рубежа добрались двадцать девять. Связь с колонной потеряли за первым леском.

Цифры были хуже доклада Тухачевского. После третьего отказа командиры перестали подходить к машинам и сразу звали писаря. На каждый отказ находилась бумага, подтверждавшая исправность. После каждой бумаги находился человек, которого не было на месте.

К сумеркам заводской представитель вернулся один. На воротнике у него налип снег.

– Сомова доставить не смогли, товарищ Сталин.

– Почему?

– На заводе его нет. Дома тоже.

– Где содержится?

– Не установили.

Ворошилов закрыл журнал.

– Вы же сказали, задержан.

– В отделе кадров есть отметка: выбыл по требованию органов.

– Каких?

– Не указано.

Поскрёбышев принёс трубку полевого телефона. Военный прокурор говорил из Москвы. Я слушал, глядя на сломанный тягач. Под машиной уже разложили детали. На одной половине корпуса блестел свежий металл.

– В центральной картотеке НКВД Сомова нет, – доложил прокурор. – В московской милиции задержание не зарегистрировано. Особый отдел Наркомата обороны получение отрицает.

– Пропал сегодня?

– Трое суток назад. С заводской проходной выведен участковым Петровым. Основание – бытовой донос соседки. В журнале отделения записано, что после беседы отпущен домой.

– Дома был?

– Жена утверждает, что не возвращался. Комнату опечатали вчера.

– Кем?

– На печати номер районного жилищного отдела.

Я посмотрел на заводского представителя. Тот держал шапку у живота обеими руками.

– Петрова найти. Журнал отделения, первичный донос и печать изъять. Сомова искать через прокуратуру и мою охрану. НКВД дать запрос, но маршрут поиска не передавать.

– Есть.

– Семью не трогать. Печать снять.

Прокурор помолчал.

– Комната уже распределена другому жильцу.

– Отменить.

– Нужна бумага района.

– Получите.

Я вернул трубку Поскрёбышеву.

Тухачевский стоял у тягача. Он не слышал весь разговор, но услышал фамилию.

– Сомов принимал детали?

– По документам – да.

– А если его убрали до подписи?

– Тогда кто-то очень вовремя нашёл вредителя.

Ворошилов подошёл ближе.

– Разрешите оставить заводскую партию до утра под охраной. Без ареста людей.

– Оставляйте. Начальника снабжения от исполнения отстранить. Заместителя представить мне к утру.

– Есть.

– Тухачевский.

Он повернулся.

– Расчёты проверки перепишите по факту. Без выводов о заговоре.

– Будет сделано.

– И никаких списков людей, которые сегодня задавали вопросы.

Тухачевский посмотрел на Зубова у ворот. Тот приехал позже, но уже успел открыть блокнот.

– Я списков не составляю, товарищ Сталин.

– Поэтому говорю не только вам.

Зубов закрыл блокнот.

На обратной дороге Ворошилов молчал. В темноте его лицо появлялось только возле редких фонарей. Папку с итогами он держал на коленях обеими руками.

– Двадцать девять машин, – сказал он наконец.

– Из шестидесяти восьми.

– Завтра будет больше.

– Потому что предупредили?

– Потому что теперь знают, за что отвечать.

– А до моего приезда не знали?

Он провёл пальцем по застёжке.

– Знали. Не верили, что спросят в один день со всех.

Я отвернулся к окну.

На полигон я приехал искать неисправные машины. Нашёл исправные ведомости, человека без тюрьмы и комнату, которую освободили раньше, чем хозяина признали виновным.

В Кремле Поскрёбышев встретил нас у машины.

– Петров найден.

– Где?

– В своём отделении. Говорит, Сомова отпустил.

– Журнал?

– Страница переписана. Первичного доноса нет.

– Кто переписал?

– Подпись начальника отделения.

Я поднялся по ступеням. Поскрёбышев шёл рядом.

– А Сомов?

– Официально его нигде нет.

За моей спиной Ворошилов остановился. Потом всё-таки вошёл следом.