Текст книги "Сталин. Армия перед расстрелом. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 37 страниц)

Глава 11. Дальний Восток. Приманка

К концу сентября список опытной группы перепечатали третий раз. В первом варианте стояло двадцать три фамилии, во втором – двадцать две. В последнем между начальником штаба и командиром ремонтного батальона оставили пустую строку. Там должен был стоять Зотов. Я велел строку не убирать.

После внутренней тюрьмы я перестал верить в защиту, построенную на запрете. Запрет на задержания лежал на столе, когда Зотов уже подписывал показания. Отмена дошла до семи групп, но не успела в одну камеру. Если я снова просто запрещу Ягоде трогать Тухачевского, следующая дверь может оказаться закрытой тем же обломком ключа.

В зале Наркомата обороны на длинном столе развернули карту Дальнего Востока. Ворошилов ждал у края карты, Тухачевский стоял возле окна с папкой под мышкой, Ягода сел дальше остальных. Я пришёл не обсуждать командировку. Решение об отправке уже было принято. Мне требовалось понять, кто попробует ею воспользоваться.

Я указал на список и предложил Ворошилову начать не со штатов, а с того, что реально можно собрать на месте. По бумагам три соединения давали приличную механизированную группу, по факту не хватало ремонтников, радиостанций, запасных гусениц и водителей. Я попросил назвать цифры, которые нельзя исправить приказом из Москвы.

– Если снять исправные машины со всех частей, мы покажем вам прекрасный полк и оставим округ без техники, – сказал Ворошилов, придвигая расчёт. – Я такую проверку подпишу только вместе с ведомостью, откуда каждую машину забрали. Мне второй парад на бумаге не нужен.

Тухачевский предложил брать не лучшие машины, а по одной роте из каждого соединения вместе с их ремонтниками. Машины должны были пройти марш, стрельбу и переправу без права замены перед этапом. На каждую поломку ложилась фамилия того, кто принял технику, обслуживал её и разрешил выпуск.

– Тогда возьмём обычные роты и запретим округу подменять машины, – сказал Тухачевский. – Если половина встанет, это и будет результат. Мне не нужна колонна, которая умеет ехать только в день приезда комиссии. Ворошилов посмотрел на него поверх расчёта, но спорить с этим не стал.

– На Дальнем Востоке завод к танку не вызовешь, товарищ Сталин, – сказал Тухачевский, когда я спросил, зачем повторять московские испытания. – Если часть умеет воевать только пока рядом сидит представитель завода, это надо узнать сейчас. Мне нужен не лучший полк округа. Мне нужен обычный полк без права спрятать свою обычную грязь.

Ворошилов постучал карандашом по нормам снабжения и отказался обещать второй марш до прибытия цистерн и запасных частей. – Вы опять хотите сначала поставить задачу, а потом требовать, чтобы снабжение успело за замыслом. На Дальнем Востоке цистерна от вашего приказа быстрее не поедет, – сказал он.

Тухачевский попросил не дополнительные нормы, а право менять последовательность этапов. Я оставил ему именно это: остановить учение из-за фактической нехватки он мог сам, выбивать горючее через голову Ворошилова – нет. Спор закончился не победой одного из них, а границей, за которую оба отвечали лично.

Военная часть разговора заняла меньше часа. В прежние месяцы я бы ещё полдня разбирал, кто кому посылает копию акта и через чью канцелярию идёт запрос. После Зотова бумага перестала казаться мне стеной. Бумага была только меткой. Настоящая граница начиналась там, где человек получал возможность открыть дверь, сменить караул или посадить кого-то в машину.

Когда дошли до состава группы, Тухачевский вынул отдельный лист и положил его передо мной. Палец остановился на пустой строке Зотова. Он спросил, кто займёт место командира танкового полка, и не стал добавлять ни слова о том, почему место освободилось. Ягода поднял голову от блокнота раньше, чем Ворошилов успел ответить.

Нарком внутренних дел предложил комбрига Бурова, знакомого с материалами проверки. Характеристика выглядела прилично: управление боевой подготовки, хорошие отзывы, штабной опыт. – Человек уже знает, какие связи проверялись, и не позволит повторить прежние ошибки, – сказал Ягода, положив второй лист поверх первого.

На второй странице находилось то, ради чего фамилия вообще появилась на столе. Буров присутствовал при одном из допросов и предлагал Зотову признать разговоры о военной группе как служебное нарушение. Я не стал пересказывать страницу вслух. Тухачевскому хватило нескольких строк, чтобы вернуть характеристику обратно.

– Этого человека в составе не будет, товарищ Сталин, – сказал Тухачевский. Он не потребовал ареста Бурова и не назвал его преступником. Я спросил, на каком результате основан отказ. Михаил Николаевич ответил, что двое его людей вышли из камер, третий не вышел, а Буров всем троим предлагал одну и ту же дорогу наружу.

Ягода напомнил, что Буров не следователь и его действия ещё проверяются. – Если мы начнём снимать людей за участие в проверке до решения прокуратуры, завтра никто не согласится работать по военным материалам, – сказал он. Формально возражение было сильным именно потому, что не касалось того, что произошло с Зотовым.

Я закрыл характеристику и вернул её Ягоде. – Буров остаётся на своей должности. В поезд не едет. Мне не требуется признать его преступником, чтобы не отдавать ему танковый полк, – сказал я. Ягода кивнул и больше фамилию не защищал. Он уже готовил следующую кандидатуру.

Вторым Ягода назвал полковника Сафонова. Тот служил в железнодорожной охране, затем перешёл во внутренние войска и сопровождал секретные перевозки. Для танкового полка биография была странной, для специального состава – почти идеальной. Я не спросил, зачем он нужен среди танкистов. Я попросил Ягоду объяснить порядок охраны поезда.

Генрих Григорьевич развернул лист. – Одну группу посадим в Москве, вторую оставим на запасном маршруте. Станции заранее получат номера вагонов и время прохождения. Сафонов сможет принимать местных сотрудников и менять караул без остановки общего движения, – доложил он. Именно эта часть предложения интересовала меня больше фамилии Сафонова.

Я дал Ягоде договорить до конца. Тухачевский смотрел на карту, Ворошилов – на меня. Ещё весной я бы начал отнимать у НКВД каждую функцию по одной. Теперь мне впервые понадобилось, чтобы Ягода получил именно тот кусок информации, который считал своим. Если перекрыть все его каналы сегодня, я узнаю только то, что он умеет ждать.

– Сафонов танковым полком командовать не будет, – сказал я и передвинул характеристику к Ягоде. – Северный вариант маршрута готовьте вы. Охрану, закрытие перронов, резерв на узловых станциях. Ответственным за московскую группу назначите сами, фамилию представите военному прокурору до отправления.

Ягода уточнил, считать ли северный путь основным. Я подтвердил и попросил не размножать маршрут дальше Транспортного отдела и начальников двух подготовленных групп. Это было первое, что я отдал ему специально. В блокноте Генриха Григорьевича появилась короткая запись, а я впервые за весь разговор почувствовал, что не защищаюсь от его следующего хода. Я назначаю ему место для хода.

На пустое место Зотова Ворошилов предложил полковника Корнеева из Белорусского округа. Тот не служил с Тухачевским, спорил с управлением механизации из-за норм ремонта и не проходил по материалам Особого отдела. – Берите человека, который спорил с вами по делу, а не человека Ягоды, – сказал я Тухачевскому и утвердил кандидатуру.

– Что именно я получаю на месте? – спросил Тухачевский, записав фамилию Корнеева. Я дал ему право останавливать приёмку техники, требовать повторного испытания, временно отстранять командира до трёх суток и напрямую запрашивать копии заводских актов. Каждый запрос одновременно уходил Ворошилову и военному прокурору.

Особый отдел получал только сведения о нарушениях режима и доступе к секретным материалам. Ягода попросил включить его людей в число получателей всех технических актов. – Нет. У вас будет то, что относится к безопасности, – ответил я. Отказал в одном и тут же оставил ему больше в другом: северный маршрут и подготовку московской охраны.

– Кто будет проверять меня? – спросил Тухачевский. Я назвал комбрига Горина из Инспекции РККА: тот не входил в управление группы, не мог отдавать ей приказы и посылал одинаковые доклады мне и Ворошилову. Михаил Николаевич потребовал только одного – не давать Горину материалы Зотова до конца дальневосточной проверки. Я согласился.

На этом совещание можно было заканчивать. Ягода собрал листы в портфель, Тухачевский оставил у себя приказ с полномочиями, Ворошилов свернул расчёт снабжения. Перед тем как отпустить их, я указал на пустую строку списка. Зотова не вычёркивать. Напротив фамилии поставить одно слово – «выбыл». Причину в рабочий список не вносить до заключения прокурора.

Тухачевский повторил распоряжение вслух и забрал лист. Ягода ничего не записал. Ворошилов задержался у двери, когда остальные вышли, но я жестом оставил и его. Через минуту Поскрёбышев привёл военного прокурора. Дверь закрыли, наружный телефон в кабинете отключили от линии и сняли трубку внутреннего аппарата.

Я развернул карту снова. – Северный маршрут через Ярославль и Киров только что получил Ягода. Второй, через Рязань, Куйбышев и Челябинск, утром уйдёт в железнодорожный аппарат как резервный, – сказал я. Ворошилов посмотрел на две линии и спросил, зачем держать в готовности два дорогих пути, если состав всё равно пойдёт по одному.

– Потому что по одному из них поедет не поезд, а информация, – ответил я. Прокурор перестал листать блокнот. Я показал на северную линию. – Здесь будет один номер охранного листа. На южной линии – другой порядок подтверждения. Кто попробует изменить движение, сам скажет, какую бумагу видел.

– А если наружу уйдут оба? – спросил Ворошилов. Я перевёл палец между линиями и остановил его на Казани. Третий путь шёл дальше к Свердловску и соединялся с восточной магистралью уже за теми узлами, где готовили первые две группы охраны. Этот маршрут не собирались печатать в общем пакете вообще.

Военный прокурор напомнил, что машинисту и дороге всё равно понадобится маршрутный лист. – Получат, когда уже поздно будет разносить его по кабинетам, – ответил я. Начальник дороги должен был открыть пакет за час до отправления, машинист – после выхода с закрытого перрона. До этого состав шёл в документах как ведомственная перевозка без фамилии Тухачевского.

– Кто знает третий вариант до отправления? – спросил Поскрёбышев. Я назвал нас четверых и будущего начальника поезда. Тухачевскому маршрут не сообщать до посадки: его задача военная, не оперативная. Если третий путь всё-таки утечёт, искать придётся уже не среди людей Ягоды, а среди тех, кого для ловушки выбрал я сам.

На северный вариант я оставил номер сорок один. Он уже стоял на комплекте охранных листов, которые готовил транспортный аппарат НКВД. Отменять номер было поздно только в одном смысле: после отмены я получил бы чистую бумагу и никаких людей. Поэтому настоящий приказ о смене маршрута или караула должен был начинаться словами об отмене сорок первого номера.

– Если к поезду придут с номером сорок один, приказ принимают к сведению и ничего не меняют, – сказал я прокурору. – Удостоверение переписывают, фамилию прибывшего фиксируют, в штабной вагон не пускают. Если потребуют немедленного исполнения, состав продолжает движение до следующего военного поста.

Ворошилов нахмурился и спросил, не превращаю ли я Тухачевского в наживку без его согласия. Вопрос был неприятный именно потому, что ответ я уже знал. Да, превращаю. Не на полигоне и не под выстрелом, а на бумаге, но разница для человека, которого попробуют снять с поезда, невелика. Я не стал прикрывать решение заботой о безопасности.

– Я вывожу его из Москвы, где на него уже лежал готовый ордер, – сказал я. – И даю тем, кто хочет продолжить дело, ложный коридор. Если никто не придёт, Тухачевский доедет и выполнит задачу. Если придут, впервые будем знать не только фамилию задержанного, но и откуда он получил право открыть дверь.

Прокурор попросил письменное основание для отказа в смене охраны. – Оформите общий порядок специального состава: местный начальник не меняет караул без подтверждения прокурора и начальника поезда. Про сорок один в приказе ни слова, – сказал я. Номер должен был остаться не правом, а меткой доступа к старой бумаге.

Ворошилов медленно свернул карту. – Начальника охраны даёт не НКВД и не Тухачевский. Иначе вы проверите один аппарат людьми другого, которые потом скажут, что спасали своего начальника, – потребовал он. Я согласился: кандидатуру даст военный прокурор из комендатуры Наркомата обороны, а Ягода узнает фамилию после формирования северной группы.

Я оставил на столе только третью схему. После Зотова мне впервые было легче от того, что приказ не выглядел красивым. Красивые приказы слишком удобно исполнялись только на бумаге. Этот был неудобным: два ложных пути, один настоящий, старый номер, разные люди и заранее приготовленное недоверие даже к собственным исполнителям.

* * *

В районном жилищном отделе Мария Зотова просидела до обеда. На скамье возле неё лежал свёрток с гимнастёркой мужа, ремнём и часами. Часы вернули под расписку, ремень сначала внесли в опись как вещь без хозяйственной ценности. На обороте квитанции кто-то карандашом написал номер комнаты и зачеркнул его уже другой рукой.

Секретарь дважды вызывал Марию к столу. В первый раз потребовал справку из части, подтверждающую, что муж больше не занимает должность. Во второй положил перед ней заявление о добровольном переселении в комнату меньшего размера. Адрес был напечатан заранее, печать стояла, пустой оставалась только строка с фамилией.

– Подпишите сегодня, товарищ Зотова, тогда переселение проведут без комиссии, – сказал секретарь и подвинул перо вместе с промокательной бумагой. Мария спросила, на каком основании комнату считают свободной, если мужа ещё не похоронили. Секретарь открыл журнал и показал одну запись: ответственный квартиросъёмщик выбыл.

За тонкой перегородкой двое мужчин измеряли шкаф. Один работал в районном управлении, второй пришёл посмотреть комнату, которую ему обещали после освобождения площади. Его жена держала рулетку и записывала размеры на обороте продуктовой карточки. О смерти Зотова официального сообщения у отдела ещё не было, новый жилец уже знал ширину двери.

Мария положила остановившиеся часы на заявление и спросила, кто именно решил, что муж «выбыл». Секретарь повторил, что жилищный учёт не устанавливает причину выбытия. В одной клетке журнала помещалось всё: тюрьма, четыре листа показаний, носилки и комната, которую успели пообещать до заключения прокурора.

Дверь открылась после короткого стука. В отдел вошёл сотрудник Комиссии партийного контроля вместе с помощником военного прокурора. Секретарь поднялся. Помощник взял заявление, проверил печать и попросил показать номер решения о переселении. Решения не было. Тогда он указал за перегородку и спросил, почему будущий жилец уже измеряет мебель.

Сотрудник комиссии положил на стол карточку с моей резолюцией: право проживания семьи сохранить, предварительный учёт площади отменить, фамилии всех, кому сообщали об освобождении комнаты, представить отдельно. Секретарь прочёл текст стоя, открыл журнал и перечеркнул слово «выбыл» одной линией, оставив старую запись читаемой.

Мария не поблагодарила никого. Она разорвала заявление, обе половины убрала в свёрток с гимнастёркой и забрала часы. За перегородкой перестали мерить шкаф. Через час копия исправленного журнала лежала у военного прокурора, а список тех, кто успел получить сведения о комнате, отправился в Комиссию контроля.

Когда Поскрёбышев принёс мне этот список вечером, я посмотрел не на фамилию будущего жильца, а на время первой отметки. Комнату начали распределять ещё до того, как Зотова официально доставили во внутреннюю тюрьму. Значит, предварительный пакет жил не только в Особом отделе. Он уже кормил районный аппарат тем, что тот считал будущей добычей.

Я не стал открывать ещё одно расследование о квартире. Ежов получил только фамилии тех, кто передавал сведения между районным отделом и людьми Особого отдела, а копия ушла прокурору. Если эти фамилии всплывут возле железнодорожной охраны, у меня появится связь. Если нет, семья Зотова хотя бы не заплатит комнатой за признание, которое выбили из мёртвого человека.

* * *

Келлер получил московское сообщение после закрытия конторы станкоторговой фирмы. В обычном перечне платежей между стоимостью подшипников и расходами на хранение стояли две строки, которые не относились к товарам: массовые ордера остановлены; Тухачевского готовят к отправке на восток специальным составом.

Помощник предложил немедленно запросить маршрут. Келлер отказал. Любой интерес к поезду сейчас мог привести советскую проверку к источнику быстрее, чем сам поезд доедет до Урала. Он велел сохранить прежнее место связи и не давать московскому человеку новых заданий. Если источник имел доступ к маршруту, тот принесёт его без просьбы.

Через два дня пришла короткая добавка: основным считается северный путь, охрана готовится по листу номер сорок один. Келлер переписал только номер и сжёг бумагу вместе с торговой ведомостью. Он не знал, что именно эта подробность была оставлена в обороте специально. Для него она выглядела как ещё один кусок советской служебной рутины.

* * *

Специальный состав подали к закрытому перрону вечером. Между двумя пассажирскими вагонами стоял штабной, дальше шёл вагон связи и товарный с запасными частями. Паровоз уже был сцеплен, но маршрутный лист машинисту не выдавали. У каждого входа стоял человек военной комендатуры, а железнодорожники проходили к составу по отдельному списку.

Я приехал вместе с военным прокурором. Ворошилов ждал возле штабного вагона, Тухачевский проверял погрузку радиостанции и ящиков с картами. Корнеев пересчитывал людей по списку. Напротив фамилии Зотова теперь стояло слово «выбыл». Строку не сдвинули, номера ниже сохранили прежними.

Начальником охраны назначили капитана Климова из комендатуры Наркомата обороны. Он служил на бронепоездах и сопровождал правительственные грузы, но в железнодорожный аппарат НКВД не входил. Прокурор привёл его ко мне до посадки. На ремне у Климова висела кобура, в нагрудном кармане – два комплекта списков.

– Кто имеет право менять охрану в пути? – спросил я. Климов назвал меня, Ворошилова и военного прокурора и добавил, что письменный приказ проверит по связи. – Связь перехватят, бумагу украдут, а настоящий сотрудник может принести приказ, которого никто из нас не отдавал. Что будете проверять тогда? – спросил я.

Климов не стал обещать распознать подделку по лицу. – Тогда мне нужен признак, который нельзя получить вместе со старой бумагой, – ответил он. Это мне понравилось больше любой клятвы. Я указал на первый комплект охранных листов с номером сорок один, уже известным северной группе Ягоды и транспортному аппарату.

– Если человек назовёт сорок один, вы ответите, что распоряжение принято, перепишете удостоверение и оставите всё как есть, – сказал я. – Настоящий приказ сначала отменит этот номер. Если отмены нет, дверь штабного вагона не открывать, людей не менять, поезд без необходимости не останавливать.

Климов повторил порядок без блокнота. Военный прокурор добавил условие: при попытке пройти силой прибывших разоружить, но не начинать задержание, если они остаются на станции. Мне нужен был не труп с удостоверением. Мне требовалась фамилия, должность, место посадки и тот канал, который убедил человека, что сорок один открывает дверь.

– Северная группа НКВД уже заняла свои точки. Южный резерв железной дороги держит локомотив и два вагона охраны, – доложил Ворошилов. Обе стороны считали себя частью настоящей подготовки. Реальный третий путь по-прежнему существовал только на одной карте и в запечатанном пакете военного прокурора.

Тухачевский подошёл, когда Климов вернулся к караулу. Он получил полномочия, но маршрут ему всё ещё не сообщили. – Мне показали два варианта, товарищ Сталин. По какому из них едем? – спросил он, взглянув на северную и южную карты, лежавшие у Ворошилова на походном столике.

– Ни по одному, – ответил я и развернул третью карту. Линия шла через Казань дальше к Свердловску, после чего выходила на восточную магистраль. Тухачевский провёл пальцем по маршруту и первым спросил не о безопасности, а о том, успеет ли железная дорога подготовить проход специального состава без задержки на узлах.

– Начальник дороги получил пакет час назад, – сказал Ворошилов. Тухачевский посмотрел на меня и понял остальное быстрее, чем я ожидал: северный маршрут был нужен Ягоде, южный – железнодорожному аппарату, третий – поезду. – Кто из них противник? – спросил он. Я ответил, что пока никто, и именно поэтому варианты разошлись.

– Если придут по северному, вы будете считать это доказательством против Ягоды? – спросил он. Я покачал головой. Один маршрут докажет только доступ к северной бумаге. Фамилию виновного придётся получать дальше. После истории с Зотовым я больше не собирался превращать удобное направление в готовое обвинение.

– Тогда добавьте Климову право не останавливать состав ради проверки чужого приказа, если путь свободен, – попросил Тухачевский. Ему были нужны фамилии, но ещё больше нужно было доехать до войск. Климов уточнил предел: при прямой угрозе оружием решение принимает охрана, а не командующий группой. Я оставил именно так.

Я оставил именно так. Тухачевский отвечал за военную задачу, Климов – за жизнь людей в составе. Никто не получал полной власти над обоими вопросами. Эта конструкция была неудобной и потому полезной: чтобы захватить поезд одним ложным приказом, теперь требовалось одновременно обмануть людей, которые подчинялись разным начальникам.

Поскрёбышев принёс маршрутный лист в запечатанном конверте. Машинист расписался за получение на подножке паровоза и вскрыл пакет только после того, как дежурный по перрону дал сигнал на отправление. Ворошилов убрал со столика обе ложные карты. Северная оставалась в работе у людей Ягоды, южная – у железнодорожного резерва.

Перед посадкой Тухачевский прошёл вдоль строя. На месте Зотова никто не стоял. Корнеев дал команду сомкнуть ряд, люди сделали один шаг, но строка в списке осталась. Михаил Николаевич не произнёс речи и не оглянулся на меня. Поднялся в штабной вагон, проверил печать на пакете с полномочиями и закрыл дверь изнутри.

Климов выставил пост у вагона связи и ещё раз сверил список. Старый номер сорок один лежал у него в кармане вместе с приказом, которому больше не давал силы. Я специально не уничтожил эту бумагу. После Зотова мне нужен был не ещё один правильный документ. Мне нужен был человек, который однажды придёт к двери и сам покажет, откуда получил неправильный.

Состав тронулся по третьему маршруту. Северный вариант продолжал существовать, южный резерв ждал команды, которой не получит, а настоящий путь появился в движении только после выхода с закрытого перрона. Впервые за весь этот год я не ждал, где аппарат ударит следующим. Я оставил ему дверь, за которой уже стоял мой человек и знал число сорок один.