Текст книги "Сталин. Армия перед расстрелом. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 37 страниц)

Глава 29. Кинопросмотр

Сафонов прочитал надпись на полоске и попросил показать конверт. «Стул оставьте пустым до утра» я сказал полчаса назад в комнате, где стояли только мы двое. Теперь конверт вернулся через секретариат с этими словами у сгиба. – Вы их кому-то повторяли? – спросил я. – Нет. Пакет оставил у двери и вышел следом за вами. Сафонов указал место на столе. Полоску приклеили после этого.

– Меня отстранить? – спросил он. – Кто-то наверняка на это рассчитывает. Проверьте стену между комнатами и тех, кто включает служебную линию. Останьтесь при деле сами. Сафонов забрал схему этажа и велел дежурному не менять людей в коридоре до его возвращения.

Ни ломать стену при дневной смене, ни разбирать телефон, пока им пользуются, я не разрешил. Сегодняшний разговор ничего секретного не содержал. Следующий пока тоже не состоится.

Я вызвал Поскрёбышева. На вечер был назначен кинопросмотр: Молотов, Каганович, Ворошилов, дети. Светлане обещали пустить её на комедию ещё до истории с пластинкой. Я не собирался снова учить её тому, что обещание отца существует до первой папки из секретариата. Просмотр оставили, но утреннее распоряжение о доставке плёнки я изменил сам.

Все коробки внесут через один служебный вход. Приёмщик пересчитает их при киномеханике, Поскрёбышев запишет номера, охрана проследит до проектора. После просмотра коробки вывезут тем же путём. Люди на обычных местах останутся работать, и о новой сверке никто заранее не сообщит. Если человек рассчитывал на беспорядок возле кино, он увидит ровно тот порядок, к которому привык.

– Вы думаете, в плёнке что-то спрятано? – спросил Поскрёбышев и посмотрел на вечернюю ведомость доставки у меня на столе.

– Думаю, сегодня вечером сюда принесут плёнку. Проверьте её дорогу. А у секретариата смените дежурного у входящей почты. Без объяснения причины: он и так должен был смениться после обеда.

Приёмщик получил полномочие остановить коробку на входе, не звоня в партийную канцелярию. Вся кинодоставка, в том числе вечерние срочные замены, с этого дня шла через мою охрану. Я подписал короткое распоряжение и отпустил Поскрёбышева. Менять порядок только после находки было бы поздно; сейчас внутри сети ещё считали, что знают правила.

Сафонов смотрел на полоску. Я велел снять с неё отпечатки, но не строить на них дело: клеем её мог взять курьер, случайный секретарь и тот, кто первым заметил чужую руку. Ему нужен был маршрут фразы, а не коллекция пальцев. Поскрёбышев вернулся за папкой и услышал последнее. На секунду задержался у двери, но вопросов не задал. Он сам отвечал за комнаты, в которых проходила чужая почта.

После полудня привезли фотографии пяти маршалов. Один оттиск Ворошилов хотел оставить в своём кабинете, другой запросил музей Красной армии. Фотограф держал оба в чёрной картонной папке и ждал разрешения раздать. Я попросил снять ещё по экземпляру для самих людей, но запретил пропускать негатив через стороннюю мастерскую.

Ворошилов, когда ему сказали, что его снимок теперь тоже охраняют, выругался на собственную известность. Это был первый раз за двое суток, когда я услышал от него раздражение из-за фотографа, а не из-за следователя.

К вечеру мне доложили, что Рыбкин назвал ещё одну мелкую работу для городского посетителя: доставить плоскую коробку к воротам кинозала, не входя внутрь. Тогда он решил, что речь о запасном звуке к фильму.

Крылов записал его слова без подсказки о сегодняшнем просмотре. Коробку по той старой доставке никто не нашёл. Два человека помнили, как в прошлый раз принимали позднюю посылку без вскрытия, поскольку расписка выглядела как театральная.

Я не отменил фильм. Во-первых, Рыбкин мог подогнать воспоминание под вопрос следователя. Во-вторых, именно на вечере мне было легче оставить на месте всех, кто хотел передать вещь от одного служебного стола другому.

Я велел охране убрать из кинозала посторонние камеры и не подпускать к Светлане человека из хозяйственной части с предложением «проводить домой». Дочь пришла смотреть кино. Ни один из моих планов не давал права использовать её как приманку.

Перед ужином заглянул Василий. Он спросил, правда ли пригласили Ворошилова, и можно ли показать ему рисунок самолёта. После недавней школьной истории Вася старался не приводить в разговор мальчика, чьего отца директор снял с работы из-за драки. Человека восстановили; сыну восстановление никого не вернуло в класс как прежде.

Я сказал, что рисунок можно принести, но Ворошилов сегодня пришёл отдыхать. Вася обещал не спорить о военном самолёте. По тому, как он прятал сложенный лист в рукав, было ясно, что обещание будет держаться до первой минуты.

Светлана выбрала стул у самого края ряда. Отсюда она видела дверь, через которую приносили чай, и могла выйти, не прося взрослых подвинуться. Я хотел усадить её рядом с собой, но она уже устроила на коленях маленькую подушку и сказала, что здесь ей удобнее. Я оставил её в покое.

В прежней жизни Орлова дочь умершего хозяина тела была фотографией в чужой книге. Здесь она поправляла подушку и выбирала, где сидеть. Такое различие нельзя было перенести в приказ.

Молотов вошёл с листком о прокате. О пластинке ему пока не говорили; он знал только о нарушении доставки. Я спросил, обязательно ли сегодня обсуждать дела. Он положил лист на пустой стул и сказал, что комиссия просит больше музыкальных комедий, а партийные работники требуют картин, в которых люди работают, а не поют.

– Пусть сперва досмотрят фильм, – сказал я. Молотов согласился оставить бумагу на стуле. Каганович услышал последние слова и возразил: – Зритель за билет платит. Не нужно ему показывать настроение каждого начальника, который дал деньги на плёнку. – Тогда отчего комиссия спрашивает вашего согласия? – поинтересовался Молотов. Каганович посмотрел на лист, но отвечать при детях не стал.

Ворошилов задержался возле Василия. Тот развернул рисунок самолёта, который обещал пока не показывать. Климент Ефремович не стал разбирать крылья. – Куда посадишь, если мотор встанет? – Вася нарисовал поперёк листа широкую полосу и написал «поле». Ворошилов указал на постройки в конце.

– Тут люди живут, – сказал Ворошилов. – Значит, зайду с другой стороны, – ответил Вася и провёл дугу над нарисованной дорогой. – А откуда ветер? – спросил Ворошилов. Вася закрыл рисунок ладонью и попросил минуту. Я заметил тот же упрямый нажим карандаша, с которым Сталин когда-то правил государственные бумаги. От этого сходства не требовалось делать приговор мальчику.

Механик предупредил, что начнут с короткого киножурнала, затем поставят «Весёлых ребят». Комедию уже показывали, но Светлана не видела её целиком. Он перечислил коробки, заметив, что одна прибыла позднее остальных и запечатана не такой бумажной полосой. Я велел ему не обсуждать доставку в зале.

До его будки оставалось несколько шагов, зато слышал нас каждый гость. Поскрёбышев вслед за механиком вышел в служебный коридор. Я увидел, как он передал охране записку с номером.

Когда погасили свет, Светлана убрала подушку с колен. На экране прошёл киножурнал: рабочие у станка, новые дома, зрители на трибуне. – Опять голос повторяет надпись, – сказал Молотов. – Людям велят читать и тут же читают за них. – Не в каждом зале успеют прочесть, – возразил Каганович.

– А смотреть когда? – спросил Ворошилов. – Человек на экране уже из цеха вышел, а диктор всё объясняет, куда он вошёл. Светлана приложила палец к губам. Трое взрослых замолчали, и кино продолжилось без их помощи.

Между журналом и комедией зажгли боковой свет. – Кто из них прав? – спросила Светлана. – Зал, если засмеётся раньше, чем диктор объяснит шутку, – ответил я. Каганович услышал: – Удобно рассуждать без прокатной сметы. – У вас смета на смех или на количество плёнок? – спросил я. Светлана улыбнулась. Я поймал себя на том, что отмечаю каждый спор со мной при ребёнке, словно люди вокруг разучились разговаривать свободно.

Музыка в комедии пошла сразу. На экране люди путали роли, бежали друг за другом, животные устраивали беспорядок там, где взрослые требовали строгого порядка. Светлана засмеялась первой, когда очередной уверенный человек не смог справиться с самым простым делом. Ворошилов сначала смотрел серьёзно.

Потом не удержался и рассмеялся так громко, что Вася повернулся: ему, очевидно, хотелось узнать, можно ли самому. Молотов следил не столько за шуткой, сколько за лицами тех, кто смотрел.

Каганович наклонился ко мне. – У них целый день никто ничего не делает. Героям можно ошибаться сколько угодно, и всё опять сойдёт с рук. – Вы хотите наказать героя до титров? – спросил я. Светлана услышала последнее: – А в кино тоже надо по расписанию работать?

Каганович подумал и ответил ей сам: – Если бы все работали по расписанию, кино снимали бы одни начальники. Она засмеялась, а он впервые перестал проверять мою реакцию после своей шутки.

Проектор остановился на середине танца. Звук оборвался первым, изображение задержалось и исчезло. Из будки попросили минуту: механик сообщил, что нужно проверить сцепление плёнки. Я поднялся, оставив гостей на местах, и сказал, что фильм продолжат. Вася спросил, нельзя ли при открытой двери увидеть аппарат. Я попросил показать ему устройство после сеанса. Сейчас туда никого, кроме механика и Поскрёбышева, не пускали.

Поскрёбышев встретил меня в служебном коридоре. Новая коробка лежала на столе у киномеханика, рядом с ножницами и склеенной лентой. По описи её приняли как замену повреждённого куска: доставщик принёс бумагу со студийной печатью, дежурный поставил время приёма. Но мастер, сравнив длину, обнаружил на катушке два лишних витка под внешним слоем. На плёнку они не похожи. Он прервал показ раньше, чем вставил замену в аппарат.

– Почему ждали до сеанса? – спросил я приёмщика. Тот показал утренний журнал: запасная коробка была заявлена заранее, саму вещь якобы довезли лишь час назад. В строке стояла подпись курьера, которого дежурный узнавал по прошлым показам. Я запретил трогать замок до прихода военного прокурора, но плёнку позволил отнести в будку.

Без подменённой части механик мог соединить два проверенных конца и продолжить фильм. Такое решение занимало несколько минут; присутствие важных зрителей не делало их зал камерой ожидания.

Пока мастер соединял фильм, ко мне вышел Сафонов. Он получил номер автомобиля и фамилию человека, принявшего коробку у ворот. Машину ещё держали неподалёку: по расписке доставка не завершалась до возврата тары.

Я велел задержать выдачу тары, взять двух людей прокуратуры и провести проверку при курьере. Другие входы кинодоставки закрыли моей подписью немедленно. Студии могли жаловаться, что в Кремле усложнили показ. Жалобы я предпочитал готовому ордеру на маршала.

В зале свет зажгли ровно настолько, чтобы не идти на ощупь. Василий уже показал рисунок Молотову. Тот выслушал его и спросил, сколько горючего возьмёт самолёт. Вася назвал число, взятое откуда-то с потолка. Молотов предложил посчитать вес вместе после фильма. Ребёнок явно надеялся, что разговор забудут; Молотов выглядел человеком, который действительно вспомнит.

Каганович хотел знать, вернут ли испорченную часть со студии или спишут. Я ответил, что смету узнаем утром. Этого хватило, чтобы на несколько минут они вернулись к обычной теме: можно ли расходовать деньги на второй оттиск уже снятой сцены.

Светлана следила за спором, словно это тоже было кино. Впервые за долгое время никто за столом не пытался решить её судьбу, определить, кого ей можно видеть и с кем ходить из комнаты в комнату.

Комедию возобновили. Тот, кто привёз коробку, ещё не мог знать, что мы заглянули под катушку: сеанс шёл, из здания не выводили гостей, у дверей стояли прежние люди. Сафонов по моей просьбе не надевал форму и не объявлял тревогу. В кинозале смеялись над следующей сценой. За стеной водитель ждал расписку на пустую жестяную тару.

Когда фильм закончился, дети собрались за чаем. Вася остановил меня у выхода. – Ты обещал показать аппарат после сеанса. – Завтра днём покажут. – Значит, когда говоришь «после», это может быть завтра? – уточнила Светлана. Я позвал Поскрёбышева и продиктовал время при обоих.

Секретарь записал, Василий заглянул ему в блокнот. Дети в этом доме быстро учились различать обещание и распоряжение. Завтра у проектора меня ждали свидетели, от которых не получится отделаться срочной папкой.

Молотов задержался после сеанса. – Люди час стоят за билетом. Сколько таких картин доезжает за пределы Москвы? – спросил он. Я не знал числа и не стал выдумывать. – Тогда считайте доставку, а не шутки. Когда у людей появится выбор, они сами решат, что смотреть. – Без политического просмотра? – уточнил Каганович, услышав конец. – Без комиссии, которая за зрителя решает, над чем ему смеяться, – ответил я. Молотов забрал оставленный на стуле лист: утром он даст расчёт копий и времени доставки. О чужом курьере при них не заговорили.

В бывшей служебной комнате прокуратура разложила катушку на чистом столе. Между внутренней стенкой коробки и бобиной была закреплена узкая полоса фотобумаги, свёрнутая в кольцо. Она не касалась плёнки. Если бы мастер наугад вынул катушку при плохом свете, бумага осталась бы в коробке и попала к тому, кто принимал пустую тару. Для зрителей на экране ничего не менялось; передача шла за их спинами.

На полосе помещались уменьшенные страницы досье. Буквы разглядели через увеличительное стекло. Тухачевский якобы переписывался с германскими военными, передавал сведения и получал обещания помощи. Внизу стояла резолюция с моей фамилией: «Разобраться без огласки».

Почерк подгоняли под сталинский; фамилию написали так, как полагалось видеть её под служебной пометой. В прежней истории и менее искусной бумаги хватило бы, чтобы открыть камеру для человека, который спорил о танках слишком уверенно.

Но рядом был настоящий регистрационный знак секретного стола партийной проверки. Номер включал внутреннюю отметку, которую на внешних копиях не ставили. – В журнале она есть? – спросил я. Поскрёбышев провёл пальцем по строкам и назвал номер. – А текст? – Не указан.

Служащий видел пакет, а не содержание. Я велел ему отложить журнал. Фальшивка могла войти в учёт через Ежова, а затем жить внутри системы как настоящая государственная бумага.

Я велел отдельно снять фотографию самой бумажной полосы, отдельно сверить журнал. Никому не разрешил дописывать в протокол слово «приказ». Резолюция на досье не была моим распоряжением. Назвать её приказом значило выполнить за подделывателя половину работы. Военная прокуратура получила оба носителя, курьер оставался при осмотре, а людей студии на ночь не взяли только потому, что их имена стояли на типовом бланке.

Меня задела не аккуратность подлога. Даже при разоблачении бумага выглядела убедительно для любого служащего, который не знал меня лично. Власть Сталина приучила аппарат узнавать волю хозяина по одной карандашной фразе.

Не нужно было оформлять арест, спорить с прокурором, собирать доказательства. Достаточно было положить лист туда, где все уже готовы услышать: «Разобраться». До утра нашёлся бы человек, который посчитал эту команду разрешением на расправу.

Я помнил, как в той истории Тухачевского сделали удобным центром огромного дела. Немецкому противнику был нужен Красной армии беззащитный штаб. Сильный командир на чужом фронте опасен даже в мирное время: он заставляет планировать войну с учётом противника, который умеет отвечать.

Берлин подбрасывал Москве образ врага в собственной форме. Для победы германскому агенту не требовалось командовать советскими следователями. Они ждали повода, и Сталин был человеком, который охотно дал бы его, если повод обещал убрать самостоятельного военного.

Самое страшное происходило уже по эту сторону границы. Люди Ягоды привыкли превращать рабочую ошибку в вредительство. Люди Ежова учились делать то же с дружбой, перепиской, профессиональным спором. Разговор пятерых маршалов за ужином прежний хозяин моего тела записал бы как связи.

Немецкая бумага дала бы фамилии и направление удара; внутри СССР нашлись бы те, кто разложил эти фамилии по камерам. Внешний враг пользовался машиной, которую строили здесь ради власти одного человека.

Я стоял у стола и видел собственную поддельную подпись. Прежний Сталин не потребовал бы много времени на проверку: посадить Тухачевского, взять окружение, получить нужные показания и лишь потом выяснить, кто принёс бумагу. В этом решении была страшная административная простота. Больше не нужно охранять подлинный документ, ловить курьера, слушать честного маршала. Список готов, враг назван, вся организация работает.

Внутри коротко ответили: «Взять маршала. Остальных потом». Я сжал край стола, чтобы не повторить эти слова вслух.

Я вынул папиросу и прикурил от спички, которую Поскрёбышев положил возле настольной лампы. Дым не сделал голос тише; зато рука перестала тянуться к телефону Ворошилова. Я велел прокурору выписать один адресат: регистрационный стол Ежова. Маршальский штаб не опечатывали, адъютантов не будили.

Тухачевского предупредят, что его фамилия снова оказалась на фальшивке, когда у нас будет точная копия и причина вызова. Ему не придётся доказывать невиновность по снимку, сделанному в чужом городе.

Тем временем курьера привели при двух понятых. Его удостоверение совпало с прокатной ведомостью. – Кто дал коробку? – спросил Крылов. – Помощник техника. У мастерской. – Имя? – Он показал расписку; там было только название студии и сумма за срочность. – Вы хоть раз прежде видели этого помощника? – Курьер покачал головой. Его отправили за запасным фрагментом фильма, а не за человеком.

На том участке студия сегодня никого не посылала. Номер автомобиля у курьера совпадал с записанным у ворот. Он расписался за груз, не открывая коробки; о фотобумаге узнал при нас. Деньги за срочность лежали в конверте с отметкой городского отдела, который уже фигурировал в показаниях Рыбкина.

Крылов проследил другой конец маршрута. Приёмщик тары имел постоянный пропуск к служебному складу, но сегодня неожиданно попросился заменить человека у проектора. Начальник смены отказал: должности меняли только через Поскрёбышева. Приёмщик после отказа вышел на улицу, узнал, что машину держат, и пошёл к пожарному выходу.

Там его задержали. У него нашли бумажку с номером студийной коробки, без текста досье. Этого хватало для доставки, но мало для приговора. Я приказал Крылову оставить его при прокуратуре и немедленно записать, от кого он получил номер.

– Выводить ли зрителей по другому коридору? – спросил Сафонов. Я сказал, что Молотов с Кагановичем уже ушли; Ворошилов беседует с детьми и ничего не знает о курьере. Пусть допьют чай. Чужой человек рассчитывал сделать из семейного вечера ещё одну пересылочную комнату. Я мог восстановить границу между ними хотя бы теперь.

Тухачевскому я позвонил сам. – На вас снова составили германское досье. Моя резолюция на нём поддельная. Ваши распоряжения и должность остаются прежними. – Мне приехать? – спросил он. – Нет. Людей из штаба по этой бумаге не допрашивать и не снимать. – Кому прикажете доложить утром?

– Назовите одного своего человека. Пусть примет официальное сообщение. Тухачевский назвал связиста, попросил не звонить другим адъютантам и после паузы спросил, можно ли завтра продолжить разбор ремонтных частей. Я сказал, что жду результата.

Через час Поскрёбышев принёс книгу регистрации секретного стола. В ней был тот самый номер, выведенный карандашом аккуратно и без исправлений. Дата входа стояла вчерашняя. В графе содержания значилось «иностранное сообщение для проверки», фамилии Тухачевского в журнале не было.

Принимать бумагу из иностранного источника Ежов имел возможность; превращать её в мою резолюцию ему права не давали. Я распорядился запереть этот журнал в прокуратуре, оставив на столе заверенную выписку, чтобы учреждение утром могло работать.

Ежов пришёл раньше, чем его позвали. Ни курьера, ни киномеханика он не видел. Вошёл с плоской папкой, дождался разрешения сесть и положил её на край стола. – Товарищ Сталин, до меня дошёл иностранный материал. Его пытались провести мимо установленной проверки.

Поскрёбышев раскрыл папку при нём и подал мне листы. Те же строки о Тухачевском, тот же регистрационный номер. – Вы принесли подлинник? – спросил я. – Экземпляр, который получил мой стол, – ответил Ежов, не назвав его подлинником.

– Когда вы получили это? – спросил я. – Вчера. Поступило по закрытому каналу, зарегистрировано по порядку. Я перевернул лист так, чтобы он видел графу входа. В ней значилось «позавчера». – Вы ошиблись днём или записью? Ежов наклонился ближе, не касаясь бумаги. – Журнал покажет, – сказал он. Поскрёбышев стоял рядом с журналом; спрашивать его Ежов не стал.

Я придвинул к нему оба экземпляра. Ежов не стал трогать листы. Поскрёбышев посмотрел на дату и закрыл папку, прежде чем кто-нибудь вошёл с ночной почтой. Два документа с одним номером не могли пройти один секретный стол в разные дни без человека, который распорядился изменить учёт. Ежов принёс мне не оправдание. Он принёс доказательство второй двери.