Текст книги "Сталин. Армия перед расстрелом. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 37 страниц)

– А слова про группу?

– Вписаны теми же чернилами, что номер пропуска. Подпись начальника Петрова подлинная.

– Вызовите Петрова. Не через отделение.

Поскрёбышев снял трубку внутреннего телефона.

– Его уже ведут к начальнику.

– Заберите с улицы.

Он соединился с военным прокурором. Говорил меньше минуты.

Через четверть часа районное отделение сообщило, что участковый Петров самовольно оставил пост. Его начальник потребовал объявить розыск.

Поскрёбышев записал фамилию дежурного.

– Объявлять?

– Пусть объявляет. Найдём раньше.

Петрова привезли к вечеру. В кабинет он вошёл в шинели, хотя в приёмной было тепло. Фуражку держал обеими руками. На правом рукаве не хватало пуговицы.

Поскрёбышев закрыл дверь и остался возле неё.

– Протокол украли? – спросил я.

– Взял.

– Почему не отдали в декабре вместе с первым доносом?

– Его тогда не было.

– Откуда знаете?

– Шкаф обыскал весь. Этот лист появился потом.

– Когда?

– После того как Сомова нашли. Может, в январе. Начальник стал держать ящик запертым.

– Сегодня открыл.

Петров посмотрел на Поскрёбышева.

– Ключ оставил.

– Почему отправили протокол сюда?

– Начальник велел подписать объяснение. Там я один Сомова забрал, один повёз, один отдал. Он всё узнал после.

– Было иначе?

– Он дал машину. Он велел слушать Мельникова. Он обещал комнату.

– Комнату вы хотели.

– Хотел.

– Сомова отдали.

– Отдал.

Петров не опустил головы. Пальцы сильнее сжали козырёк фуражки.

– Тогда чем вы лучше начальника?

– Я знаю, где Мельников.

Поскрёбышев перестал писать.

– Фамилия.

– Сначала бумагу.

– Какую?

– Что меня до утра не возьмут.

– За что?

– Они найдут.

Я развернул к нему объяснение, изъятое людьми прокурора в отделении сразу после его исчезновения. Под строками стояли подписи двух свидетелей. Для Петрова оставалось пустое место.

– Уже нашли.

Он прочитал до конца.

– Начальника задержали? – спросил он.

– Нет.

– Значит, меня ищут не для разговора.

– Фамилия.

– Курбатов Николай Сергеевич. Переводчик. На Кузнецком живёт, комнату снимает у вдовы. Мельниковым назвался мне и Сомову. В подвале его Николаем Сергеевичем звали.

– Как нашли?

– Начальника пас.

– Когда?

– С февраля. Он дважды ходил к внешторговцам. В первый раз Курбатов вышел через другой подъезд. Во второй я дождался. Лицо то же.

– Почему молчали?

– Один Мельников мне ничего не даёт. Скажут, обознался. А протокол с фамилией даёт.

– Куда Курбатов едет?

Петров поднял глаза.

– Сегодня собирается. Утром хозяйка получила расчёт за комнату. Он велел принести автомобиль к девяти.

Поскрёбышев посмотрел на часы.

– Девять через сорок минут.

– Почему сразу не сказали?

– Потому что без бумаги меня посадят вместе с ним.

– Бумаги не будет.

Петров разжал пальцы. На козырьке остались две вмятины.

– Тогда чего вы хотите?

– Проверки. До дома Курбатова вас не задержит ни районное отделение, ни Особый отдел. Дальше – по результату.

– А если там не он?

– Вернётесь к военному прокурору и расскажете про Сомова ещё раз. Без обещаний комнаты.

Петров надел фуражку.

– Он.

– Поведёте группу.

– Людей Гая не брать.

– Вы распоряжаетесь составом?

Петров снял фуражку.

– Никак нет.

– Тогда запоминайте свой состав: военный прокурор, два сотрудника его охраны, Поскрёбышев и вы. Оружие получите у охраны. Курбатова брать живым. Квартиру опечатать. Бумаги не читать на месте.

– Начальник отделения?

– Останется на работе.

Петров провёл языком по губе.

– Предупредит.

– Телефон у него уже отключён.

Поскрёбышев открыл дверь.

– Машина внизу.

Петров вышел первым.

На столе осталась его неподписанная бумага. Я мог отправить его вслед за начальником и получить чистое дело с двумя виновными милиционерами. Вместо этого дал человеку, продавшему Сомова за комнату, оружие и адрес.

Петров заговорил только тогда, когда в объяснении осталось место для одной его подписи. Теперь он ехал впереди моей группы и показывал дорогу.

* * *

К дому на Кузнецком приехали двумя машинами. Большую оставили за углом. Петров повёл прокурора через двор, мимо прачечной и кухни. На чёрной лестнице пахло капустой, мылом и кошками.

Хозяйка Курбатова открыла после третьего стука. На ней была ночная кофта поверх платья.

– Николай Сергеевич дома? – спросил Петров.

– А вам кто нужен?

Он показал удостоверение.

– Уже уехал. Я так и знала, что с вещами нельзя без описи. Чемодан стену ободрал.

– Куда уехал?

– На вокзал.

– На какой?

– Казанский. Шофёру сказала. Я не глухая.

– Давно ушёл?

– Минут десять. Сначала один чемодан вынесли, потом второй. Печатную машинку бросил. Я сказала: забирайте свою железную дуру, мне за неё отвечать не велено. Он послал меня к чёрту.

– Где машинка?

– В комнате. На столе.

Прокурор вошёл внутрь. Петров остался в дверях. Комната была узкая, кровать занимала половину прохода. На письменном столе стояла машинка с раскрытой крышкой. В корзине лежали полосы копировальной бумаги и разорванный лист с немецкими словами.

Охранник поднял обрывок щипцами для угля.

– Брать?

– Всё опечатать, – сказал прокурор. – Сейчас только поезд.

В шкафу висела одна рабочая куртка. На полке остались пустой футляр от револьвера и коробка патронов. В ней не хватало шести.

Прокурор посмотрел на Петрова.

– Вооружён.

– В подвале тоже носил.

– Почему раньше не сказали?

– Тогда он не доставал.

Военный прокурор указал одному из охранников на дверь комнаты.

– Опечатать. Хозяйку не выпускать до описи.

– Я у себя дома!

– Поэтому и оставайтесь.

Петров уже спускался.

На Садовой грузовик перегородил трамвайные пути. Водитель кремлёвской машины дважды полез на встречную полосу, объехал очередь у светофора и на повороте снёс крылом деревянный столбик. Поскрёбышев сидел рядом и держал телефонную трубку походного аппарата, подключённого через машину связи.

– Билет на Рязань, – сказал он, положив трубку. – Курбатов взял утром. Поезд подан.

– Уедет, – сказал Петров.

Прокурор посмотрел на него.

– Не уедет.

– А если поезд тронется?

– Снимем на следующей станции.

– Там люди Гая раньше встретят.

Прокурор повернулся к Поскрёбышеву.

– Железнодорожную милицию предупредили?

– Только начальника вокзала. Без фамилии. Платформу не перекрывают.

– Почему?

– У Курбатова в конторе четыре телефона. Один уже звонил в приёмную Гая.

Петров посмотрел назад. Второй машины за ними не было видно.

– Значит, едут.

– Пусть едут, – сказал Поскрёбышев. – К поезду опоздают.

У вокзала машина встала. Дальше шли пешком. Носильщики катили тележки, над платформами висел пар. Из репродуктора объявляли посадку, слова тонули в грохоте колёс.

Петров увидел Курбатова возле третьего вагона.

Тот был без формы, в сером пальто и мягкой шляпе. Один чемодан стоял у ног. Второй держал носильщик. Курбатов передал проводнику билет и взялся за поручень.

– Николай Сергеевич! – крикнул Петров.

Курбатов обернулся.

Петров успел увидеть лицо. В заводском подвале оно казалось шире из-за низкого потолка и электрической лампы. Теперь подбородок был выбрит, на носу сидели круглые очки. Но левое ухо по-прежнему прижималось к голове сильнее правого.

Курбатов отпустил поручень и толкнул чемодан под ноги охраннику. Сам нырнул между пассажирами.

– Стоять! – крикнул прокурор.

Кто-то бросил корзину. На платформу выкатились яблоки. Петров перепрыгнул через тележку и врезался плечом в мужчину с ребёнком. Курбатов добежал до паровоза, свернул за угольный тендер и оказался у служебной калитки.

Охранник пошёл наперерез с другой стороны.

Курбатов вытащил из кармана револьвер.

Петров не остановился. Ударил его по запястью обеими руками. Револьвер упал между рельсами. Курбатов схватил Петрова за ворот, дёрнул к себе и ударил лбом в лицо.

Петров сел на щебень. Перед глазами прошла белая полоса.

Курбатов добрался до калитки. Там его встретил второй охранник. Он не стал кричать. Подставил ногу, навалился сверху и прижал руку коленом.

– Пусти, сука! Я сотрудник!

– Чей?

Курбатов замолчал.

Петров поднялся. Из носа капало на шинель.

– Мельников, – сказал он.

Курбатов повернул голову.

Этого хватило.

Охранник защёлкнул наручник на правом запястье. Второй конец закрепил на своей руке.

Поскрёбышев подошёл последним. Поднял револьвер с рельсов через платок, проверил барабан и показал прокурору.

– Пять патронов. Один капсюль наколот.

– Я не стрелял, – сказал Курбатов.

– Не сумели, – ответил Петров.

Прокурор велел открыть чемоданы в багажной комнате при двух понятых. В первом лежали рубашки, две пары ботинок и свёрток денег. Во втором под бельём нашли папку внешнеторгового объединения, чистые листы немецкой бумаги и три копии актов на станки. Разнарядка в одной копии вела оборудование на завод Сомова. В другой тот же номер уходил двум другим предприятиям.

Между актами лежал черновой перевод письма без адресата. На полях стояла знакомая цифра: четыре ремонтные мастерские.

Курбатов смотрел в стену.

– Это служебные материалы.

– Поэтому вы везли их в Рязань? – спросил прокурор.

– Командировка.

– Удостоверение.

Курбатов не ответил.

Петров вытер нос рукавом.

– В подвал тоже по командировке ездил?

– Я тебя впервые вижу.

– Второй раз хуже вышел.

Прокурор забрал папку. Поскрёбышев пересчитал листы и запечатал чемодан.

– Куда его? – спросил охранник.

– В военную прокуратуру. Отдельно от людей Гая.

Курбатова вывели через служебный проход. Поезд тронулся без него.

Петров остался в багажной комнате. Прокурор разложил на столе подлинник первого протокола Клавдии и лист, найденный у Курбатова. Даты стояли рядом: восьмое и одиннадцатое декабря. На одном Сомов ругался из-за кухни. На втором уже продавал военные расчёты переводчику.

Прокурор поставил на конверте печать.

– Подлинник принимаю. Участкового до окончания проверки не задерживать. С участка снять.

Петров приложил к разбитому носу грязный платок.

– А комната?

Прокурор поднял на него глаза.

– Казённую получите. С решёткой, если ещё раз спросите.

Петров убрал платок.

Подлинный протокол лёг в сейф военной прокуратуры. Курбатова провели в соседний коридор, сняли с него пальто и ремень. Через открытую дверь Петров видел, как тот второй раз назвал себя Мельниковым.

На этот раз фамилию записали рядом с настоящей.

Глава 9. Очная ставка

Курбатов заговорил в июне.

До этого три недели требовал представителя Наркомата внешней торговли, называл арест ведомственной ошибкой и подписывал протоколы фамилией Мельников. Военный прокурор каждый раз зачёркивал её и ставил рядом настоящую.

На четвёртом допросе Курбатов признал, что передал Особому отделу немецкое письмо. Составлять его не признавал. Папку со станочными контрактами объяснял командировкой, билет до Рязани – поездкой к больной тётке, револьвер – служебной необходимостью.

Тётку нашли на Ваганьковском кладбище. Она умерла в двадцать девятом году.

Поскрёбышев положил справку поверх протокола.

– Курбатов просит очную ставку с Тухачевским.

– Зачем?

– Говорит, что при нём заместитель наркома обсуждал смену руководства Красной армии.

– При переводчике?

– На приёме технической делегации. Курбатов обслуживал стол и переводил разговоры с германскими специалистами. После их ухода в комнате остались наши командиры.

– Когда?

– В ноябре тридцать третьего.

– Письмо появилось через год.

– Он утверждает, что запомнил.

Я перевернул страницу. Курбатов привёл две фразы почти дословно. Тухачевский будто бы сказал, что Ворошилов умеет командовать конницей гражданской войны, но будущую войну ему доверять нельзя. Вторую фразу Курбатов передал короче: «Армии потребуется другое руководство».

В моей памяти другое руководство пришло слишком поздно. К этому времени Тухачевский уже лежал в земле, а Ворошилов принимал парады и подписывал приказы, которых части не успевали выполнить.

– Кто ещё был в комнате?

– Курбатов назвал двух командиров. Оба подтверждают, что встречались с Тухачевским. Разговор не подтверждают.

– Руднев?

– Считает показание пригодным для разработки.

– Ягода?

– Просит передать Курбатова Особому отделу и разрешить обыски у названных командиров.

Поскрёбышев положил рядом чистый бланк ордера. Фамилию Тухачевского напечатали заранее. В строке обвинения оставили два слова: «военный заговор».

– Кто принёс?

– Секретарь Гая. Сказал, что Генрих Григорьевич подпишет после вас.

– Верните.

– Сейчас?

– После проверки. Неподписанным.

Я назначил её на следующий день. Вызвал Тухачевского без объяснения причины. Военному прокурору приказал привезти Курбатова и подлинники изъятых бумаг. От завода потребовал Сомова: его пальцы уже срослись, но правую руку врач велел не нагружать. Руднева вызвал отдельно от Ягоды.

Генриха Григорьевича не позвали.

Он приехал сам.

В приёмной Ягода застал Тухачевского и Сомова. Заместитель наркома сидел у окна. Инженер стоял возле стены, держа кепку в перевязанной правой руке. Повязка закрывала два пальца и ладонь. Когда Ягода вошёл, Сомов переложил кепку в левую.

Поскрёбышев доложил мне по внутреннему телефону.

– Ввести Ягоду одного.

Генрих Григорьевич вошёл с портфелем. Перед столом остановился.

– Мне сообщили, что проводится проверка материала Особого отдела.

– Кто сообщил?

– Сотрудник, отвечающий за Курбатова.

– Он отвечает перед военным прокурором.

– Временно. Курбатов работал с нашими органами и передавал сведения Иностранному отделу.

– Под каким именем?

– Использовал несколько.

– Мельников входит?

Ягода расстегнул портфель, но не открыл.

– Это установит следствие.

– Уже установило.

Он застегнул портфель.

– Разрешите присутствовать.

– Нет.

– Материал касается высшего командования.

– Поэтому вас не будет.

Ягода остался перед столом.

– Если Курбатов даст новые показания без сотрудника Особого отдела, их придётся проверять повторно.

– Проверите.

– Товарищ Сталин, речь может идти не только о письме.

– Знаю.

– Тогда хотя бы Руднев должен присутствовать от нашего аппарата.

– Он будет.

Ремешок портфеля скрипнул под пальцами Ягоды.

– Руднев не уполномочен представлять руководство НКВД.

– Сегодня представляет документы.

Я нажал кнопку. Поскрёбышев открыл дверь.

Ягода взял портфель под мышку.

– Когда ждать решения?

– Когда оно понадобится вам, узнаете.

Он вышел.

Через закрытую дверь не было слышно ни одного голоса. Поскрёбышев вернулся через минуту.

– Уехал.

– Куда позвонил из приёмной?

– Не звонил.

– Значит, позвонит из машины. Соединения записать.

– Сделано.

* * *

Стол освободили от всего лишнего. Остались немецкое письмо, декабрьские расчёты ремонтных мастерских, папка станочных контрактов и два временных пропуска с номером 74318.

Военный прокурор сел слева. Руднев занял место у стены. Курбатова ввели двое конвойных и поставили напротив стола. Он был в том же сером костюме, в котором собирался уехать. Шнурки из ботинок вынули. Брюки держались на одной внутренней пуговице.

Тухачевский вошёл после него. Поздоровался и остановился на свободной стороне стола. На Курбатова посмотрел один раз.

– Садитесь, – сказал я.

Он сел. Сомов дождался моего жеста и опустился рядом с прокурором. Правую руку положил на колено.

– Знаете этого человека? – спросил я Тухачевского.

– Не помню.

– Я переводил германскую делегацию, – сказал Курбатов. – Ноябрь тридцать третьего, приём в техническом управлении.

Тухачевский повернулся к нему.

– Переводчиков было трое.

– После ужина остался я.

– Возможно.

– Вы говорили со мной отдельно.

– О чём?

Курбатов посмотрел на прокурора.

– О передаче справки по организации ремонтных частей.

– В тридцать третьем году?

– Первых материалов.

Тухачевский положил ладони на колени.

– Первые расчёты по корпусным мастерским составлялись в декабре тридцать четвёртого. За год до этого не было ни документа, ни утверждённой структуры корпуса, о которой вы говорите.

Курбатов поправил ворот рубашки.

– Вы обсуждали сам принцип.

– Сам принцип обсуждался открыто. В академии, в управлении механизации, на совещаниях Наркомата. Для этого не требовался немецкий переводчик.

Я указал на письмо.

– Это получили от Курбатова?

Руднев подошёл к столу.

– Письмо передал сотрудник Иностранного отдела. В журнале источник указан под номером. После ареста Курбатова сотрудник признал, что пакет получил от него в Москве. Ранее утверждал, что из Берлина.

– Почему изменил показания?

– Ему показали запись наружного наблюдения. Курбатов вошёл в его дом с пакетом двадцать третьего января.

– Письмо когда зарегистрировано в Берлине?

– Семнадцатого января.

Тухачевский наклонился к немецкому тексту.

– Разрешите?

Прокурор передал ему прозрачную папку. Тухачевский прочитал первую страницу, затем вторую.

– Здесь дата шестнадцатое января.

– Именно, – сказал Руднев.

– И что это доказывает? – спросил Курбатов. – Письмо могло прийти раньше меня.

Руднев положил рядом лист декабрьского расчёта.

– В немецком тексте сказано: четыре передвижные мастерские на корпус, из них одна для ремонта двигателей, две для ходовой части и одна электротехническая.

– Я читал перевод, – сказал я.

– В первом расчёте Тухачевского было только число четыре. Распределение по назначению вписали позднее.

– Когда? – спросил я.

Тухачевский взял лист за верхний угол.

– После совещания у Ворошилова. Я предложил разделить мастерские, чтобы проверить двойной счёт. Секретарь перепечатал таблицу.

– Дата?

– Двадцатое января.

Прокурор развернул журнал технического управления. Запись о выдаче новой таблицы стояла под двадцать первым. Получателей было трое. Четвёртая копия ушла в архив.

– В письме от шестнадцатого января уже есть текст, напечатанный двадцатого, – сказал Руднев.

Курбатов потянул брюки вверх и убрал руку.

– Значит, даты в Наркомате записали позже.

Тухачевский перевернул расчёт.

– Нет. На старой таблице мастерские делились иначе: две механические, одна сварочная и одна общего назначения. Эту разбивку я признал бессмысленной. Она осталась в черновике.

– Откуда помните? – спросил прокурор.

– Сам написал на полях: «Сварочная без электростанции – телега с вывеской». Вот запись.

Он показал строку, сделанную синим карандашом. На перепечатанном листе появилась отдельная электротехническая мастерская.

– Немецкий автор мог знать вашу мысль заранее, – сказал Курбатов.

Сомов повернул к нему голову.

– И русский заводской шрифт тоже заранее знал?

– Что?

Сомов попросил прокурора подать увеличительное стекло. Левой рукой положил немецкое письмо на свет.

– В слове «электротехническая» буква «т» поднята. На втором листе в слове «мастерская» то же самое. Машинка с русским и немецким шрифтом, старая конторская. Каретка бьёт выше на четвёртой позиции.

Курбатов усмехнулся.

– Вы теперь и печатные машинки испытываете?

– После того как меня заставили подписывать чужой текст, испытываю всё.

Прокурор достал из папки акт описи квартиры Курбатова. В комнате нашли машинку «Мерседес» с двумя наборами литер. Эксперт отпечатал контрольную страницу. Каждая четвёртая строчная «т» поднималась над строкой.

– Немецкий оригинал напечатан на вашей машинке, – сказал прокурор.

– Машинкой пользовались в конторе.

– Хозяйка показала: принесли её вы в декабре. До ареста держали в комнате.

– Она врёт.

– За комнату? – спросил Сомов.

Курбатов посмотрел на его руку.

– Вас я тоже не знаю.

– А пальцы знают.

Сомов снял повязку. Средний и безымянный пальцы были толще остальных. Ноготь на одном почернел и сходил.

– Подвал помните? Лампа без абажура. Стол. Кружка с отбитым краем. Вы держали дверь, пока Федька спрашивал, кто ещё не подписал приёмку.

– Я никогда не был в заводском подвале.

– Тогда откуда в новом доносе ваша фамилия?

Курбатов повернулся к прокурору.

– Я требую прекратить это представление.

Конвойный у двери переставил ногу.

– Требовать будете у следователя, – сказал я. – Здесь отвечайте.

Курбатов выпрямил спину.

– Особый отдел проверял Сомова. Меня привлекли как переводчика по иностранному оборудованию. В задержании не участвовал.

– Кто привлёк?

– Сотрудник по фамилии Мельников.

– Вы представлялись этой фамилией Петрову.

– Он ошибается.

Поскрёбышев открыл дверь. Петрова ввели без шинели и без оружия. Нос уже зажил, но переносица осталась жёлтой. Он остановился в трёх шагах от Курбатова.

– Этот?

– Этот.

– Где видели?

– В отделении. В машине. На заводе. На вокзале ещё раз познакомились.

– Я его не знаю, – сказал Курбатов.

Петров повернулся ко мне.

– Разрешите показать?

Я кивнул.

Петров подошёл к Курбатову сзади и отогнул его левое ухо.

Курбатов дёрнулся. Конвойный шагнул к нему.

– За ухом шрам, – сказал Петров. – В подвале лампа справа висела. Шрам белый был. Я ещё подумал, что его там же учили разговаривать.

– Достаточно.

Петров отпустил ухо и вернулся к двери.

Сомов натянул повязку обратно.

Прокурор положил на стол фотографию Курбатова из личного дела внешнеторгового объединения. Снимок сделали за два года до ареста. Шрам был виден.

– Петров останется? – спросил Руднев.

– Нет.

Петров посмотрел на Курбатова.

– Комнату мою не занимай.

Поскрёбышев вывел его.

* * *

После перерыва Курбатову вернули ремень. Он затянул его, выпил стакан воды и попросил папиросу. Прокурор отказал.

– Теперь о станках, – сказал я.

Сомов разложил два акта приёмки. В германском стояло: оборудование после капитального восстановления, допускается к работе при замене подшипников и контрольной настройке. В советском переводе слово «восстановление» исчезло. Станки стали новыми, подшипники – запасными, настройка – заводской проверкой.

– Перевод ваш? – спросил я.

Курбатов просмотрел первую страницу.

– Подпись моя.

– Правильный?

– Технические термины допускают толкование.

Сомов ткнул левым указательным пальцем в цену.

– А деньги тоже толкование допускают? За новое заплатили. Получили старое. На двух станках направляющие изношены так, что резец гуляет. Потом на этих станках гонят шестерни, а танкисты вдвоём передачу включают.

– Я не принимал оборудование.

– Вы перевели старое в новое.

– Решение принимала комиссия.

– Кто изменил разнарядку? – спросил прокурор.

– Аппарат Совнаркома.

– Подпись поддельная.

– Я не специалист по подписям.

Руднев положил перед Курбатовым пропуск 74318.

– С этим документом вы трижды входили на склад. В первый раз получили германские паспорта. Во второй принесли новый перевод. В третий забрали копию дополнительной разнарядки.

– По поручению объединения.

– Поручение найдено?

– Ищите у начальства.

– Начальник объединения отрицает.

Курбатов откинулся на спинку стула.

– Тогда арестуйте начальника.

– Он уже под подпиской, – сказал прокурор.

Курбатов потянулся к стакану. Воды не осталось.

Я придвинул немецкое письмо.

– Станки настоящие. Контракты настоящие. Деньги заплатили. Брак вышел в войска. Зачем понадобился Тухачевский?

– Я письмо не составлял.

– Напечатали на вашей машинке.

– Ею пользовались другие.

– Кто?

– Маслов.

Поскрёбышев поднял голову.

– Сотрудник Кремля Маслов приходил к вам домой?

– Не домой. В контору.

– Когда?

– В январе.

– Он принёс текст?

– Пакет. Велел перевести на немецкий и перепечатать.

– От чьего имени?

Курбатов посмотрел на Руднева.

– Сказал: поручение Генриха Григорьевича.

Руднев не шевельнулся.

– Письменное поручение?

– Такие вещи письменно не дают.

– Значит, нет.

– Я знал Маслова. Он работал в Кремле.

– И поэтому вы пытали Сомова?

– Я его не пытал.

Сомов поднял правую руку.

– Само сломалось.

– Я присутствовал при проверке. Его держали люди районного аппарата. Моя задача касалась станков.

– Федька где? – спросил прокурор.

– Не знаю.

– Настоящая фамилия?

– Не знаю.

– Начальника Петрова знаете?

– Видел дважды.

– Он по чьему поручению переписал донос?

– Не при мне.

Курбатов отвечал быстрее. Каждый ответ обрывал прежде, чем прокурор успевал записать.

– Кто поручил соединить брак со станков, Сомова и Тухачевского? – спросил я.

– Никто не соединял. Сомов сорвал оборонный заказ. Тухачевский требовал отдельные технические части. Германские фирмы поставляли оборудование. Связь была очевидна.

– Поэтому вы её напечатали.

Курбатов поправил ремень.

– Я исполнял поручение.

– Чьё?

– Маслова.

– Он говорит, что ваше.

Курбатов впервые посмотрел на дверь.

– Дайте очную ставку.

– Получите. После этой.

Руднев открыл планшет.

– Разрешите вопрос?

Я кивнул.

– Николай Сергеевич, вы сообщили следствию, что Тухачевский готовил смену руководства армии. Когда вы передали эти сведения Маслову?

– В декабре.

– До появления письма?

– Да.

– Почему в первом докладе Иностранному отделу этого нет?

– Доклад составлял не я.

– Подпись ваша.

Руднев достал копию. Курбатов на неё не посмотрел.

– Возможно, сообщил устно.

– Кому?

– Гаю.

– Лично?

– По телефону.

– Когда?

– Дату не помню.

– В декабре вы звонили в приёмную Гая один раз. Разговор длился сорок секунд. Через пять минут оттуда позвонили Маслову.

– Значит, сообщил.

– В сорок секунд?

– Для государственной измены хватает двух слов.

– Для доклада требуется фамилия, место, дата и источник.

Курбатов сжал пустой стакан.

– Вы меня учите работе органов?

– Нет. Устанавливаю, почему ваш доклад появился только после ареста.

Руднев вернул копию в планшет.

Он мог оставить этот вопрос для Гая. Мог передать Курбатова обратно в Особый отдел и получить готовое дело. Вместо этого поставил разрыв в собственной цепочке на мой стол.

Ягода выбрал Руднева за осторожность. Теперь осторожность работала в другую сторону.

– Разговор был? – спросил я Тухачевского.

До этого он не вмешивался. Сидел прямо, руки лежали на коленях.

– Был.

Курбатов отпустил стакан.

– Где?

– После приёма германских специалистов в ноябре тридцать третьего. Остались командующий Белорусским округом Уборевич, командующий Приморской группой Путна и ещё несколько человек. Курбатов мог находиться в соседней комнате.

– Что вы сказали о Ворошилове?

– Что он не сможет руководить армией в современной большой войне.

Прокурор перестал писать. Руднев закрыл планшет.

– Точные слова.

Тухачевский посмотрел на меня.

– Я сказал: «Климент Ефремович умеет удерживать политическое руководство, но оперативное управление будущей войной ему доверять нельзя».

– Ещё?

– Что Наркомату потребуется другой порядок управления.

– Другой нарком?

– Возможно.

– Кто?

– Фамилию не называл.

– Себя имели в виду?

– Нет.

– Почему должны поверить?

– Не должны.

Тухачевский встал. Стул остался позади него.

– Разрешите говорить стоя.

Я не ответил. Он остался стоять.

– Я обсуждал руководство армией без наркома. Это нарушение служебного порядка. Если за это полагается взыскание, приму. Но профессиональную оценку изменой не назову. На учениях мы потеряли управление, связь и половину машин. Ворошилов подписывал сводку с семьюдесятью одной машиной, когда дошло пятьдесят шесть. Если я после этого скажу, что нарком готов к большой войне, я совру вам и армии.

– Почему не сказали ему?

– Говорил. Не этими словами.

– Почему?

– Потому что после этих слов он перестал бы слушать расчёты.

– Значит, за спиной удобнее.

– Удобнее было молчать.

Ворошилов много лет называл Сталина Кобой. Мог войти без доклада, если дверь уже была открыта, мог спорить до хрипоты. Но даже он сел в апреле, когда я велел. Тухачевский сейчас стоял перед тем же столом и подтверждал фразу, которой Особому отделу хватило бы на первую страницу дела.

– Вы просите оставить вас в должности?

– Нет.

– О чём просите?

– Проверить мои приказы и результаты. Если опытная группа провалится, снимайте. Если я создал военную организацию против власти, судите. Разговор о непригодности наркома ни тем, ни другим не является.

– Садитесь.

Он сел.

Сомов потёр край повязки большим пальцем.

– На заводе начальник тоже говорил: судите по плану. Потом в план записал детали, которые цех не сделал.

Тухачевский повернулся к нему.

– Вы сравниваете меня с директором?

– Я сравниваю бумагу с железом. Бумага у вас крепче.

– Группа уже идёт в марш.

– Вот когда вернётся, посчитайте все машины. Не только красивые.

Тухачевский кивнул.

– Посчитаем.

– Курбатов, – сказал я. – Тухачевский подтвердил разговор. Что ещё?

– Этого мало?

– Для взыскания хватит. Для заговора нет.

– Он говорил о смене наркома с командирами.

– Оружие распределяли? Части назначали? Связь готовили? Срок называли?

– Такие разговоры с переводчиком не ведут.

– Значит, вы не свидетель заговора.

Курбатов повернулся к Рудневу.

– Вы знаете, как это делается. Сначала разговор, потом группа.

– Группу вы уже вписали в донос Клавдии, – сказал Руднев. – За четыре месяца до приказа о её создании.

Курбатов ударил стаканом о стол. Стекло треснуло. Конвойные взяли его за плечи.

– Руки, – сказал прокурор.

Они заломили Курбатову руки за спину. Из треснувшего стакана на сукно вытекли последние капли.

– Я выполнял приказ! – сказал он.

– Чей? – спросил я.

– Наркома.

– Какого?

Курбатов открыл рот и посмотрел на Руднева.

– Маслов сказал – Ягоды.

– Снова Маслов.

– Спросите его!

– Спросим.

Прокурор поднялся.

– Разрешите предъявить обвинение в изготовлении подложных материалов, незаконном лишении свободы Сомова и сокрытии состояния импортного оборудования.

– Предъявляйте. Германскую разведку не писать.

– Понял.

– Разговор Тухачевского выделить в служебный материал Наркомата обороны. Без Особого отдела.

Руднев посмотрел на Курбатова.

– Мне продолжать проверку источника письма?

– Продолжать. Все действия через военного прокурора. Курбатова Особому отделу не передавать.

– Гай потребует.

– Покажете моё распоряжение.

– Письменное?

– Получите у Поскрёбышева.

Руднев убрал планшет. Перед выходом положил на стол свой служебный пропуск.

– Это зачем?

– Если Гай прикажет мне забрать Курбатова, я приказ не выполню. Без пропуска меня остановят у первой двери. Так будет быстрее.

– Пропуск возьмите.

Он не двинулся.

– Заберёте Курбатова – сядете рядом.

Руднев взял пропуск.

– Понял.

Утром Руднев снова войдёт в Особый отдел и положит Гаю на стол обычный доклад. Сегодня пропуск остался у него.

Сомову прокурор разрешил уйти. Инженер поднялся, надел кепку левой рукой и остановился у Тухачевского.

– На станках разнарядку вернут?

– Решит Совнарком, – сказал Тухачевский.

– Значит, ещё месяц будут решать.

– Завтра направлю требование остановить приёмку оборудования до повторной проверки.

– Не требование. Приказ нужен.

Тухачевский посмотрел на меня.

– Приказ подпишет Ворошилов, – сказал я. – Сегодня.

– Тогда дождусь копии на заводе, – ответил Сомов.

Он вышел вслед за прокурором.

В кабинете остались Тухачевский, Поскрёбышев и Курбатов между двумя конвойными.

Я взял чистый ордер. Фамилия Тухачевского стояла ровно посередине строки. Под ней оставили место для моей подписи.

– Это готовили на вас.

Тухачевский прочитал первые две строки.

– Кто?

– Особый отдел.

– На основании письма?

– И вашего разговора.

– Разговор я подтвердил.

– Поэтому взыскание получите.

– Какое?

– Письменное предупреждение за обсуждение наркома вне установленного порядка. Копия Ворошилову. Следующий такой разговор будете вести при нём.