Текст книги "Сталин. Армия перед расстрелом. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 37 страниц)

Глава 35. Три хозяина одной лжи

– Оставайтесь у двери, – сказал я прокурору. – Корнеев сейчас внутри с людьми, которые взяли его по отменённому приказу. Пока они держат засов, к нему нельзя пройти ни вам, ни командиру части.

Прокурор передал трубку командиру гарнизона. Тот стоял рядом с двумя своими солдатами и слышал, как за дверью передвигают стулья. Он предложил выломать замок. Я велел сначала занять лестницу и чёрный выход: за запертой дверью был Корнеев, а начальник Особого отдела мог в любую минуту объявить его попытку выйти нападением на охрану.

– Говорите с ним по имени, – сказал я. – Пусть знает, что командир пришёл и его не оставили здесь одного.

Командир подошёл к двери. Он назвал Корнеева, свою должность и приказал начальнику отдела открыть. Изнутри ответили, что допрос не окончен. Потом послышался удар стула о пол. Солдаты у лестницы сняли ремни с плеч; прокурор поставил одного спиной к чёрному выходу и попросил командира не повторять приказа, пока он не вернётся к аппарату.

Я попросил командира вернуться к трубке. – Корнеев ответил вам? – Пока нет. Начальник говорит за него. У того ключ и два человека в комнате. Командир задержался на линии, пока прокурор снова подошёл к двери и назвал себя.

Я вызвал Крылова и попросил его взять военного прокурора, который видел первую выписку. В машине нам предстояло решить, где кончается требование открыть дверь и начинается риск оставить Корнеева с вооружённым человеком. Когда машина подошла, из гарнизона сообщили: командир всё ещё у двери, начальник отдела обещает закончить через четверть часа.

Крылов спросил, не проще ли приказать немедленно арестовать начальника по телефону. Я показал ему на лист с фамилией Корнеева. Вчера тот вывел колонну после обрыва связи. Сегодня вместо него мог вернуться лист с подписью, полученной в комнате без свидетелей. Мне требовался живой человек раньше любого признания.

На подъезде к гарнизону нас остановил часовой. Он узнал машину, но попросил предъявить пропуск у сопровождавшего нас прокурора. Я не вмешался. Часовой проверил фамилию и поднял шлагбаум. За последние сутки я несколько раз требовал, чтобы люди перестали открывать ворота одной моей фамилией. Теперь это правило задержало меня на полминуты.

Командир встретил нас у соседнего здания. К двери Особого отдела вёл узкий коридор; два солдата перекрыли его, оставив проход прокурору. Начальник отдела вышел сам. За спиной у него стоял исполнитель, которого дежурный по части видел вечером возле казармы Корнеева. Начальник хотел провести меня в свой кабинет и там объяснить задержание.

– Откройте комнату, – сказал я. Он потянулся к ключу и спросил, должен ли прокурор присутствовать при разговоре с задержанным. – Должен. Он здесь из-за вашего разговора без свидетелей.

Корнеев сидел у стола. Перед ним лежал лист, на котором успели написать только фамилию и часть. На запястьях были следы от ремня, но руки свободны. Исполнитель встал так, чтобы я увидел: никто не удерживает задержанного. Прокурор посмотрел на пустое место под фамилией и не дал исполнителю забрать лист.

– Можете выйти? – спросил я Корнеева. Он поднялся, посмотрел на своего командира и только после его кивка обошёл стол. – Тогда идите с ним. У врача покажете руки, потом вернётесь в часть.

Начальник отдела сказал, что разговор ещё не окончен. Командир протянул Корнееву пропуск, который забрал у дежурного на входе. Корнеев сунул его в карман кителя, не подавая начальнику руки. Когда дверь за ним закрылась, прокурор спросил, почему человека держали без постановления и не показывали командиру части.

Начальник вынул старую выписку. Я прочёл её накануне: разрешение собрать сведения о связях нескольких командиров. Взять Корнеева в ней не требовали. На обороте начальник собственной рукой приписал его фамилию и час беседы. Час стоял позже того, когда гарнизон получил мой отзыв.

– Вы знали об отмене, – сказал я. Начальник ответил, что старые материалы подлежат проверке до сдачи, и кивнул на исполнителя: – Он доставил человека для разговора. Никакого ареста я не объявлял.

Исполнитель повернулся к нему. Корнееву не разрешили покинуть комнату, отняли пропуск и поставили у двери охрану. Теперь выяснялось, что всё это называлось разговором. Прокурор попросил исполнителя повторить распоряжение начальника, полученное вечером. Начальник предложил сначала записать его собственное объяснение; я попросил его помолчать.

– Мне сказали привести Корнеева и не отдавать командиру до проверки, – произнёс исполнитель. – Я спросил, пришёл ли новый приказ. Начальник ответил, что старого достаточно, если действовать сегодня.

В коридоре командир части остановил Корнеева возле выхода. Тот назвал двух солдат, которые видели, как его забирали, и попросил проверить, не увели ли ещё кого-нибудь после него. Командир отправил одного человека в казарму, другого к врачу вместе с Корнеевым. Он не стал спрашивать меня, можно ли тому завтра снова принимать машину.

Прокурор вывел исполнителя отдельно от начальника. Тому оставили стол и стул, но отобрали ключи от комнат с задержанными. Я попросил назвать человека, звонившего ему перед тем, как он приписал фамилию Корнеева. Начальник сказал, что звонили из округа и уточняли наличие старых выписок. Он не знал, кто говорил; решил, что до сдачи листов надо закончить начатую проверку.

– Вы не успели её начать, – сказал я. – Корнеев пришёл с учения после отмены. На каком основании вы выбрали его?

Начальник указал на полевую отметку: младший командир действовал после потери связи. В его руках самостоятельное решение стало признаком чужого влияния. Он не произнёс фамилии Тухачевского, пока прокурор не попросил объяснить строку на приготовленном для Корнеева листе. Там уже значилось: «С кем советовался до манёвра?»

У начальника не было сведений, что Корнеев вообще встречался с маршалом. У него был способ вырастить такую встречу из ответа задержанного. Исполнитель ждал в соседней комнате, готовый подтвердить, что услышал её собственными ушами. Я велел прокурору сохранить их обоих для раздельного разговора. Начальника сняли при командире части, и тот поставил у входа своих часовых.

Корнеев сидел в помещении военного врача. Когда техник вошёл, Корнеев спросил: – Машину с перебитым шлангом выпускали? – Пока нет. Ты же вчера поставил её к стене. – Шланг меняйте. Дорога от учения там разбита; ещё раз потечёт – встанут все позади неё. Врач подождал, пока техник выйдет за деталью, и только тогда развязал повязку на запястье.

– Вам утром нужно будет вернуться, – сказал врач. Корнеев вытянул руку, давая осмотреть след от ремня. – Вернусь после машин. – Утром машину без вас посмотрят. – Это мне вчера говорили люди, которые пришли после отбоя. Врач не спорил; записал час осмотра и передал лист командиру части. Я оставил Корнеева с ними и поехал назад.

На обратном пути гарнизон сдавал ночную смену. Крылов сверил часы по двум дежурным. Селиванов передал письмо полевому курьеру в 19:40. Командир гарнизона принял отмену старого кода в 22:18; Корнеева увели из казармы в 23:28, после моего звонка начальнику отдела. Старая выписка пришла раньше письма. Курьер был жив, Селиванов оставался отдельно от него. Я велел привести их к разным дверям прокурорского кабинета.

Курьер первым показал, где получил конверт. Он приехал за хозяйственной распиской, задержался во дворе и встретил Селиванова у автомобиля. Тот знал, куда курьер направляется дальше, и сказал, что письмо для наркома обороны идёт тем же путём. Курьер взял его, поскольку собственный допуск позволял ему пройти на полевой пост.

– Он называл отправителя? – спросил Крылов. Курьер покачал головой. – Только сказал: «Маршал ждёт ответа». Я думал, что это от того маршала, который там был. Подпись узнал, когда конверт вскрыли при мне.

В соседней комнате Селиванов утверждал, что письмо пришло уже закрытым. Прокурор попросил его показать, как он передал конверт: через окно машины или курьер вышел к нему во двор. Селиванов выбрал двор. Курьер называл тот же участок возле ворот, где дежурный мог видеть их обоих, и дежурный подтвердил встречу.

– Кто дал письмо вам? – спросил я. Селиванов ответил: городской посредник, тот самый, которого Крылов держал с главы о двух экземплярах досье. Они встретились у прокатной конторы. Посредник вложил конверт под расписку о таре и велел доставить без посещения штабов. Селиванов считал странным обход Тухачевского, но взял письмо.

Селиванов назвал место, где стоял посредник, и человека, выдавшего расписку. Крылов послал туда прокурорского сотрудника. Селиванов немедленно попросил передать, что не знал содержания письма. Я согласился записать именно это. Доставить закрытый конверт своим подлинным пропуском он решил сам, и незнание подписи выбора не отменяло.

Посредника ещё не отпускали из прокуратуры после проверки условной фразы. Он требовал завершить разговор и вернуть вещи: прежняя встреча доказала контакт с Ежовым, но не давала готового ответа на каждый новый конверт. Когда мы вошли, он пересчитал присутствующих. Селиванова среди них не было.

– Вы оставили ему письмо для Ворошилова, – сказал я. Посредник ответил, что передавал расписку о возвращённой таре. – Он назвал и расписку. Теперь назовите письмо, которое вы прятали под ней.

Он захотел говорить только с Крыловым. Я вышел за открытую дверь и остался слышать ответы. Посредник признал встречу, но заявил, что не знал имени адресата: требовалось проверить путь доставки до маршалов. Крылов спросил, зачем для проверки писать приглашение именем Тухачевского. Посредник попросил показать лист; до этого он уверял, что конверта вовсе не было.

Сотрудник, вернувшийся из прокатной конторы, привёл кладовщика. Тот видел, как посредник подал Селиванову расписку и не выпустил её из пальцев, пока не получил кивок. Кладовщик не читал вложения и не стал угадывать его содержание.

– Вы запомнили их потому, что они говорили громко? – спросил Крылов. – Нет. Селиванов уронил бечёвку, а тот держал ему лист, пока он её поднимал. Они стояли напротив моего окна. Кладовщик показал место передачи, не пытаясь назвать конверт, которого не читал. Селиванов описал его сам; через несколько минут письмо получил курьер.

Посредник пытался снова говорить о таре. Крылов повернул конверт к нему чистой стороной: – Зачем вы позвали Ворошилова в мастерскую? – Я не звал. – Тогда кто поставил подпись Тухачевского? Посредник закрыл ладонью угол стола. – Составителя я не назову. – Значит, вы его знаете. – Вы можете записать что угодно, – ответил он, но больше не просил вернуть расписку.

Он не называл своего начальника, а я не собирался вписывать в его уста немецкую службу. Его задача читалась по выбранным людям. Ворошилов должен был прийти ночью без обычной охраны, Тухачевскому оставляли подпись под вызовом. Если бы маршалы встретились там, их разговором можно было распорядиться по чужому усмотрению. Если бы Ворошилов пропал, лист оставался бы у тех, кто хотел убрать из армии второго.

Прокурор объявил посреднику об аресте по установленным передачам и подложному приглашению. До этого его держали для проверки канала; теперь он не мог выйти из комнаты после очередного ответа. Ему вернули табачную коробку для описи вещей. Он проверил пломбу, узнал собственную царапину на крышке и передал коробку обратно.

Крылов вывел кладовщика. Тот ещё не успел надеть пальто и спросил, не придут ли к нему снова люди Селиванова. – В контору вернётесь с нашим человеком, – ответил прокурор. – Остальных работников не собирайте. – А если спросят, зачем я выходил? – Скажите, куда ходили. Скрывать своё имя из-за чужого письма ему не предлагали.

Ежов находился под надзором с того вечера, когда я лишил его допуска к секретному столу. Его бывший помощник после этого всё-таки передал окружному адресату старую выписку. В приёмной помощник сидел отдельно и смотрел, как дежурный снимает с аппарата трубку, соединяя нас с человеком, принявшим лист из его рук.

Получатель не знал, что Ежова уже отстранили. Помощник знал. Он попытался объяснить, что передавал подготовленное раньше. – Почему не передали раньше? – спросил Крылов. Помощник положил ладони на колени и сказал, что Ежов велел дождаться известия об отзыве старых поручений.

Прокурор попросил его повторить. Помощник уточнил: Ежов хотел знать, какие листы отзовут, чтобы не потерять сведения о командирах. Слух о запрете дошёл до них прежде нового распоряжения, и помощник принёс Ежову выписку. Тот отдал её обратно со словами: «Эта должна дойти». После этого лист увезли.

Я положил выписку рядом с полевой отметкой Корнеева. Сталин разрешал собирать знакомства военных. Ежов сохранил старый знак и отправил его, когда я запретил им пользоваться. В гарнизоне начальник увидел фамилию человека, который самостоятельно вывел машины, и велел привести его ночью. Для этого Ежову даже не требовалось приказать: «Арестуйте Корнеева».

В той истории Ежов получит куда больше власти. Его имя приклеят к годам, когда сосед будет бояться принять письмо для соседа, жена – хранить записку мужа, командир – подтвердить, что вчера спорил с другим командиром о боевой подготовке. Людей станут брать и за поступок, и за знакомство, и за молчание о знакомстве. После ареста потребуют новые имена. Получат их от тех, кто хочет выбраться из камеры живым.

Сталин не обнаружил Ежова среди развалин старого государства. Он выращивал полезного человека в собственной системе. Одним поручал следить за связями, другим – оценивать тех, кто следит, третьим – докладывать, почему первые ещё никого не взяли.

Так власть держала начальников возле двери: каждый доказывал, что видит больше соседа и готов раньше него принести нужную фамилию. Параноик получал подтверждение своим подозрениям, а исполнители – работу, жильё и доступ к хозяину.

Ягода занимал это место до Ежова. Сталин уберёт его, объявит виновным в том, что сам позволял делать, и посадит другого человека за тот же стол. Для семьи арестованного перемена фамилии на двери ничего не меняла: мужа уже увели, а следующий начальник ждал от подчинённых новых имён.

Армию можно было сломать именно таким способом. Маршала снимут за переписку, которую ему подложили; затем возьмут человека, служившего под его началом; после него придут за тем, кто возражал маршалу на совещании. Противоположные поступки станут одной виной.

Командиры перестанут спорить и действовать до приказа, потому что любое решение завтра перепишут как признак группы. Немецкому посреднику достаточно было принести фальшивку. Всё остальное советская машина умела делать сама.

Ежов хотел оказаться человеком, без которого эту машину невозможно завести. Он мог обвинить немцев в провокации, когда это станет выгодно, а пока удержать сведения о Тухачевском и получить право проверять всю армию. В старой истории такое право он получил. Потом Сталин убрал и его. Палач не стал от этого невиновным: люди, которых он отправил в камеры, не вернулись домой в тот день, когда исчезла его собственная власть.

Я сидел на месте Сталина и понимал, что для быстрого ответа хватит одного приказа. Забрать всех помощников Ежова, начальников гарнизонов, курьеров, их знакомых. К утру каждый назовёт ещё нескольких. Половина окажется непричастной, но другая половина испугается и замолчит. Сталин считал бы это победой; он всю жизнь покупал тишину такой ценой.

«Всех взять. Сами покажут друг друга». Я достал папиросу и открыл форточку. Помощник Ежова уже сидел под охраной; отправленный им лист прошёл через руки названного получателя. Я подозвал прокурора и назвал конкретные передачи, за которые Ежова следовало взять сейчас. О семьях в этом приказе не было ни слова.

Ежов вошёл без сопровождавшего его прежде секретаря. Он сразу увидел помощника, но обратился ко мне: – У вас возникло новое обвинение? Посредник сообщил что-то полезное? – Он сообщил о конверте Ворошилову. А ваш человек объяснил, как вы отправили старую выписку после отзыва.

Ежов попросил дать ему эту выписку. Я оставил её возле прокурора. – Вы лишились допуска. Почему ваш помощник воспользовался секретным столом? – Материал был составлен раньше, – ответил Ежов. – Я хотел сохранить возможность проверить круг Тухачевского. Иностранный источник может лгать, но наши собственные наблюдения от этого не исчезают.

– Я спросил об отправке, – сказал я. Помощник поднял голову. Ежов посмотрел на него и ответил, что не распоряжался брать никого в гарнизоне. Он по-прежнему предлагал полезное объяснение для своей части дела: если там начались задержания, виноват начальник на месте.

Крылов попросил помощника повторить, когда Ежов вернул ему лист. Тот назвал комнату и человека, который стоял у двери. Человека привели. Он не слышал всего разговора, зато видел, как Ежов передал выписку обратно и отправил помощника к выходу уже после объявления запрета. Получатель подтвердил: лист ему передал именно помощник. Ни один из них не говорил, будто видел Ежова возле гарнизонной камеры.

– Контакт с немцем я держал под наблюдением, – сказал Ежов. – Не пустил бы к маршалам то, в чём не уверен. – Посредник дошёл до Ворошилова с подложным приглашением, пока вы сохраняли свой путь в округа. Ваше наблюдение обошло мой запрет, – ответил я.

Ежов не стал признавать службу немцам. Он попросил прокурора разделить его контакт с посредником, отправку выписки и задержание Корнеева. – Вы сейчас припишете мне приказ об аресте, которого я не давал, – сказал он. – Я запишу то, что подтвердили ваши люди, – ответил прокурор. Ежов подвинул к нему стул, но сам не сел.

– Запишите раздельно, – сказал я прокурору. – И арест Ежова тоже. Основание – передача материалов после лишения допуска и злоупотребление порученным ему доступом. Об остальном спрашивайте, когда приведёте свидетеля, а не когда захотите получить признание.

Прокурор произнёс решение вслух. Ежов проверил фамилии свидетелей и спросил, кто известит партийное руководство. – Поскрёбышев, – сказал я. – С именами людей, которых вы сейчас слышали. – Значит, обо мне будут говорить до того, как я закончу объяснение. – Ваш помощник уже закончил своё. Теперь будете говорить при прокуроре. При сдаче вещей Ежов вынул из кармана карандаш, ключ и сложенную записку без подписи. Прокурор записал каждую вещь при нём.

К следующему вечеру Корнеев вышел от врача и вернулся в часть. Командир подвёл к нему солдата, который видел ночное задержание, и попросил проверить ремонт машины, отложенный из-за его отсутствия. – У шланга ставили нового? – спросил Корнеев. – Из второй машины, – ответил солдат. – Тогда вторую мне покажешь тоже. Они пошли к мастерской вместе. Снятого начальника Особого отдела увезли к прокурору.

В двух других гарнизонах мои люди нашли задержанных по старым выпискам. Одного держали за разговор с офицером из списка, двоих – за совместную службу с ним. Военные прокуроры вывели их из закрытых комнат при командирах частей и вернули пропуска. Районных начальников, отказавшихся показать людей, отстранили там же. Их заменили люди, которые сами открыли двери, не ожидая нового звонка из Кремля.

Третий начальник успел сообщить, что задержанных у него нет. Прокурор пришёл с командиром и увидел пустую комнату с тремя неубранными кружками. Начальник признал, что людей увели утром в соседний гарнизон, и назвал того, кто их забрал. Я велел догонять машину: освобождение нельзя было записать на бумаге раньше, чем люди действительно выйдут к своим частям.

Крылов принёс последнюю весть от посредника. Тот требовал разговора с германским представителем и всё ещё спорил о праве на свои вещи. Его держали живым под охраной военной прокуратуры. Селиванова оставили отдельно от курьера; оба должны были ещё раз показать двор и путь конверта на месте. Ежов больше не мог передавать им новые сведения через секретный стол.

Я убрал с рабочего стола старый знак, который привёл Корнеева в камеру. В другом месте он уже лежал перед людьми, никогда не видевшими ни Ежова, ни посредника. Некоторые копии ушли до запрета обычным служебным путём. Окружному начальнику достаточно было открыть такую папку и решить, что остановить её опаснее, чем продолжить.

Я вызвал три округа по отдельным линиям. Первому командующему велел немедленно поставить военного прокурора у дверей Особых отделов. Второму – назвать всех, кого уже вызвали из частей. С третьим разговор оборвался после того, как он попросил время найти начальника штаба. Я приказал Крылову отправить туда человека напрямую, пока они искали друг друга.

Ответы пришли после смены дежурных. В первом округе двух офицеров уже привели «для проверки», и прокурор вернул их командирам. Во втором список лежал у начальника штаба, но людей ещё не вызывали. Третий округ передал копию, не сообщив, видел ли её командующий до моего звонка. Я попросил не цифру задержанных, а фамилии на всех трёх листах.

Поскрёбышев положил передо мной два списка, а фамилии из третьего назвал по телефону дежурный прокурор. Округа выбрали разных людей из одного старого материала. Крылов взял первый лист, я – второй. На нём кто-то заранее провёл красным карандашом круг вокруг одной фамилии и поставил рядом час вызова. Прокурор этого округа ещё ехал к начальнику штаба.

Внутри круга стояло: «Егоров». Вызвать его приказали до рассвета.