Текст книги "Сталин. Армия перед расстрелом. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 37 страниц)

Глава 4. Брак

Сомов попросил напильник.

Механик принёс два. Инженер выбрал мелкий, провёл им по краю клейма и стряхнул серую пыль на брезент. Перевязанная рука лежала у него на колене. Работал он левой.

– Керосин есть?

Механик посмотрел на врача.

– Деталь керосином не отравится, – сказал Сомов.

Ему подали жестянку. Он смочил паклю, протёр металл и велел перевернуть второй обломок. Тухачевский присел рядом. Ворошилов остался стоять.

– Здесь буква целая, – сказал Тухачевский. – Это мы уже видели.

– Теперь смотрите на рамку. Справа наплыв, снизу царапина. В августе старый штамп уронили на плиту. После этого он давал такой след. В сентябре на букве «М» выкрошился зубец, и штамп заменили.

– Вы говорили, старый уничтожили.

– По акту.

Сомов попросил принести исправный корпус августовской партии. Начальник технической части отправил двух красноармейцев в мастерскую. Те вернулись с тяжёлой деталью на доске. Поставили рядом с обломками.

Сомов протёр клеймо. Наплыв и царапина совпали.

– Старым штампом приняли августовскую партию, – сказал он. – В октябре его уже не должно было быть. А эти корпуса отлиты в октябре.

– Откуда знаете дату отливки? – спросил Ворошилов.

Сомов показал на внутренний прилив.

– Номер плавки. Его не спилили. На заводе поднимем журнал.

Тухачевский провёл карандашом вдоль цифр, не касаясь металла.

– Значит, забракованные корпуса получили клеймо другой партии.

– Получили старое клеймо. Какая партия записана в накладной, узнаем по журналу отгрузки.

– Кто имел доступ к штампу?

– Я уже назвал.

Сомов поднялся. Левая нога подогнулась, механик подхватил его за локоть.

– Руки убери. Сам.

Он выпрямился и посмотрел на меня.

– На завод надо ехать сейчас. После гудка журнал плавок останется. После звонка из управления в нём могут появиться другие цифры.

Начальник полигона кашлянул в кулак.

– Товарищ Сталин, директор завода уже выехал. Ему сообщили о повторной проверке.

– Кто сообщил?

– Я передал через штаб округа.

Ворошилов взял у Тухачевского карандаш и положил на таблицу.

– Вам приказали вызвать заводского представителя, а не директора.

Начальник полигона сцепил руки за спиной.

– Представитель потребовал поставить руководство в известность.

– И вы поставили.

– Так точно.

– Телефонную книгу сюда, – сказал я.

Поскрёбышев ушёл к полевому аппарату.

Директор приехал раньше, чем принесли книгу. Из машины вышел в расстёгнутой шинели, за ним выбрался начальник заводской военной приёмки. У ворот их задержала охрана. Через несколько минут обоих провели к тягачу.

Директор снял шапку. Седые волосы прилипли ко лбу.

– Товарищ Сталин, директор Зорин. Разрешите доложить.

– Докладывайте.

– Произошла тяжёлая производственная ошибка. Завод уже создал комиссию. Выпуск этой серии приостановлен, виновные отстранены.

Сомов сел на ящик. Зорин увидел его перевязанные пальцы и перестал застёгивать шинель.

– Сомов должен находиться дома по болезни.

– Я три дня болел в вашем подвале, Павел Андреевич, – сказал инженер. – Лечение хорошее. Подпись сама выросла.

Зорин перевёл взгляд на военного прокурора.

– О подвале мне доложили только сегодня. Объект использовала заводская охрана по предписанию органов.

– Какой орган велел переписать акт приёмки? – спросил я.

– Акт не переписывали.

Поскрёбышев подал ему копию. Зорин прочитал подпись Сомова, потом посмотрел на инженера.

– Алексей Иванович, это ваша работа?

– Если моя, дайте карандаш. Вторую нарисую лучше.

– Вы отвечали за приёмку партии.

– Я её забраковал.

– Ваш заместитель утверждает обратное.

– Он и сейчас на заводе?

– Руководит цеховой проверкой.

Сомов повернулся ко мне.

– Вот кому позвонили после полигона.

Зорин сложил копию пополам.

– Товарищ Сталин, инженер пытается прикрыть собственную ошибку. У него был штамп, журнал и право окончательной подписи. После обнаружения брака он исчез. Теперь сообщает, что всё подделано.

– Я не исчез, – сказал Сомов. – Ваши люди отдали меня Мельникову.

– Мельников мне не подчиняется.

– А подвал?

Зорин не ответил.

Тухачевский взял у него сложенный лист и расправил.

– Разрешите задержать директора и начальника приёмки до изъятия заводских документов.

– Кем задержать? – спросил Ворошилов.

– Военной прокуратурой.

– И кто запустит ночную смену?

– Главный инженер.

Зорин посмотрел на Тухачевского.

– Главный инженер в Горьком принимает оборудование. Его заместитель отвечает за мартеновский цех и без моего приказа не остановит отгрузку.

– Тем более директора нельзя оставлять у телефона, – сказал Тухачевский.

Ворошилов повернулся ко мне.

– Разрешите возразить. Арестовать можно за минуту. Завод после этого сутки будет ждать, кто имеет право подписать накладную, выдать металл и принять смену. Корпус останется без тягачей, а виновный окажется в камере без журналов.

– Вы предлагаете оставить всё как есть?

– Нет. Вернуть Зорина на завод под охраной. Печать и переписку взять. Производство не останавливать. Отгрузку остановить до повторной приёмки.

Тухачевский раскрыл рот, но дождался, пока я посмотрю на него.

– Разрешите.

– Говорите.

– За ночь можно изготовить новые журналы и дать показания всему цеху. Директор будет руководить проверкой самого себя.

– Руководить будете вы? – спросил Ворошилов.

– Военный прокурор.

– Прокурор не знает, какой ковш нельзя остановить посреди плавки.

Зорин держал шапку у бедра. Большой палец медленно сдирал с неё налипший снег.

– Поедем все, – сказал я. – Зорин остаётся директором до моего следующего приказа. От кабинета, телефона и печати его отстранить. Производство продолжить. Склад готовых деталей закрыть. Ничего не вывозить и не переплавлять.

– Есть, – ответил Ворошилов.

Тухачевский сложил таблицу.

– Есть, товарищ Сталин.

Зорин надел шапку только после того, как охрана показала ему на машину.

На завод мы вернулись той же колонной. Сомова посадили с врачом и прокурором. Директор ехал отдельно. Его машина шла между двумя автомобилями охраны.

У проходной уже стояли люди из управления. Они успели выставить стол, принести книги пропусков и построить начальников цехов. Рабочие второй смены проходили мимо, вытягивая шеи. Охрана оттесняла их к турникету.

Я вошёл в контору. Зорин остановился у собственного кабинета. На двери висела свежая сургучная печать.

– Кто опечатал? – спросил он.

Военный прокурор показал постановление.

– В моём кабинете телефон центральной связи. Без него не принять смену.

– Примете в диспетчерской, – сказал Ворошилов.

– Там слышит половина завода.

– Сегодня это полезно.

Зорин снял шинель и передал секретарше. Та взяла её обеими руками, но не ушла.

– Павел Андреевич, из литейного третий раз звонят. Спрашивают, выгружать ли печь.

Зорин посмотрел на меня.

– Разрешите ответить?

– При прокуроре.

Он прошёл к телефону в диспетчерской. Начальники цехов двинулись следом. Ворошилов остановил их ладонью.

– По одному. Остальные на места.

Сомова повели в отдел приёмки. Лестница была железная, ступени дрожали от прессов. На площадке инженер остановился и прижал перевязанную руку к груди.

– Далеко? – спросил врач.

– Когда тащили вниз, вы не спрашивали.

– Я вас вниз не тащил.

– Поэтому и отвечаю вежливо.

В отделе приёмки стояли два стола и несгораемый шкаф. На шкафу висел новый замок.

Сомов потрогал его пальцем.

– Мой был латунный.

Начальник военной приёмки достал ключ.

– После вашего отсутствия заменили по акту.

– Старый тоже уничтожили?

Тот вставил ключ не с первого раза.

– Потеряли.

Прокурор попросил акт. Начальник открыл ящик стола, достал папку и начал искать. Сомов смотрел на шкаф.

– Личная книга была внутри, – сказал он. – Чёрная обложка, сто сорок листов. Штамп лежал в нижней коробке.

Замок открыли. В шкафу стояли образцы металла, журналы, коробка с пломбами. Чёрной книги не было.

– Где? – спросил я.

Начальник приёмки перелистал папку ещё раз.

– Сомов мог забрать.

– Меня из коммуналки брали, – сказал инженер. – В трусах я её вынес?

– До этого.

– Зачем?

– Чтобы скрыть записи о партии.

Сомов подошёл к нему. Охранник шагнул между ними.

– Не мешайте, – сказал я.

Охранник отступил.

Сомов остановился вплотную к начальнику приёмки.

– В каком месяце я забрал книгу?

– В декабре.

– Число.

– Не помню.

– До брака или после?

– После обнаружения.

– Брак обнаружили на полигоне вчера.

Начальник приёмки посмотрел на прокурора.

– Я имею в виду заводской брак.

– Которого, по словам директора, не было, – сказал Тухачевский.

Зорин уже вернулся из диспетчерской. Встал в дверях.

– Я сказал, что комиссия Сомова признала корпуса годными после повторной обработки.

– Где решение комиссии? – спросил Ворошилов.

Начальник приёмки достал другой акт. Три подписи. Фамилия Сомова была первой.

Поскрёбышев положил рядом копию акта уничтожения штампа. Росчерки совпадали до наклона последней буквы.

– Обе подписи делал один человек, – сказал прокурор.

– Естественно, один, – ответил Зорин. – Сомов.

Поскрёбышев наложил листы друг на друга и подвёл к окну.

– Здесь совпадают даже остановки пера.

Зорин подошёл ближе.

– Что это доказывает?

– Что подпись переносили через копировальную бумагу, – сказал Сомов. – Я два раза одинаково фамилию не напишу, даже если трезвый.

Начальник приёмки вытер ладонь о брюки.

– Это предположение.

Военный прокурор забрал оба акта.

– Проверит эксперт.

Сомов попросил журнал плавок. Начальник литейного цеха принёс две тяжёлые книги. На корешках засохла формовочная земля.

Номер с внутренней стороны сломанного корпуса относился к плавке за двадцать третье октября. В журнале напротив стояло: «повторная термическая обработка». Ниже шла подпись мастера.

– Что делали повторно? – спросил Сомов.

Начальник литейного цеха провёл пальцем по строке.

– Нормализацию.

– Сколько держали?

– По режиму.

– Время.

– В журнале термического цеха.

Мы пошли туда. Между цехами лежал утрамбованный снег, сверху его покрывала чёрная пыль. Рабочие у вагонеток снимали шапки. Один не заметил нас и крикнул крановщику:

– Куда тащишь, слепой? На третий путь, мать твою!

Кран остановился. Рабочий обернулся, увидел охрану и спрятал рукавицы за спину.

– Куда тащили? – спросил я.

– Брак в переплавку, товарищ Сталин.

– Чей приказ?

Мастер вышел из-за вагонетки.

– Плановая очистка площадки.

– Когда приказали?

– После обеда.

– Кто?

Мастер назвал заместителя директора.

Зорин снял очки.

– Обычная работа. Забракованный металл возвращается в плавку.

Сомов заглянул в вагонетку. Сверху лежали корпуса с выбитыми номерами.

– Эти когда забраковали?

Мастер посмотрел на Зорина.

– Мне отвечайте, – сказал я.

– Сегодня утром.

– До приезда комиссии?

– После звонка с полигона.

Военный прокурор дал знак охране. Вагонетку откатили от крана. Мастер вынул из кармана распоряжение. Подпись заместителя директора была поставлена карандашом.

Тухачевский прочитал.

– «Негодное литьё немедленно возвратить в производство». Через час от него не осталось бы номера плавки.

– Брак всегда переплавляют, – сказал Зорин.

– После описи, – ответил Сомов. – А не перед комиссией.

Заместителя директора нашли в инструментальной. Он стоял у верстака и диктовал кладовщику перечень изъятого инструмента. Перед ним лежала раскрытая коробка со штампами.

При нашем появлении кладовщик закрыл журнал. Заместитель продолжил диктовать ещё два слова, потом замолчал.

– Старый штамп приёмки где? – спросил я.

– Уничтожен по акту.

– Как уничтожали?

– Распилили и сдали в металлолом.

– Кто пилил?

Он назвал инструментальщика.

Того привели из соседнего помещения. Мужчина лет пятидесяти, в кожаном фартуке, с металлической стружкой на рукавах. Он встал у двери и снял защитные очки.

– Штамп Сомова пилили?

– Нет.

Заместитель директора повернулся к нему.

– Подумай, Никитин.

Никитин сжал очки. Одна дужка хрустнула.

– Я подумал ещё тогда. Мне принесли акт без железа. Сказали расписаться, что принял лом.

– Кто сказал?

Он назвал начальника приёмки.

– Расписались?

– Расписался.

– Почему?

– Потому что дома четверо. А у него в кабинете телефон и два человека из района.

Начальник приёмки шагнул к нему.

– Ты врёшь.

Никитин поднял сломанную дужку.

– Ага. Только железа всё равно не было.

– Где штамп сейчас? – спросил Тухачевский.

– Не знаю.

– Кто знает?

Никитин посмотрел на заместителя директора.

Тот положил карандаш на верстак.

– Инструментальщик спасает себя. Сомов мог оставить штамп у него до исчезновения.

– Я его два месяца не видел, – сказал Никитин. – Зато вашего шофёра видел. Приезжал ночью, забирал коробку из сейфа.

– Какого числа?

– Девятого декабря.

Петров вывел Сомова из коммуналки девятого.

Поскрёбышев записал фамилию шофёра.

– Он сегодня на заводе?

Секретарша Зорина ответила из коридора:

– Машину отправили в районное управление. Шофёр выехал утром.

– Вернуть, – сказал я.

Она не двинулась, пока Зорин не кивнул.

– Выполняйте приказ товарища Сталина.

Секретарша ушла к телефону.

Сомов взял из коробки новый штамп. Повернул боком.

– Делали здесь. Сталь та же, рукоять та же.

– Старого нет, – сказал Тухачевский.

– Старого нет. Зато есть копия акта, журнал без книги и брак, который повезли в печь.

– Этого достаточно для задержания, – сказал Тухачевский.

Ворошилов поднял из коробки ещё один штамп и поставил обратно.

– Заместителя и начальника приёмки задержать. Директора оставить на заводе. Иначе к утру никто не подпишет металл.

Тухачевский посмотрел на меня.

– Директор уже отдал приказ переплавить корпуса.

– Приказ подписал заместитель, – сказал Зорин.

– В вашем кабинете.

– Это ещё нужно доказать.

– Доказывать будете прокурору, – сказал я. – С завода не выезжать. Разговоры только при охране. Заместителя и начальника приёмки взять. Инструментальщика оставить у прокурора как свидетеля.

Зорин застегнул китель до верхней пуговицы.

– Кто будет руководить отгрузкой?

– Отгрузки не будет, пока Сомов и военная приёмка не проверят каждую деталь этой серии.

– Тогда завод сорвёт план.

– План уже лежит на полигоне кусками.

Зорин больше не возражал.

До ночи вскрыли склад готовой продукции. Корпуса октябрьской плавки стояли в трёх разных рядах. В одном на бирках значилось «годные», во втором – «после исправления», в третьем – «на переплавку». Клеймо старого образца было на всех.

Сомов потребовал выборочно разбить два корпуса. Зорин отказался уничтожать готовую продукцию без акта. Ворошилов составил акт сам и подал ему на подпись.

– Подписывайте.

Зорин прочитал до конца.

– Здесь ответственность возложена на меня.

– Вы директор.

Зорин подписал.

Первый корпус выдержал удар. На втором по стенке пошла тонкая трещина. Сомов попросил керосин и мел. Трещина проступила чёрной линией.

– Режим сократили, – сказал он. – Их вытащили раньше, чтобы закрыть месячный выпуск.

Начальник термического цеха принёс журнал. Время выдержки в нём соответствовало норме. Поскрёбышев нашёл сменный табель печи. По табелю горелка была погашена на два часа раньше.

– Журнал заполняли после смены, – сказал начальник цеха.

– Кто велел? – спросил я.

Он назвал заместителя директора.

– Зорин знал?

Начальник посмотрел на директора.

– Я ему докладывал, что график не выдерживаем.

– О сокращении режима?

– Я сказал: либо выдержка, либо план.

– Что он ответил?

Начальник термического цеха поправил ворот спецовки.

– Сказал, план обсуждать не имею права.

Зорин снял очки и протёр их платком.

– На каждом производственном совещании начальники цехов требуют снизить задание. Если выполнять все требования, армия останется без машин.

– Сейчас армия с машинами, которые ломаются, – сказал Тухачевский.

– Потому что ваша приёмка подписала.

Сомов ударил ладонью по столу. Перевязанная рука осталась у груди.

– Моя приёмка забраковала.

Зорин на него не посмотрел.

– Вашей подписью партия принята.

Военный прокурор поднял оба акта.

– Подпись проверят.

Я приказал оставить печи в работе. Все корпуса октябрьской плавки отделить. Новые партии принимать при двух инженерах: один от завода, второй от Наркомата обороны. Зорин сохранял должность, но лишался права единолично менять режим и выпускать военную продукцию. Каждое его распоряжение по спорной серии копировали для прокурора.

Тухачевский попросил слова.

– Разрешите остановить производство корпусов до проверки технологии.

– Тогда что будете испытывать весной?

– Исправные машины. Пусть позже.

Ворошилов развернул ведомость поставок.

– Позже корпус получит половину тягачей. Исправность остальных мы ещё не доказали.

– Вы предлагаете продолжать брак.

– Я предлагаю отделить плавку, вернуть полный режим и поставить военного инженера у печи.

– Завод будет работать под караулом?

– Сегодня уже работает.

Тухачевский закрыл таблицу.

– Прошу записать моё предложение об остановке спорной линии до контрольной плавки.

– Запишите, – сказал я Поскрёбышеву. – Контрольная плавка завтра. До результата готовые корпуса не отгружать.

Тухачевский ответил не сразу.

– Есть.

Сомов сидел у окна. Врач менял ему повязку прямо на стуле.

– Вы останетесь на заводе, – сказал я.

Он поднял голову.

– В подвале или дадут стол?

– Стол дадут. Охрану тоже.

– Домой нельзя.

– Пока нельзя.

– А жена с Нинкой?

– Комнаты вернули. Печать сняли.

– Клавдия их сожрёт.

– За квартирой будут смотреть.

Сомов усмехнулся одним углом рта.

– Вот обрадуются. За ними теперь сама власть смотрит.

– Работать сможете?

– Левой рукой писать научусь. Правой пока только показывать виновных.

– Показывайте детали.

Ему поставили стол в лаборатории. Дверь охраняли двое: один от военной прокуратуры, второй от моей охраны. На табурет рядом сел врач. Сомов открыл журнал контрольной плавки и начал диктовать помощнику номера проб.

* * *

Петров пришёл в районный жилищный отдел к закрытию.

За ним шёл человек прокуратуры. Второго он не видел, но два раза заметил в витринах одну и ту же серую шапку.

В коридоре пахло мокрыми валенками и чернилами. Секретарь складывал дела в шкаф.

– По Сомову, – сказал Петров.

– Приём окончен.

– У меня служебное.

– У всех служебное. Завтра.

Петров положил на стол удостоверение. Секретарь прочитал фамилию и вернул.

– Ордер приостановлен прокуратурой.

– Я про прежнее решение.

– Какое прежнее?

– Комнату обещали мне.

Секретарь засунул связку дел в шкаф и повернул ключ.

– Значит, плохо обещали.

– Кому выписали?

– Справку не дам.

– Я фамилию знаю. Муж сестры начальника.

Секретарь поправил стопку чистых бланков.

– Тогда зачем спрашиваешь?

– Хочу услышать, как вы это объясните.

– Тебе сейчас другое объяснять придётся. Весь район знает, кого ты без бумаги возил.

Петров убрал удостоверение.

– Начальник где?

– У прокурора. Может, в твою комнату и вернётся.

Секретарь взял пальто и вышел. Дверь кабинета закрыл перед лицом Петрова.

Во дворе ждала Клавдия Мартынова. Платок завязала под подбородком, в руке держала сетку с пустой бутылкой.

– Петя.

– Не Петя я вам.

– Теперь, значит, товарищ Петров? А когда инженера вели, сам на кухне чай пил.

– Чего надо?

Клавдия посмотрела на человека прокуратуры у ворот.

– Не здесь.

– Мне с вами шептаться не о чем.

Она достала из рукава сложенную бумажку.

– Тогда это выкину.

Петров не взял.

– Что там?

– Фамилии. Кто к Сомову приходил до тебя. Один с завода, другой из органов. Я всё записала.

– Зачем?

– На всякий случай.

– Опять комнату хотите?

– Не всю. Сыну половину маленькой. Сомовым большая останется.

Петров рассмеялся. Клавдия отступила на шаг.

– Чего ржёшь?

– Инженер живой. Жена с дочкой дома. Прокуратура у двери. А ты уже комнату режешь.

– Живой сегодня. Завтра вредителем окажется. Тогда чего метрам пропадать?

Человек у ворот повернул голову.

Петров перестал смеяться.

– Бумагу давайте.

– Сначала скажи, что мне будет.

– Если врёте – протокол. Если не врёте – другой протокол.

– А комната?

– Комнату враги народа придумали. Чтобы такие, как мы, друг друга за неё продавали.

Клавдия спрятала бумагу обратно в рукав.

– Значит, ничего не дам.

– Не давайте.

Петров пошёл к воротам. До них оставалось пять шагов, когда Клавдия окликнула:

– Мельников!

Он остановился.

– Что Мельников?

– Так его назвали. Второй пришёл в хорошем пальто, с заводским пропуском. На кухне показывал, когда Сомов хотел выгнать. Я номер списала.

Петров вернулся.

– Бумагу.

– Половина маленькой.

Он выдернул лист из её руки.

Клавдия закричала. Человек прокуратуры оказался рядом раньше, чем она успела второй раз открыть рот.

– Что происходит?

– Свидетель вспомнил, – сказал Петров. – Оформляйте, пока снова не забыла.

Клавдия прижала сетку к животу.

– Украл бумагу! Я добровольно хотела!

– Вот добровольно и повторите.

На листе стояли две фамилии и номер временного заводского пропуска.

* * *

В Кремль я вернулся ночью. На столе лежали первые заводские описи. Зорин остался в директорском кабинете под охраной, Сомов – в лаборатории. Контрольную плавку назначили на утро. Из спорной партии ни одной детали не выпустили.

Поскрёбышев принёс письмо Анны Сомовой. Она благодарила за возвращённые комнаты, требовала отпустить мужа и в последней строке спрашивала, кто ответит за его пальцы.

– Ответ подготовить? – спросил он.

– Пока нет. Наблюдение с квартиры не снимать. Внутрь без разрешения не входить.

– Понял.

– Клавдию?

– Прокуратура записывает показания. Петров передал номер пропуска.

Поскрёбышев положил рядом журнал временных пропусков завода. Страницу изъяли у начальника проходной. Девятого декабря посетителя провели на старый объект гражданской обороны. Фамилия была вымышленной. В графе «учреждение» стояло: «особая инспекция».

– Кто подписал вход?

– Заместитель директора. Тот, которого оставили у прокурора.

– Номер совпал с записью Клавдии?

– Совпал.

Он перевернул журнал. Временные пропуска шли из книжки с отрывными корешками. Каждый бланк имел типографский номер. Поскрёбышев подвинул ко мне серую страницу из папки «Номер» – ту, что нашли в расчётах Тухачевского.

До этого мы считали цифры в правом углу номером будущего дела. Поскрёбышев показал заключение типографии: оба документа печатали на нумерованной основе для режимных бланков, а заголовки наносили уже в учреждениях.

На заводском пропуске стоял следующий.

– Одна серия? – спросил я.

– Шрифт и буквы одинаковые. Бумага тоже похожа. Эксперт проверяет.

– Такие книжки завод печатает сам?

– Нет. Получает через хозяйственное снабжение режимных объектов.

Я положил серую страницу рядом с пропуском. Между ними не было ни одной пропущенной цифры.

Чужое дело и человек, вошедший в подвал к Сомову, вышли из одной пачки бланков.