Текст книги "Сталин. Армия перед расстрелом. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 37 страниц)

Глава 16. Наследники

Девятерых участников утреннего раздела помещений привезли в военную прокуратуру до полуночи. Никого не арестовывали. У каждого забрали пропуск, часы и записную книжку, посадили в отдельный кабинет и предложили на одном листе описать всё, что он делал после выхода из Кремля.

Ежов приехал сам. Поскрёбышев встретил его в приёмной и сообщил только, что старый пароль попал к жилищному работнику. Николай Иванович потребовал карточку, список задержанных и право провести опрос своей комиссией.

– Карточка у прокурора, – сказал я, когда его ввели. – Люди тоже. Вы получите копии показаний после сверки.

– Моя комиссия отвечает за проверку НКВД, – напомнил Ежов. Я ответил, что именно поэтому её проверяют первой.

Ежов сел после моего жеста. На стол положил карандаш, вынутый из кармана, но записывать не начал. Он спросил, известен ли утёкший ответ Ягоде. Я сообщил, что Генрих Григорьевич находится дома под охраной и после отъезда из Кремля ни с кем не разговаривал.

– Значит, это не старый человек Ягоды. Это кто-то из новых, – сказал Ежов. Я напомнил, что новых людей ещё нет. Тогда, заключил он, кто-то уже выбирает, кому служить после прежнего наркома.

Он первым произнёс то, ради чего приехал. НКВД не оставался без хозяина даже на несколько часов. Начальники управлений, секретари, связисты и курьеры искали фамилию, которой завтра будут докладывать. Я ещё не разделил полномочия Ягоды, а люди внутри уже делили их между возможными наследниками.

– Кого выбирают? – спросил я. Ежов посмотрел на лежавшую передо мной пустую папку и своей фамилии не назвал. Он перечислил старшего заместителя наркома, двух начальников управлений и секретаря Центрального комитета, через которого можно получить новый мандат. Себя поставил последним – человеком комиссии без оперативного аппарата.

– У вас уже есть сотрудники в здании, доступ к описям и копия временного порядка, – напомнил я. – Для человека без аппарата немало.

– Их можно отозвать одним звонком, – возразил Ежов. Я напомнил, что пока его сотрудников никто не отозвал.

Ежов понял предупреждение. Он не просил освободить своих людей и не защищал конкретного сотрудника. Предложил проверить девятерых на знание второй фразы. Каждый должен был написать её отдельно, без возможности услышать ответ соседа.

– Уже проверяют, – сказал я. – Ответ знали четверо. Я, Поскрёбышев, прокурор и человек, которому Поскрёбышев передал его у двери.

Карандаш в пальцах Ежова остановился. Этим четвёртым был секретарь комиссии Ковалёв, назначенный самим Ежовым. В список девятерых он не попал: после утреннего совещания остался в Кремле разбирать пропуска и ушёл только к обеду.

– Где Ковалёв? – спросил Ежов. Его сотрудники искали секретаря с шести часов; по домашнему адресу тот не появлялся.

Николай Иванович положил карандаш на стол. Лицо не изменилось. Он попросил разрешить обыск квартиры, проверку родственников и задержание сослуживцев. Старый аппарат говорил его ртом без всякого Сталина внутри: расширить круг, взять тех, кого легче найти, заставить отсутствующего вернуться ради семьи.

– Квартиру осмотреть с прокурором. Родственников не трогать. Сослуживцев опросить на месте. Если к утру Ковалёва не найдёте, комиссия лишится всех пропусков в НКВД.

– Он мог уйти к людям Ягоды, – сказал Ежов. Я ответил, что Ковалёв с таким же успехом мог уйти к нему.

Ежов поднял глаза. Я не объяснил, обвиняю его или оставляю возможность доказать обратное. Он забрал карандаш, попросил письменное поручение прокурору и вышел. В коридоре не ускорил шага, хотя до утра ему оставалось меньше семи часов.

Я велел Поскрёбышеву созвать совещание на десять. Молотов, Ворошилов, Каганович, Вышинский, Ежов и старший заместитель наркома должны были прийти без помощников. В повестке стоял один вопрос: временное управление НКВД. Фамилии нового наркома там не было.

– Ягоду доставлять? – спросил Поскрёбышев. Я отказался: пусть читает газеты и ждёт опубликованного решения.

К утру газеты ещё не сообщили о его отстранении. Для страны Ягода оставался народным комиссаром. Для собственного ведомства он уже стал адресом, к которому опасно звонить. Эта разница в несколько часов стоила ему больше любого постановления.

* * *

В десять утра на столе лежала схема из пяти прямоугольников. Главное управление государственной безопасности, милиция и уголовный розыск, пограничные и внутренние войска, лагеря и хозяйственные управления, связь и архив. Раньше все линии сходились в кабинете Ягоды. Теперь ни одна не должна была получить того же хозяина.

Молотов прочитал схему дважды. Ворошилов сразу отметил внутренние войска. Каганович спросил, кто будет отвечать за железные дороги, если транспортное управление разделят между милицией и государственной безопасностью. Вышинский положил рядом проект прокурорского надзора и потребовал право отменять внесудебные задержания.

Ежов сидел напротив него. Ковалёва не нашли. В квартире обнаружили незастеленную постель, две чистые рубашки и билет до Калинина на вчерашнее число. Билет не использовали. Соседка видела, как ночью к дому подъезжала служебная машина, но номер не запомнила.

– Начнём не с фамилии, а с права на арест, – сказал я. – Государственная безопасность ведёт дело. Прокуратура даёт санкцию. Военных старше командира полка без подписи наркома обороны не брать. Членов Центрального комитета – только по отдельному решению Политбюро.

– Оперативная обстановка не ждёт подписей, – возразил старший заместитель наркома. Шпион может уйти за час, диверсант – взорвать объект, вооружённая группа – открыть огонь. Он предложил оставить право срочного задержания на трое суток с последующим уведомлением.

– На шесть часов, – ответил я. – Оружие, погоня, место преступления. Всё остальное – с санкцией. Через шесть часов человек либо получает постановление, либо выходит.

– Прокурор не успеет проверить материалы по всей стране. Нужны хотя бы сутки, – сказал Вышинский. Я отказался. Если прокурор не успевает читать, надо увеличить число прокуроров, а не время, в течение которого человека можно держать без бумаги.

– Тогда районные аппараты остановятся. У них половина задержаний оформляется на следующий день, – предупредил Молотов. Я ответил, что им придётся остановиться: половина страны не может сидеть до тех пор, пока районный начальник допишет причину.

Молотов не спорил с формулировкой. Он пересчитал последствия. Потребуются дежурные прокуроры, отдельные линии связи, новая книга задержаний и ответственность за пропущенный срок. Совнарком должен был выделить людей и помещения за неделю.

– Совнарком людей выделит, но подпись прокурора станет товаром, – сказал Молотов. Я напомнил, что она уже стала товаром; теперь хотя бы будет видно продавца.

– Армейские особые отделы надо вывести из общей цепи, – потребовал Ворошилов. После нападения на поезд он не доверял ни сменам караула, ни удостоверениям НКВД и предложил подчинить особистов наркомату обороны.

– Если командир получит власть над тем, кто проверяет командира, особый отдел станет его канцелярией, – вмешался Ежов. Заговор в войсках будет невозможно раскрыть без разрешения возможного участника.

– А сейчас любого командира можно назвать участником без разрешения армии, – ответил Ворошилов. – Потом я узнаю, что полк остался без начальника, из сводки о происшествиях.

Они оба говорили о безопасности и оба просили собственный ключ. Ворошилов хотел защитить армию от чужого ведомства. Ежов хотел получить ведомство, которое никто не сможет остановить. Дай каждому полную правоту – через месяц появятся две независимые полиции.

Я оставил особые отделы в государственной безопасности, но приказал вести двойной журнал. Первый экземпляр – начальнику управления, второй – военному прокурору округа. Задержание командира выше полкового уровня требовало двух подписей. При непосредственной измене можно было взять сразу, но через шесть часов решение переходило в Москву.

– Кто повезёт второй экземпляр? – спросил Каганович. Я развёл доставку: военная почта отдельно, фельдсвязь НКВД отдельно. Человек с первым экземпляром не должен был видеть второй.

Он постучал пальцем по схеме. Два курьера, два журнала, две линии и два начальника означали двойной расход. На железных дорогах уже не хватало вагонов для обычной почты. Каганович предложил хотя бы между областями использовать один состав.

– Один состав можно. Один запертый мешок нельзя, – сказал я и велел Кагановичу самому определить линии, на которых раздельная доставка даст наибольшую задержку.

Молотов записал фразу в свой блокнот. Не для памяти. Он собирал из моих решений будущую ответственность Совнаркома. Если новый порядок сорвёт сообщение, на столе появится точная запись, кто отказался от общего мешка.

Архив выводился из оперативного управления. Доступ к личным делам получали по двум отметкам: руководителя расследования и прокурора. Карточки тайных сотрудников хранились отдельно от адресов. Соединить фамилию и квартиру можно было только по разовому запросу, который оставался в журнале.

– Кто возглавит архив? – спросил Ежов. Я назвал временную тройку: архивист от НКВД, работник прокуратуры и сотрудник секретариата ЦК. Николай Иванович предложил своего человека от партийного контроля. Я согласился заменить им представителя секретариата, но лишил его права выносить копии.

– Без копий контроль останется слепым, – возразил Ежов. Я ответил: контроль смотрит на месте, оперативная работа получает выписку по запросу, а полный список не уходит ни к кому.

Он отступил. Взамен попросил группу для проверки кадров Ягоды. Двадцать сотрудников, доступ к личным делам начальников управлений и право временно отстранять тех, кто скрыл имущество или неофициальные связи.

Я дал ему двенадцать человек. Каждое отстранение – с подписью Вышинского. Дела о квартирах, деньгах и подложных удостоверениях вести отдельно от политических обвинений. Фраза «связь с бывшим наркомом» не считалась основанием.

Внутри немедленно поднялось возражение Сталина. Слабое место надо выжечь. Людей Ягоды снять всех. Ежову дать список. Пусть новый пёс перегрызёт старую свору, а потом можно сменить и его.

Эта мысль не требовала доказательств и не знала лишних расходов. Она была удобна именно потому, что каждый следующий исполнитель становился виновнее предыдущего и сильнее зависел от вождя. Я раскрыл коробку с табаком, но трубку не набил. За столом сидели шестеро; один жест они превратили бы в решение раньше слов.

В прежней истории место Ягоды займёт Ежов. Он будет казаться удобным: маленький, исполнительный, без собственной старой школы в органах. Ему дадут чистить аппарат, армию, партию и хозяйство. За два года через аресты пройдут полтора миллиона человек, сотни тысяч расстреляют. Приказы установят цифры по областям, а местные начальники начнут просить увеличить лимиты.

Ягода станет обвиняемым в том самом государстве, которое строил для других. Ежов подпишет его конец, а потом сам исчезнет тем же путём. На его место придёт Берия, получит архивы, исполнителей и право исправлять «перегибы» новыми арестами. Менялись наркомы, кабинеты и формулировки. Не менялся человек, которому приносили итоговые списки.

Палачи не оставались без работы после падения начальника. Они переходили к наследнику вместе с ключами, агентурой и знанием чужих преступлений. Каждый хранил бумагу на соседа как пропуск в следующую власть. Поэтому Ковалёв украл не карточку и не пароль. Он принёс кому-то доказательство своей полезности.

Сталин держал аппарат не только страхом смерти. Он давал исполнителям возможность пережить своего начальника, если они вовремя предадут его и предложат новому хозяину более полную папку. Потом уничтожал тех, кто слишком хорошо помнил предыдущий переход. Так личная власть очищала не страну, а собственные следы.

Мне было легко назвать Ежова будущим убийцей и выгнать его из кабинета. Тогда двенадцать других людей начали бы доказывать, что именно они способны закончить работу Ягоды. Система уже воспитала спрос на нового наркома. Отказ от одной фамилии не отменял должность.

Я набил трубку только теперь. Ежов следил за схемой, Вышинский – за моей рукой, Молотов – за всеми. Дым лёг над листами и заставил Кагановича отодвинуть свой стакан. Внутренний Сталин требовал выбрать одного. Я выбрал пятерых, каждый из которых должен был мешать другому стать Ягодой.

– Оперативная работа остаётся у старшего заместителя, – сказал я. – Кадровая проверка – у Ежова. Санкции и второй архивный ключ – у прокуратуры. Внутренние войска подчиняются отдельному начальнику с утверждением Совнаркома. Связь и шифры проверяет комиссия Наркомата обороны. Ни один из вас не получает всё.

Старший заместитель спросил, кто отдаёт приказ при одновременной операции в нескольких областях. Я ответил: тот, кто подпишет приказ вместе с прокурором и принесёт его мне до начала. При нападении или диверсии – действует дежурный начальник, но доклад идёт двумя каналами.

Молотов назвал новый порядок личным управлением: все крупные решения всё равно сходились у меня. Я не спорил. Раньше они сходились у Ягоды и приходили ко мне готовыми; теперь должны были приходить до ареста.

Он не стал называть это улучшением. Молотов понимал цену точнее остальных: я ломал монополию НКВД и строил другую систему, в которой последним замком оставался мой стол. Контроль над палачами не делал власть меньше. Он делал её более личной.

Вышинский подписал проект первым. Ворошилов добавил условие о военных. Каганович потребовал месячный отчёт о расходах связи. Ежов поставил подпись последним и мелко написал возле своей фамилии: «С приложениями ознакомлен».

Приложений было три. Первое содержало список временных руководителей, второе – новые линии доставки, третье – резервные адреса архивов. Ежову показали первое. Второе получил Молотов. Третье осталось у меня и Поскрёбышева.

После совещания я задержал Вышинского. Девять объяснений уже сверили. Семеро написали только первую фразу. Поскрёбышев указал обе. Прокурор оставил вторую строку пустой и отдельно сообщил, что ответ передал своему дежурному для проверки курьера.

Я спросил, мог ли Ковалёв услышать ответ от дежурного. Вышинский подтвердил: тот повторил фразу при двух понятых, оба служили в хозяйственном управлении НКВД.

Утечка снова раздвоилась. Либо Ковалёв забрал ответ из Кремля, либо пароль вышел через прокуратуру. Каждый новый предохранитель создавал ещё одного человека, способного продать ключ.

Я приказал не арестовывать дежурного и понятых. Им выдали разные сведения о месте хранения найденных карточек. Одному назвали Лубянку, второму военную прокуратуру, третьему кремлёвский архив. Возле каждого адреса поставили наружное наблюдение.

Вышинский спросил, не подрываю ли я этим его аппарат. Я ответил, что подрывает тот, кто продаёт пароль управдому. Прокурор забрал листы и ушёл организовывать проверку собственных людей.

К полудню пришла радиограмма от Тухачевского. Пуля не задела кость, воспаления не было. Врач разрешал дорогу через десять дней. Михаил Николаевич докладывал, что выполнит дальневосточное задание до конца и вернётся только после сдачи опытного соединения командующему группой.

Ворошилов прочитал радиограмму в моём кабинете. Он предложил оставить Тухачевского на востоке ещё на месяц: вдали от Москвы тот меньше мешал людям, которые привыкли решать армейские вопросы без него.

– Поэтому вернётся. После разрешения врача и сдачи соединения. Должность сохраняется, – сказал я. Проверку его людей разрешил только по конкретным делам. Общего списка не будет.

Ворошилов сложил радиограмму. Тухачевский оставался его подчинённым, соперником и полезным командиром. Климент Ефремович не просил закрыть ему дорогу. Он попросил заранее прислать дату, чтобы в первый же день поставить перед ним отчёт по цене механизации.

– Пусть спорит цифрами. После пули, может, станет осторожнее, – сказал Ворошилов. Я ответил, что после пули люди редко становятся удобнее.

Ворошилов усмехнулся. Радиограмму он забрал с собой, но у двери остановился и спросил, остаётся ли вечерний ужин на Ближней. Поскрёбышев назначил его ещё три дня назад, до нападения на поезд и падения Ягоды. Отменить было проще всего.

– Ужин остаётся. Молотов и Каганович тоже приедут. Без Ежова, – сказал я и вернул Ворошилову радиограмму для оформления приказа.

* * *

На Ближнюю приехали после десяти. В столовой накрыли на четверых. Поскрёбышев поставил у стены маленький стол для бумаг, но я велел убрать папки в кабинет. За ужином оставили только красный телефон на отдельной тумбе.

Подали щи, варёный картофель, рыбу и мясо в общей посуде. Ворошилов первым потянулся к хлебу и спросил, не считается ли теперь передача тарелки отдельной операцией с двумя подписями. Каганович ответил, что подпись не нужна, пока Климент Ефремович не собирается отправить тарелку по железной дороге.

Они рассмеялись. Молотов тоже улыбнулся, но вилку не отложил. Я поймал себя на том, что жду в шутке скрытого вопроса. В этой компании даже обычный разговор годами приучали заканчивать проверкой, кто засмеялся первым и кто слишком поздно.

Ворошилов рассказал, как утром его адъютант пытался получить новую карту проезда в наркомат. Старый пропуск уже отменили, новый требовал подтверждения НКВД, а НКВД требовал старый пропуск для обмена. Адъютант простоял у ворот сорок минут и в конце прошёл вместе с грузчиками, которые везли уголь.

– Вот кого надо ставить начальником связи: уголь проходит везде, – сказал Каганович. Ворошилов попросил его не подсказывать, иначе завтра на каждый мешок заведут личное дело.

Разговор был пустым только снаружи. Они проверяли, можно ли после сегодняшнего совещания говорить о новом порядке без доклада и стенограммы. Каждый смотрел на меня раньше, чем продолжить. Сталин приучил ближайших людей считать настроение хозяина ещё одной повесткой.

Я налил себе воды. Вино оставил в бокале. Молотов заметил это и спросил, не запретил ли врач. Я ответил, что завтра слишком много подписей. Раньше Сталин мог держать гостей до четырёх утра, заставлять пить и наблюдать, кто потеряет осторожность. Я не собирался устраивать допрос усталостью.

Молотов попробовал рыбу и сказал, что врач в таком случае полезнее Политбюро. Фраза прозвучала ровно. Он проверял не здоровье. За последние месяцы Сталин несколько раз прекращал ужины раньше, реже пил, чаще требовал цифры до решения и перестал смеяться над некоторыми историями, которые прежде любил.

– Ты изменился, Коба, – сказал Ворошилов прежде, чем Молотов успел остановить его взглядом. – Раньше за такую схему Ягоду заставил бы самому арестовать половину управления.

Каганович положил вилку. В столовой слышно было, как в соседнем помещении переставили чашки. Ворошилов смотрел прямо, но уже понял, что сказал больше, чем собирался.

Я спросил, кому прежний Сталин оставил бы вторую половину управления. Ворошилов ответил: тому, кто арестует первую. Потом пришлось бы менять и этого человека. Климент Ефремович коротко согласился: приходилось.

Он не отвёл глаз. Ворошилов знал прежнего Сталина дольше большинства и мог позволить себе прямоту, пока сам Сталин разрешал считать её старой дружбой. Молотов ждал, будет ли разрешение отозвано. Каганович налил воды, хотя его бокал оставался полным.

– Поэтому сегодня разделили ключи, – сказал я. – Не из жалости к Ягоде. Один человек не должен приносить готовую правду вместе с готовым виновным.

Молотов спросил, кто тогда отвечает за провал. В схеме было пять начальников, два курьера и прокурор. При следующем нападении каждый покажет на чужую подпись. Совнаркому придётся разбирать спор, пока исполнитель уходит.

– За решение отвечаю я, – сказал я. – За исполнение – тот, чья строка в приказе. Отсутствие монополии не означает отсутствие хозяина.

Это они поняли лучше всех бумаг. Каганович снова взял вилку. Ему требовалась не свобода ведомств, а управляемость. Ворошилову – армия, которую не разбирают по ночам. Молотову – порядок, переживающий настроение одного человека. Каждый получил часть и оставил мне последнее слово.

После мяса принесли чай и варенье. Ворошилов попросил ещё картофеля, но блюдо уже унесли. Он хотел позвать работника, потом махнул рукой и намазал хлеб горчицей. Каганович сказал, что это не ужин, а наказание за армейскую расточительность.

Ворошилов заметил, что солдат ел бы и так. Каганович ответил, что солдат умнее: он бы картофель взял раньше.

На несколько минут они заговорили о домах. У Кагановича сын снова разобрал велосипед и не мог собрать цепь. Ворошилов предложил прислать армейского механика. Молотов заметил, что после этого велосипед попадёт в план оборонных поставок и вернётся к лету.

Я слушал и почти видел обычных людей, которые устали, проголодались и знали слабости друг друга. Потом звонил красный аппарат, один из них снимал трубку, и за несколько фраз менялась судьба управления или завода. Быт не отменял власть. Он только показывал, какими человеческими руками она пользовалась.

Поскрёбышев вошёл без вызова. Наблюдение у Лубянки заметило машину, дважды прошедшую мимо служебного входа. Возле военной прокуратуры появился Ковалёв. Он не пытался войти. Передал дежурному конверт и ушёл к трамваю.

Ворошилов спросил, взяли ли Ковалёва. Поскрёбышев ответил, что его ведут, конверт уже у прокурора. Внутри оказались три карточки и записка без подписи.

Я велел Ковалёва не задерживать до следующей встречи. Пусть считает, что конверт приняли. Поскрёбышев передал приказ и вернулся с копией записки. В ней предлагали остальные карточки в обмен на безопасность и должность в новом аппарате.

Молотов спросил, кому адресована записка. Имени не было. Сверху стояло: «Тому, кто примет управление».

Ежова за столом не было, но все трое подумали о нём. Каганович предложил взять Ковалёва сейчас: человек с картотекой мог исчезнуть. Ворошилов возразил, что тогда не появится покупатель. Молотов спросил меня, сколько ещё имён находится в ящиках.

– Достаточно, чтобы каждый претендент захотел получить их один, – ответил я и убрал копию записки под лежавшую возле телефона газету.

Мы вернулись к чаю. Шутки закончились, но ужин не оборвался. Это было важнее поспешного ареста. Человек, передавший Ковалёву новый пароль, мог находиться не в НКВД. Он мог сидеть за этим столом и ждать, какое решение я приму после записки.

Я не стал менять порядок. Ковалёва повели до следующего адреса. Возле Лубянки машину не останавливали. Каждому из гостей Поскрёбышев передал время завтрашнего заседания и разные номера залов. Утром мы увидим, какой номер первым появится в чужом блокноте.

Молотов уехал первым. Перед выходом он спросил, действительно ли Ягода уже не вернётся. Я ответил, что постановление будет опубликовано после назначения временного руководства. Генрих Григорьевич останется под охраной до решения следствия.

– Тогда завтра все станут доказывать, что никогда ему не служили, – сказал Молотов. Я ответил, что именно для этого и нужны архивы.

Каганович задержался у вешалки и ещё раз потребовал не дробить транспортную связь ниже республики. Ворошилов попросил копию приказа о возвращении Тухачевского. Я подтвердил оба решения. Они ушли вместе, споря, чья машина первой перекрыла подъезд.

Когда ворота закрылись, Поскрёбышев принёс из кабинета окончательную схему раздела НКВД. Это была копия с тремя приложениями. Я оставлял её на Ближней до утра, в Кремле такого полного экземпляра не было.

На полях второго приложения стояла короткая помета: «Военную почту оставить под общей проверкой комиссии». Почерк был мелким, буквы наклонены вправо. Так Ежов исправлял проекты перед докладом.

Я спросил, когда Ежов мог видеть приложение. Поскрёбышев ответил, что Николай Иванович получил только первую схему, без приложений, и на Ближнюю не приезжал.

Второе приложение мы изменили уже за ужином. Формулировку про общую проверку произнёс Молотов, Ворошилов её отверг, Каганович предложил компромисс. Кроме нас четверых, в комнате находился только Поскрёбышев.

Чернила на помете ещё блестели. Ежова на Ближнюю не приглашали. Значит, за моим столом уже сидел его человек.