Текст книги "Сталин. Армия перед расстрелом. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 37 страниц)

Глава 5. Немецкое письмо

Ягода принёс письмо в середине февраля.

На стол легли два конверта. В большом, с печатью Иностранного отдела, лежал второй – тонкий, из желтоватой бумаги. Адрес написали по-немецки. Имени получателя не было. Только буква «Т» и московский служебный адрес, которым пользовался Наркомат обороны.

Генрих Григорьевич остался стоять. Рядом с ним ждал незнакомый сотрудник в тёмном кителе без знаков различия.

– Кто это? – спросил я.

– Старший уполномоченный Особого отдела Лев Сергеевич Руднев. Ему поручена проверка технической группы после отстранения прежних исполнителей.

Руднев назвал должность и замолчал.

Я разрезал большой конверт ножом. Внутри была опись: немецкий оригинал, перевод, справка о передаче и фотоснимок наружного конверта до вскрытия.

– Откуда получили?

Ягода положил перед собой тонкую папку.

– Источник Иностранного отдела передал письмо нашей резидентуре в Берлине. По его сведениям, автор – бывший офицер рейхсвера, участвовавший в прежних контактах с РККА. Письмо вывезли дипломатической почтой. В Москве оно поступило Гаю, затем мне.

– Источник видел, кто его написал?

– Нет. Получил через посредника.

– Посредник?

– Немецкий военный чиновник. Установлен под условным именем.

– Значит, автора никто не видел.

– Есть содержание.

Я вынул письмо. Водяной знак проходил через нижний край. Немецкий текст занимал две страницы. Перевод сделали аккуратно, оставив в скобках спорные слова.

Автор благодарил за сведения о состоянии советских механизированных соединений. Упоминал старые встречи, закрытые школы, знакомых офицеров. Спрашивал, удалось ли добиться создания отдельных технических соединений и четырёх передвижных ремонтных мастерских на каждый корпус. В конце обещал передать дополнительные расчёты через прежнего посредника.

Фамилия Тухачевского не стояла нигде. Зато один абзац начинался словами: «Ваше положение заместителя народного комиссара позволяет довести начатое до конца».

Я дочитал перевод.

– Где ответ?

– Не обнаружен, – сказал Ягода.

– Тогда почему письмо адресовано Тухачевскому?

– Совпадают должность, круг вопросов и прежние контакты. Другого заместителя наркома, связанного с германскими военными школами и механизацией, у нас нет.

– Были контакты официальными?

– До прекращения сотрудничества – да.

– После?

Ягода переложил справку.

– В этом и состоит предмет проверки.

Руднев смотрел на перевод. Руки держал за спиной.

– Вы письмо читали? – спросил я.

– Читал, товарищ Сталин.

– Доказательство связи видите?

– Вижу письмо, составленное человеком, который знает ранние расчёты Наркомата обороны.

Ягода повернул голову.

– Лев Сергеевич осторожен в выводах.

– Поэтому он здесь. Что предлагаете?

Руднев дождался моего кивка.

– Не арестовывать Тухачевского. О содержании знают четыре аппарата. Если начать допросы, каждый закроет свою часть. Разрешите дать ограниченные сведения нескольким людям и установить, кто попытается предупредить адресата или уничтожить старые материалы.

– Каким людям?

– Тем, кто имел доступ к расчётам ремонтных подразделений. Список запросим у Наркомата обороны.

– И у Тухачевского?

– Его реакция тоже нужна.

– Хотите показать ему письмо?

– Одну техническую фразу. Без источника и без немецкого текста.

Я закрыл перевод.

– Что в ней особенного?

Руднев указал на мастерские.

– Четыре на корпус. В последних утверждённых расчётах стоят две. Если цифру меняли во время подготовки, круг видевших ранний вариант будет уже.

Ягода положил ладонь на папку.

– Кроме того, наблюдение покажет реальные связи Тухачевского. Даже если письмо окажется провокацией иностранной разведки, мы установим, к кому он обращается при угрозе.

– А если письмо изготовили здесь?

Ягода убрал ладонь.

– Тогда найдём изготовителя.

– В своём ведомстве тоже?

– В любом.

Он ответил сразу. Руднев поднял глаза на Ягоду и снова посмотрел на перевод.

Я взял оригинал. Бумага была плотнее советской машинописной. В левом нижнем углу виднелось светлое ребро водяного знака. Чернила на подписи отличались от текста.

– Подпись чья?

– Инициалы. В картотеке подходят трое бывших офицеров рейхсвера.

– Кто из них жив?

– Двое.

– Который писал?

– Установим.

– До этого письмо Тухачевскому не показывать. Руднев останется.

Ягода застегнул папку.

– Разрешите уточнить полномочия.

– Наблюдение без задержаний и обысков. Все действия письменно. Ни одной фамилии вне списка, который увижу я.

– Будет исполнено.

– Оригинал остаётся здесь.

Ягода посмотрел на большой конверт.

– Источник требует подтвердить сохранность.

– Получит подтверждение от Поскрёбышева.

– Понял.

Он попросил разрешения уйти. Руднев проводил его взглядом до двери.

Когда дверь закрылась, я подвинул ему перевод.

– Почему не назвали письмо подлинным?

– Нет ответа Тухачевского. Нет свидетеля передачи. Есть бумага, маршрут после Берлина и сведения, которые могли взять в Москве.

– Ягода знает ваше мнение?

– Я доложил так же.

– И после этого вас поставили вести дело.

– После этого.

Руднев расстегнул планшет, но ничего не достал.

– Кто руководил прежней разработкой по Сомову?

– Формально Мельников. Он не имел права работать по заводу без согласования с Гаем.

– Формально?

– Распоряжение найдено только на использование машины. По подвалу, допросу и передаче инженера бумаг нет.

– А люди есть.

– Люди утверждают, что слышали фамилию Мельникова. Самого Мельникова пока не нашли.

– Он был в отпуске и получал бензин.

– Получал водитель по его талону. Водитель исчез.

– Вы тоже исчезнете, если найдёте только водителя.

Руднев вынул из планшета чистый лист.

– Поэтому прошу разрешить проверку письма отдельно от дела Сомова. Если соединить их сейчас, любой заводской брак станет подтверждением немецкой связи.

– Ягода согласен?

– Он приказал установить связи.

– Я спросил, согласен ли.

Руднев положил лист на край стола.

– Генрих Григорьевич приказа разделить дела не давал.

– Теперь есть. На письме – отдельная опись. Завод, Сомов и подвал в неё не входят. Нарушите – продолжит другой.

– Понял, товарищ Сталин.

– Сколько людей нужно?

– Шесть наружного наблюдения, два по телефонам, один переводчик. Фамилии представлю сегодня.

– Людей Гая брать будете?

– Они знают армейский аппарат.

– Это не ответ.

Руднев закрыл планшет.

– Двух возьму у Гая. Остальных запрошу через центральный аппарат.

– Каждому дадите только свою задачу. Переводчик не увидит опись, наблюдение не услышит немецкую фамилию. Докладывать будете лично мне и Ягоде отдельными экземплярами.

– Экземпляры должны совпадать?

– Факты – да.

Он впервые задержал карандаш над листом.

– Будет исполнено.

Руднев ушёл с копией одной строки. Оригинал Поскрёбышев убрал в сейф рядом с папкой «Номер».

Через два года Тухачевского обвинят в военном заговоре и связях с Германией. Я помнил приговор. Немецкое письмо, лежавшее в моём сейфе в феврале тридцать пятого, в той истории не существовало.

Я нажал кнопку вызова.

– Тухачевского ко мне. Без объяснения причины.

* * *

Он приехал к вечеру. Поскрёбышев доложил о прибытии и через минуту ввёл его в кабинет.

Тухачевский остановился перед столом. На нём лежали заводские ведомости контрольной плавки. Немецкое письмо я оставил в сейфе.

– Как тягачи? – спросил я.

– Контрольные корпуса выдержали стенд. Из старой партии проверили семь. Три дали трещины. Отгрузка остановлена.

– Сомов?

– Работает. Требует вернуть личную книгу и каждый час ругается с охраной.

– Директор?

– Остался на месте. Без права подписи по военному заказу.

Тухачевский положил ведомость на край стола.

– Вы вызывали меня по заводу?

– Нет.

Я развернул к нему лист. На нём была одна фраза из перевода:

«Создание четырёх передвижных ремонтных мастерских при каждом механизированном корпусе позволит сохранить темп наступления после первых потерь».

– Читали такое?

Тухачевский наклонился, не касаясь бумаги.

– Читал.

– Где?

– В своём первом расчёте. В декабре.

– В утверждённом было две.

– Потому что две мастерские посчитали дважды. Одна подчинялась корпусу, вторая числилась в резерве округа. При сведении таблиц их приняли за разные.

– Кто обнаружил?

– Я. В вашем кабинете. Ворошилов был здесь.

– До моего кабинета кто видел четыре?

Тухачевский выпрямился.

– Начальник технического управления, два автора разделов, мой секретарь. Первый экземпляр проходил через секретариат Наркомата. Возможно, видел начальник снабжения.

– Возможно?

– Он получил таблицу по горючему. Мастерские были на соседней странице.

– Копии?

– Четыре. Одну передали Ворошилову, одну вам, две оставались у меня.

– Где сейчас?

– Исправленные подшиты. Черновики должны быть уничтожены по акту.

– Должны быть или уничтожены?

Он посмотрел на фразу ещё раз.

– Я акта не видел.

– Эта строка пришла из Германии.

Тухачевский не изменил положения рук. Только большой палец лёг поверх указательного.

– В каком виде?

– В письме бывшего германского офицера человеку, занимающему должность заместителя наркома обороны.

– Моё имя есть?

– Нет.

– Подпись немца?

– Инициалы.

– Тогда почему я здесь?

– Потому что ошибка ваша.

Он прочитал фразу в третий раз.

– Эта ошибка не могла родиться в Германии. Там не знают нашего внутреннего подчинения ремонтных средств.

– Значит, письмо поддельное?

– Значит, текст взяли из моего черновика. Письмо могло быть и настоящим, если черновик передали немцу.

– Кто мог передать?

– Любой из названных. Включая меня.

Он произнёс это и ждал.

– Вы передавали?

– Нет, товарищ Сталин.

– Контакты с бывшими офицерами рейхсвера после прекращения сотрудничества?

– Личных не поддерживал. Официальные материалы получаю через Разведывательное управление. В январе мне передавали агентурную сводку по германским вооружениям и укреплениям. Она прошла по установленному порядку.

– Кто приносил?

Он назвал двух сотрудников управления.

– Немецкие письма?

– Нет.

– За границу писали?

– По службе – через аппарат. Частных писем немецким военным не писал.

Я убрал лист.

– Что сделаете после выхода?

– Подниму черновики и акт уничтожения.

– Нет.

Тухачевский остановил руку над перчатками.

– Тогда прошу указаний.

– Вернётесь в Наркомат. Никому не скажете о Германии. К утру представите список всех, кто видел первый расчёт. Рядом с каждой фамилией – откуда получил, когда вернул, мог ли снять копию.

– Этот список попадёт в Особый отдел?

– Попадёт ко мне.

– А потом?

– Это решу я.

Он взял перчатки, но не надел.

– Разрешите один вопрос.

– Задавайте.

– В письме есть оценка Ворошилова?

– Почему спрашиваете?

– Если его составляли из моих черновиков, одного технического абзаца мало. Нужен мотив. Самый удобный – недовольство наркомом.

– Есть фраза о том, что руководство Наркомата тормозит переустройство армии.

Тухачевский провёл пальцем по шву перчатки.

– Такую фразу я говорил.

– Кому?

– Вам. Ворошилову. На совещаниях – мягче. Двум командующим мог сказать прямо.

– Фамилии.

Он назвал.

– Ещё?

– Возможно, Шапошникову. Он не поддержал разговор.

– Что ответил?

– Что армия не становится лучше от обсуждения наркома без наркома.

– Правильно ответил.

– Да.

Тухачевский положил перчатки на край стола.

– Если письмо готовили против меня, следить будут за теми, кого я назову.

– Уже следят.

– Особый отдел?

– Вы хотели проверку. Получили.

– Проверку техники.

– Техника вывела нас к подвалу, подвал – к бланкам, бланки – к вашему черновику.

Тухачевский поднял глаза.

– Тогда прошу разрешить собственную проверку внутри Наркомата.

– Без задержаний, обысков и разговоров о письме. Только движение черновика.

– Через Ворошилова?

– С его письменным уведомлением.

– Он закроет доступ к секретариату.

– Тогда принесёте его отказ.

– Письменный.

– Вы уже знаете порядок.

Он забрал перчатки.

– Знаю.

У двери остановился.

– Разрешите ещё один вопрос.

– Задавайте.

– Товарищ Сталин, если найдут мой ответ, прошу показать целиком.

– Сначала пусть найдут.

Поскрёбышев выпустил его в приёмную.

Через несколько минут дежурный доложил: Тухачевский не поехал сразу в Наркомат. Вышел к машине, отдал адъютанту запечатанный пакет и только потом сел.

– Куда пакет? – спросил я.

– Адъютант вызвал машину связи Наркомата обороны.

– Руднев знает?

– Его люди уже у ворот.

– Пакет не брать. Проследить маршрут.

– Есть.

Ответ пришёл через час. Пакет доставили Ворошилову. Климент Ефремович вскрыл его при дежурном секретаре, прочитал и приказал вызвать начальника технического управления. Никакой Германии в записке не было. Тухачевский уведомлял наркома о проверке движения декабрьского черновика и просил обеспечить доступ к журналам.

Ворошилов написал на полях: «Доступ дать. Изъятие документов только по моей подписи».

Через полчаса Ворошилов позвонил Поскрёбышеву и попросил принять его без очереди. Я велел впустить.

Он вошёл с пакетом Тухачевского. Остановился у стола и положил пакет только после моего жеста.

– Михаил Николаевич требует поднять декабрьские черновики, – сказал он. – Причину не пишет.

– Дадите доступ?

– Уже дал. При военном прокуроре и моём секретаре.

– Почему при прокуроре?

– Потому что после завода любая пропавшая страница станет новым подвалом. Я не хочу утром узнавать, что мой секретариат обыскали люди Гая.

Я подвинул ему ту же техническую фразу.

Ворошилов прочитал один раз.

– Четыре мастерские.

– Помните?

– Из-за них мы здесь ругались. Он посчитал две дважды.

– Кто видел первый вариант?

– Половина технического управления. Таблицы печатали отдельно, потом сводили. Один лист носили в управление снабжения, другой – в штаб. Полного списка не будет.

– Тухачевский назовёт.

– Назовёт тех, кого помнит. Остальные попадут в дело как скрытые связи.

Ворошилов вернул лист, не переворачивая.

– Откуда фраза?

– Из письма германского офицера.

Он не взялся за стул.

– Кому письмо?

– Человеку на должности заместителя наркома обороны.

– Имя есть?

– Нет.

– А Особый отдел уже выбрал Михаила.

– Вы бы выбрали другого?

Ворошилов провёл ногтем по краю пакета.

– Я бы сначала нашёл его письмо немцу.

– Руднев предлагает наблюдение.

– За кем?

– За теми, кто видел расчёт.

– Значит, за моим аппаратом.

– И за аппаратом Тухачевского.

– Через неделю они принесут вам группу из обоих. Техники спорили, в какие части дать мастерские. Теперь каждый разговор запишут как связь.

– Что предлагаете?

– Дать им журналы. Черновики собрать при прокуроре. Никого не вызывать отдельно. И не позволять Гаю составлять список по памяти своих сотрудников.

– Вы защищаете секретариат?

– Я за него отвечаю.

Он стоял перед столом, держа обе руки на пакете.

– Порядок такой: Тухачевский проверяет движение расчёта. Вы обеспечиваете доступ. Руднев наблюдает со стороны. Любое изъятие – после моего разрешения.

– Есть.

– О Германии в Наркомате не говорить.

– Я умею молчать, товарищ Сталин.

– Поэтому письмо вам показал.

Ворошилов забрал пакет.

– Разрешите идти?

– Идите.

У двери он остановился.

– Что ещё?

– Если Михаил писал немцам, он сегодня совершил глупость.

– Какую?

– Первым делом предупредил меня, что полезет в архив.

– Или знал, что за пакетом проследят.

Ворошилов повернул ручку двери.

– Тогда глупость совершил я. Ответил письменно.

Он вышел.

Тухачевский выполнил приказ точнее, чем я рассчитывал. Ворошилов сам поставил подпись под доступом к архиву. Руднев получил ещё одну фамилию и ещё один кабинет для наблюдения.

* * *

На следующий день Руднев принёс список из девяти человек. Семеро имели доступ к раннему расчёту. Двое появились потому, что ночью пытались выяснить, где хранится немецкий оригинал.

– Откуда они узнали об оригинале? – спросил я.

– Один работает у Гая. Ему сообщили по службе. Второй – секретарь технического управления. Ему никто сообщать не должен был.

– Кто сообщил?

– Пока не установлено.

Руднев положил на стол три одинаковые записки. В каждой стояло другое место хранения письма: сейф Иностранного отдела, военная прокуратура, кремлёвская приёмная.

– Я дал сведения трём сотрудникам. Через два часа секретарь технического управления позвонил в архив и спросил, передавали ли туда материалы военной прокуратуры. Ему достался второй вариант.

– Задержали?

– Нет. Он вышел с работы, встретился с помощником начальника снабжения и вернулся домой.

– Помощник?

– Был на заводе в день исчезновения Сомова. В журнале проходной его фамилии нет.

– Установили по чьим словам?

– Два мастера видели его в конторе. Один узнал фотографию. Второй отказался подписать.

– Почему?

– Его брат работает у Зорина.

– Что сделал помощник после встречи?

– Позвонил в приёмную Гая.

– Содержание?

– Соединение длилось меньше минуты. Разговор не записывали.

– Значит, содержания нет.

– Нет.

Руднев убрал две записки, третью оставил.

– Разрешите продолжить наблюдение. Если вызвать секретаря сейчас, получим объяснение о служебной проверке. Если оставить, он приведёт к человеку, которому понадобилось место хранения письма.

– Тухачевского предупредит?

– Пока к нему не обращался.

– Если обратится?

– Зафиксируем.

– Не задерживать. В кабинетах ничего не искать. Телефоны слушать только по фамилиям из списка.

– Понял.

Он собрал бумаги.

– Лев Сергеевич.

Руднев остановился.

– Доклад Ягоде какой?

– Такой же. Без трёх последних фамилий.

– Почему?

– Вы приказали дать каждому только свою задачу. Эти фамилии получены людьми, которых Генрих Григорьевич в состав не утверждал.

– Вы нарушили состав?

– Взял одного наружника через центральный аппарат, как вы разрешили. Он увидел вторую встречу.

– Я разрешил запросить людей. Не создавать своё отделение.

Руднев расстегнул планшет.

– Представлю объяснение.

– Сегодня. И полный доклад Ягоде отдадите после того, как копия будет у меня.

– Есть.

Он вышел.

Вечером Поскрёбышев провёл Ежова через соседнюю приёмную. В журнале посетителей стояло: «по работе Комиссии партийного контроля». В феврале Николай Иванович уже стал секретарём ЦК и председателем комиссии. НКВД ему не подчинялся. В аппарат Ягоды он входил только с чужого разрешения.

Ежов остановился перед столом. Портфель держал в левой руке.

– Вызывали, товарищ Сталин?

Я показал ему край немецкого письма. Текст прикрыл листом.

– Нужно установить происхождение бумаги. Без содержания.

Он наклонился к водяному знаку.

– Иностранная.

– Это я вижу.

– Такие партии проходят через Наркомвнешторг и центральные хозяйственные склады. Нужен образец.

– Отрежете край?

– Достаточно фотографии знака и волокон. Если разрешите, специалист посмотрит здесь.

– Специалист чей?

– Комиссии партийного контроля. Раньше работал в типографии ЦК.

– Ягода узнает?

Ежов поставил портфель у ноги.

– Если даст запрос по складам, узнает.

– Запроса не будет. Поднимете приход бумаги через партийные типографии и хозяйственный отдел ЦК. НКВД не трогать. О письме не говорить.

– Какой срок?

– Пока не найдёте.

– Разрешите уточнить границу. Если партия ушла в другое ведомство, я только назову получателя?

– Назовёте склад, дату, получателя и кто расписался. Дальше не пойдёте.

– Понял.

– Регистрационный номер на конверте тоже проверьте.

Я положил рядом копию заводского пропуска из предыдущей серии. Ежов не взял её без разрешения.

– Можно?

– Берите копию. Оригинал останется.

Он убрал лист в портфель между двумя чистыми обложками.

– Докладывать лично?

– Лично. Через Поскрёбышева. В письменном виде ничего не присылать.

– Будет исполнено.

Ежов попросил разрешения уйти.

Я остался с немецким письмом и двумя проверками. Руднев искал человека, который понёс содержание. Ежов искал пачку бумаги. Ни один не знал всей задачи другого.

* * *

Контрольная плавка на заводе прошла. Сомов прислал акт с левой подписью. Буквы расползались, зато семёрка была с перекладиной. Из двенадцати корпусов два забраковали ещё до обработки. Зорин подписал новый режим и потребовал снять охрану с кабинета. Я отказал.

Тухачевский передал список видевших черновик. Ворошилов приложил собственную записку: список неполный, потому что часть таблиц размножали в секретариате без поимённой выдачи. Под последней строкой он написал: «Порядок меняем. Производство армии на слухах не строят».

Немецкое письмо лежало в сейфе шестой день, когда Ежов пришёл снова.

Поскрёбышев ввёл его после полуночи. Ежов положил на стол школьную тетрадь без надписи и раскрыл на середине.

– Бумагу установили.

– Докладывайте.

– Писчая, с водяным знаком германской фабрики. Её закупало берлинское торгпредство для закрытой переписки по станочным контрактам. Остатки тремя партиями отправили в Москву. Две ушли в Наркомат иностранных дел. Третью получил центральный хозяйственный склад.

– Какой склад?

Ежов назвал номер и адрес.

Он перевернул две страницы.

– Приходную ведомость подшили к делу о закупке металлорежущих станков. По германскому счёту оборудование прошло заводское восстановление. В нашем акте приёмки оно записано новым.

– Для каких предприятий?

– Для четырёх заводов с военными заказами. Один поставляет корпуса передач.

– Завод Сомова?

– В первоначальной разнарядке был указан он. Потом оборудование ушло на два других предприятия.

– Кто изменил разнарядку?

– Дополнительное распоряжение аппарата Совнаркома. Номер есть. Подпись на копии обрезана.

Поскрёбышев перевернул чистый лист.

– Закупку – в отдельную папку. Людей пока не трогать. Слово «вредительство» в поручении не употреблять.

Ежов записал номер распоряжения.

– Ягоде докладывать?

– О бумаге – да. О станках – нет.

– Понял.

Тот же склад снабжал режимный отдел завода книжками временных пропусков.

– Получатели немецкой бумаги.

Ежов перевернул страницу. Фамилий было пять.

– Иностранный отдел НКВД, секретариат Наркомата обороны, аппарат Совнаркома, Комиссия партийного контроля и кремлёвский секретариат.

– Сколько получил кремлёвский?

– Десять пачек. По расходу числятся девять.

– Десятая?

– Выдана по дополнительному требованию. Корешок сохранился, накладной нет.

– Кто подписал требование?

– Подпись неразборчива. Печать хозяйственной экспедиции подлинная.

Ежов подвинул тетрадь. Между страницами лежала калька с подписью. Длинный росчерк, две первые буквы и точка.

– Это всё?

– Нет. Нумерованные бланки, о которых вы спрашивали, печатал тот же складской участок. Серый лист и заводской пропуск вырезаны из соседних книжек. Заказчик указан один.

– Кто?

Ежов открыл последнюю страницу.

В графе получателя стояло: «Экспедиция Кремлёвского секретариата».

Ниже расписался Маслов – сотрудник охраны, державший папку Тухачевского в день, когда в ней появился первый серый лист.