Текст книги "Сталин. Армия перед расстрелом. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 37 страниц)

Глава 38.

Тухачевский стоял у аппарата связи в соседней комнате. Я приказал соединить его с мастерской по военной линии, которую ещё не успели подчинить окружному узлу. Поскрёбышев снял с обычного телефона трубку, чтобы Ворошилов не потерял нас, пока связист ищет второй путь.

– Пистолет не отдавайте. Руку от кобуры уберите, – сказал я Ворошилову. – Начальнику охраны велите запереть выход из комнаты, где стоят посетители. Ни одного выстрела без моего приказа. Старшему скажите: подлинность подписи проверяют сейчас при нём.

Тот возразил в трубку, что пришёл по приказу маршала и проверка ему не положена. Ворошилов повторил моё распоряжение начальнику охраны, который стоял возле двери, и положил аппарат так, чтобы я слышал обоих. В мастерской перестали работать у ближайшего станка: механик не хотел оставлять пусковой рычаг без присмотра, когда за его спиной начали спорить об оружии.

Тухачевский дождался соединения и назвал себя. Его голос пришёл не через окружную станцию, где предыдущей ночью исчез Голубев, а через штабной коммутатор, за который отвечал его офицер связи. Егоров стоял рядом со мной, радист записал, кого соединил и кто слушает разговор на каждом конце.

– Климент Ефремович, я при своих людях, – сказал Тухачевский. – Никакого приказа на ваше задержание я не подписывал. Дайте охране услышать это, прежде чем она исполнит чужой лист. Ворошилов повернул трубку к начальнику поста. Тот назвал себя вслух и попросил маршала повторить последнюю фразу.

Тухачевский повторил без раздражения. Потом спросил, какая часть указана в качестве исполнителя и где документ был принят. Старший группы ответил, что сообщение поступило через прежний секретный порядок и подробности он сообщит только мне. Это была удобная дверь: имени отправителя нет, а фамилия внизу бумаги уже готова заставить людей молчать.

– Тогда документ остаётся у наркома, – сказал Тухачевский. – Люди остаются на месте. Связь не прерывать. Он не стал угадывать, чьей рукой вывели его подпись; подозреваемый услышал бы догадку раньше прокурора. Ворошилов велел охраннику позвать второго постового свидетелем и не пропускать вошедших обратно через мастерскую.

Я назвал старшему своё имя. Он попросил подтвердить, что разговаривает со мной, как будто голос Сталина можно было проверить печатью на принесённом им же листе. – Подтверждаю при Егорове и Поскрёбышеве. Вы доставили документ для ареста наркома обороны. Пока прокурор идёт к вам, никто из вашей группы не покинет мастерскую. Пистолеты передадите охране отдельно от бумаги.

В трубке ударило что-то железное. Механик выкрикнул, чтобы убрали человека от машины; один из пришедших отступил между открытым кожухом и стеной. Старший заявил, что отвечает за них сам. – Отвечаете, – сказал я. – Поэтому останетесь живым и назовёте, кто отправил вас сюда. Охрана Ворошилова уже перекрыла проходную, а прокурор ехал с соседнего участка.

Начальник охраны попросил разрешения обыскать троих. Я передал трубку Ворошилову. Он знал людей своей мастерской и видел расстояние до двери лучше меня. Нарком велел сначала отвести рабочих от станка и поставить двоих часовых между группой и проходной. Один посетитель полез за удостоверением под шинель; охранник остановил руку и вынул из того же кармана пистолет.

Ворошилов назвал это вслух. Старший положил свой пистолет на край стола, третий держал ладони на виду, пока часовой снимал с него оружие. Мастер потребовал убрать чужую руку с неостывшей машины: под кожухом оставался снятый шланг, и толкнуть рычаг было достаточно, чтобы пролить горючее под ноги. Они отошли к глухой стене. Рабочие не вышли из здания; работа ждала их за несколькими шагами.

Тухачевский не повесил трубку, пока начальник охраны не подтвердил раздельно три пистолета и трёх живых задержанных. Ворошилов передал аппарат другому часовому и сам прочёл принесённый лист ещё раз. – Моя должность указана правильно, – сказал он. – Исполнитель неправильно понял только одно: я не обязан отдавать ему свой наркомат по чужой подписи.

Прокурор приехал вместе с человеком Сафонова. Их впустили через обычную проходную и записали время при том часовом, который проверял старый пропуск. Старший группы предъявил его первым, будто действительная печать оправдывала всё, что он успел сделать за воротами. Прокурор попросил не закрывать рукой номер и спросил, по какой причине разрешён вход.

Пропуск давал курьеру право передать служебный пакет в окружное управление. Он не назначал ему встречи с Ворошиловым и не позволял отнимать пистолет. Старший заявил, что получил устное дополнение. – От кого? – спросил прокурор. – При нём скажу, – ответил тот, кивнув на телефон. Я велел отвечать человеку, стоящему перед ним, а не торговаться с моим голосом.

Второй посетитель оказался водителем, направленным по настоящему разовому требованию. Он привёз людей к мастерской и не читал вложенного листа. Третий был связным из старой группы при округе. Сафонов узнал его фамилию по тем передачам, которые восстанавливал после киносклада. У связного оставалось право прохода, выданное до отзыва поручений, а нового получателя он называл лишь по должности.

Прокурор забрал оригинал из рук Ворошилова при двух свидетелях. Тухачевский по-прежнему был на линии. Он подтвердил: на листе использована его фамилия и похожая подпись; сам он ни утром, ни прежде не поручал окружной группе задерживать наркома.

Для сравнения бумагу следовало положить рядом с подлинными образцами у прокурора, а не носить по штабам, где уже пытались размножать чужое распоряжение.

Старший услышал отказ и впервые спросил, что будет с его людьми. Я велел прокурору отделить водителя от двоих, которые знали содержание приказа, и доставить каждого при отдельном карауле. Начальник охраны вернул рабочим проход к станку. Ворошилов оставил у ворот свою смену, назначил другого человека проверять ремонт и не поехал в Кремль объяснять, почему остался на свободе.

Когда военный канал освободили, Егоров попросил проверить, не послан ли тот же лист в округа. Я не распорядился задержать всех, кому он мог попасться.

Через собственные дежурные связи пять маршалов получили один проверяемый факт: Ворошилов находится у своих людей и командует наркоматом; Тухачевский при свидетелях отверг подпись. Если где-то покажут другой экземпляр, командующий обязан назвать того, кто принёс его, при прокуроре.

Первым ответил штаб, который вчера просил разрешения снять специалистов с восточного поезда. Там получили только прежний список знакомых Тухачевского, нового приказа не было. Блюхер потребовал вернуть специалистам их маршрут, а не держать их на станции для ожидания очередного разъяснения. Состав ушёл при старых сопровождающих; они ещё успевали к месту, куда их направили до всей этой охоты.

Будённый связался с Голубевым. Тот велел проверить, что его подвижный отряд по-прежнему может выйти без новой подписи Особого отдела; заместитель уже приготовил машины и распределил горючее. – Ты командуешь ими, – сказал Будённый. – Если есть поломка, доложишь мне. Если кто-то опять придёт с чужим пропуском, покажешь его прокурору до отправления людей.

Ворошилов сам позвонил в ту мастерскую, где восстановили снятый ночью шланг. Мастер ответил не сразу: проверял соединение на коротком ходу и заставил водителя заглушить мотор, прежде чем взять трубку. Машина вышла к воротам своим ходом. Нарком не стал просить прислать её в Кремль для отчёта; она была нужна части, которая ждала ремонтную смену.

Егоров отослал начальников штабов обратно к их делам. Он сам вернулся к карте после того, как дежурный при нём назвал двух освобождённых офицеров и оба ответили со своих мест.

Тухачевский оставил офицера связи на новом канале, но не охрану у каждой военной трубки. Проверять подпись при свидетелях можно было один раз; заставить всю армию сутками ждать следующей фальшивки было бы второй победой противника.

Сафонов и военный прокурор приехали ко мне из мастерской с курьером и опечатанным оригиналом. Курьер показал, где получил сложенный лист, и назвал работника, который сказал передать пакет старшему группы. Тот же работник прежде принимал коробки от прокатной конторы, куда ходил арестованный городской посредник.

Мы не стали строить дело на том, что у обоих были знакомые в одном квартале. Крылов вызвал кладовщика прокатной конторы, сохранившего расписку о прежнем конверте для Ворошилова. Он узнал рабочий номер коробки, но не узнал связного. Связной назвал дверь, у которой сегодня получил пакет; прокурор послал туда человека с курьером и велел показать её до того, как они услышат ответы друг друга.

Внутри нашли не тайный штаб с картой Советского Союза, а коробки для фотографических материалов и журнал их выдачи. За одну партию расписывался тот, кто доставлял пластинку после ужина маршалов. Другую коробку передавали на киносклад перед заменой катушки. Номер на сегодняшней таре продолжал тот же ряд, хотя получатель уже действовал через окружной пропуск.

Посредника привели в Кремль отдельно от группы, работавшей в прокатной конторе. Он не увидел курьера, пока назвал номер катушки и место выдачи старой коробки. Фотоматериалы, изъятые у него раньше, давали изображение подложной резолюции от моего имени и два разных входящих числа на экземплярах против Тухачевского. Теперь рядом лежал приказ с подписью маршала. Крылов попросил его назвать, кому поручили провести третий лист из прокатной конторы в округ.

Посредник потребовал, чтобы его слова не передавали человеку Ежова. Тот уже сидел под арестом. – Назовите исполнителя, – сказал я. – Ваше право молчать не сделает бумагу подлинной.

Он назвал работника, выдавшего коробку, и попытался отделить изготовление снимка от готового приказа. Прокурор записал два действия раздельно и не подарил ему удобного обвинения, в котором можно было бы опровергнуть всё одной неверной деталью.

Связной узнал работника по голосу, когда его привели к закрытой двери и попросили произнести вчерашнюю фразу о выдаче тары. Он не видел лица в момент передачи: человек не выходил из подсобного помещения.

На столе лежал журнал, где после изъятия первого экземпляра оставили свободную строку для ещё одного. Сегодня её заполнили карандашом и затем попытались стереть; время выдачи совпало с появлением старого пропуска на проходной.

Сафонов принёс книгу проходной мастерской. В ней водитель расписался за машину, старший – за себя и двух сопровождающих. Между получением коробки и их входом не было провала, в который требовалось бы вставить нового таинственного хозяина. Немецкий посредник дал материал и путь; местные люди снабдили его действительным пропуском и знанием, где Ворошилов будет без прямой прокурорской линии.

Я велел показать старшему группы два раздельных факта: Тухачевский в то время работал при свидетелях в штабе, а выдача его «приказа» шла через прокатную контору. Старший прочёл название конторы и перестал ссылаться на военный секрет.

Он согласился назвать начальника, который распорядился не проверять подпись. Начальника уже отстранили вчера за продолжение старых передач, но его дежурная смена пропустила курьера после отзыва допуска.

Крылов предложил проверить каждого сменщика до утра. Я распорядился взять журнал и явившихся сегодня людей по именам. Остальным позволили сдать дежурство открыто, под надзором командира и прокурора. Если захлопнуть все двери и объявить каждый пропуск признаком сети, завтра понадобится новый Ежов, способный держать ключи от этих дверей.

Сам Ежов попросил о встрече, узнав, что Ворошилова пытались взять с подложной подписью. Передать ему оригинал он не мог потребовать даже под видом помощи: допуск отняли, а прокурор уже держал оба его прежних экземпляра. Я принял его при Крылове, не давая помощнику ни телефона, ни места за нашим столом.

– В окружных группах есть люди, которых я могу назвать быстрее вашего связного, – сказал Ежов. – Дайте мне посмотреть на получателей. Я не прошу вернуть должность. Крылов положил перед ним чистый лист для фамилий. Ежов не притронулся к нему. Ему хотелось узнать, какие имена мы уже имели, прежде чем называть свои.

– Кого помните, назовёте прокурору из камеры, – сказал я. – Секретный стол вам не вернут. У вас была возможность остановить старую выписку до смерти человека. Вы отправили её после запрета. Ежов поправил рукав и снова повторил, что лично не приказывал стрелять в Ларионова. Я ответил, что его обвинение и гибель офицера будут проверены по своим свидетелям, без заранее приготовленной общей версии.

Он вышел с тем же конвоем. Ни один новый начальник не занял приготовленного для него места во главе НКВД. Люди, ещё утром ссылавшиеся на его секретный стол, увидели в приёмной прокурора, который принимал журналы по описи. Свои объяснения они не могли обменять на чужие аресты; каждый называл время собственной передачи и того, кому передал лист.

После снятия Ягоды ведомство уже разделили, но в части служебного учёта продолжали хранить разрешения, подписанные при нём. Начальник этого участка предъявил мне старый порядок: лицо с прежним допуском можно было провести через внутренний коридор без повторной проверки цели. Так курьер дошёл до мастерской с настоящим пропуском и ложным поручением.

У Ягоды уже не было наркомата и удостоверения. Я распорядился закрыть оставшийся ход: изъять действующие пропуска старой группы при их предъявителях и выдать новые с указанной целью и ответственным получателем. Начальник участка сдал ключ от прохода своему преемнику и остался при прокуроре объяснять сегодняшнюю запись о трёх посетителях.

Сафонов с двумя людьми проверил комнату, куда прежде приходили выписки для Ягоды и Ежова. Там не оказалось второго правительства в ящиках. Лежали имена курьеров, старые отметки о доступе и одна карточка на Ворошилова, заполненная после его приезда в мастерскую.

Дежурный услышал о задержании группы и успел написать, что нарком «подлежит проверке». Никто больше не обязан был действовать по этой строке; её забрали вместе с журналом автора.

Военный прокурор предложил уничтожить карточки с именами тех, кого уже освободили. Я заставил его оставить их в деле. Список не должен работать как приказ, но человек, незаконно сидевший за дверью, однажды спросит, чьей рукой его туда отправили.

Если сжечь след, вину разделят между всеми и не докажут ни за одним. Крылов отправил папку в прокуратуру под двумя расписками, без копии в моём личном сейфе.

«Оставь один список. Будут знать, что он у тебя». Я взял папиросу, но сначала посмотрел на пустой ящик стола. Тело Сталина знало цену такой вещи: каждого живого командира можно держать рядом с мыслью о том, что хозяин не выбросил его фамилию. Я закурил и отдал прокурору и этот последний лист с красным кругом вокруг Егорова.

– Массовое дело закрыть. Список храните как улику, – сказал я. – Задержанных по нему показать поимённо. Освободить тех, чьё единственное «преступление» записано здесь. Подлинные дела ведите отдельно, с основаниями и свидетелями. Прокурор убрал лист в свою папку при Егорове. Маршал видел, что я не оставил себе его ночной вызов в качестве будущего поводка.

Этого было мало. Через три дня новый услужливый начальник мог позвонить из Москвы и сказать, что для спасения государства надо за ночь взять ещё сотню военных. Я подписал решение: устное распоряжение органам о массовом задержании в армии не исполняется и не превращается задним числом в бумагу.

Названный человек и конкретное преступление проходят через командира части и военного прокурора; перечень знакомых, гостей или сослуживцев не является основанием.

Егоров перечитал текст и указал место, где командующий мог использовать эту норму, чтобы укрыть собственного подчинённого. Я добавил прокурору право потребовать человека и материалы непосредственно, без разрешения маршала.

Тухачевский настоял на обратной стороне: Особый отдел не может вывести офицера из работающего штаба и только потом объявить командиру, что связь с ним оборвалась. Обе поправки стали частью одного решения, а не уступкой одной ведомственной стороне.

Ворошилов спросил о деньгах на новые посты и дежурные аппараты. Мы уже видели цену пустого приказа: вчера окружной узел молчал, и за Голубевым успели прийти раньше прокурора.

Я оставил военным связь и людей, которых они использовали этой ночью, а прокуратуре – отдельный путь сообщения о задержаниях. Ворошилов вычеркнул из первоначального перечня несколько постов, поставленных лишь ради его охраны: они забрали бы часовых из частей без пользы делу.

До вечера правило дошло до того самого гарнизона, где убили Ларионова. Начальник части не спросил, как теперь назвать погибшего, чтобы выйти из истории без потерь.

Он привёл к прокурору солдата, слышавшего требование сдать оружие, и показал место, где стояла машина конвоя. Стрелявший оставался под охраной, его пистолет – у следствия. Никого из свидетелей не заставили подписать, что офицер напал первым.

Я велел передать семье Ларионова, где находится тело и кто расследует смерть. Не сообщением через чужого секретаря о «несчастном случае», а человеком из его части вместе с прокурором.

Командир попросил разрешения идти сам. Я дал ему имя врача, который осматривал место, и велел не обещать матери или жене приговора до окончания проверки. За мёртвого нельзя было распорядиться, что он хотел услышать дома.

В итоговой ведомости возле фамилии Ларионова остались два действия: незаконная попытка задержания и выстрел при сопротивлении. Его не записали среди освобождённых, чтобы общая цифра выглядела лучше.

Рядом поставили фамилии живых офицеров, уже вернувшихся к своим местам. У Егорова на карте были их штабы; у Тухачевского – каналы связи; Будённый знал, чей отряд выйдет утром; Блюхер видел, какой состав ушёл на восток.

Я вызвал пятерых ещё раз, теперь не к списку арестов. Ворошилов пришёл из мастерской с недосчитанными ремонтными часами и потребовал их вернуть до следующей проверки. Тухачевский привёл офицера, наладившего запасную связь.

Будённый принёс от Голубева сведения о горючем и людях; Егоров – порядок передачи дел при отсутствии начальника штаба; Блюхер – расписание состава, который больше не держали под чужим предлогом.

Они не говорили мне спасибо. Ворошилов спорил с Тухачевским, сколько запасных аппаратов способны обслужить обученные связисты, а сколько останутся на полке после первого ремонта.

Егоров не соглашался с Будённым насчёт передачи смешанного отряда при потере связи. Я оставил их спорить при карте, пока Ворошилов назвал механика, который действительно сможет принять машины, и день, когда тот покажет их в строю.

На следующей неделе младшие командиры должны были отработать смену маршрута без ожидания ответа Москвы. Ремонтная служба получала машину для разбора настоящих отказов, а не для фотографии перед комиссией.

Связисты назначили проверку запасного канала через две недели; первый обрыв устроят сами и заранее запишут, кто обязан передать команду дальше. Егоров взял обучение штабных заместителей, чтобы ночью не гадать, у кого остались ключи.

Молотов напомнил о двух геологических партиях. После ночей с особыми отделами у их специалистов могли исчезнуть транспорт и деньги: каждая служба захотела бы забрать свободную машину себе.

Я спросил, кто отвечает за выезд к Вилюю и кто – за маршруты в Западной Сибири. Он назвал руководителей и подтвердил, что транспорт закреплён. Первые маршруты покажут комиссии в срок, назначенный ещё до нынешней охоты за маршалами.

– Геолога не ставьте у дверей к Ежову из-за пустой скважины, – сказал я. Молотов закрыл блокнот и ответил, что его интересуют образцы, а не признания. Орджоникидзе получит запрос на технику после выбора площадок. Названия будущих месторождений у меня в голове не заменяли людей, способных добраться до них по земле и вернуть образцы в лабораторию.

Когда маршалы вышли, Поскрёбышев принёс отдельный ответ от прокурора. Последних военных, взятых только по списку знакомств, показали командирам и отпустили.

По нескольким людям оставались самостоятельные дела с названными свидетелями; их никто не выпускал ради красивого конца. Курьер, принёсший приказ Ворошилову, находился в живых, как и двое сопровождавших. Сафонов мог ещё задать им вопросы, не выбивая удобное признание к ночи.

Я вышел к воротам, где водитель ждал новую машину после ремонта. Он не стал проверять, есть ли моё имя в её ведомости. Попросил механика сесть рядом и слушать мотор до конца двора. На обратном пути машина остановилась: водитель почувствовал рывок, механик открыл кожух и подтянул соединение. Ни один из них не спросил, не сочтёт ли Москва эту остановку вредительством.

Так выглядел результат, ради которого я спорил с пятерыми маршалами и ломал привычку брать людей ночью. У машины был недостаток, его можно было назвать. У офицера была ошибка, о ней можно было доложить.

Смерть Ларионова оставалась смертью, а не строкой, которую аккуратно перепишут поверх тела. Всё это могло исчезнуть за несколько дней, если я сам снова захочу хранить списки вместо ответственных людей.

Поскрёбышев догнал меня у входа. Из Парижа пришло сообщение о голосовании 27 февраля: Палата депутатов одобрила договор с Советским Союзом. Я попросил принести его в кабинет, а не зачитывать здесь водителю и механику. У них машина снова работала; у меня на столе появлялся вопрос, на который нельзя было ответить одним приказом советскому прокурору.

Я положил сообщение возле календаря. Договор подписали ещё в мае прошлого года, но французская Палата только теперь одобрила его. Ей было легче согласиться с далёким советским союзником на бумаге, чем объяснить избирателю, что делать, когда германский солдат ступит туда, где ему запрещено стоять.

В прежней истории ответ придёт очень скоро. Седьмого марта германские части войдут в Рейнскую демилитаризованную зону. Версальский порядок и Локарно запрещали им там находиться; нарушение увидят все. Никакого тайного досье, никакого ночного курьера. Солдаты пройдут по дороге, и Парижу придётся решить, стоят ли подписанные слова риска настоящего столкновения.

Гитлеру нужен будет не только берег Рейна. Ему нужно показать германским генералам, промышленникам и соседям, что Франция умеет голосовать за договор, но медлит, когда надо защитить его силой. Каждый день промедления превратит незаконный поход в свершившийся факт. После этого разговор пойдёт уже не о том, как не допустить германские части в зону, а о цене их вывода оттуда.

Немецкая разведка искала у нас слабое место армии именно в той стране, с которой Франция собиралась считаться союзницей. Ей выгоден был не мистический триумф над Тухачевским, а очень простой счёт: маршалы исчезают, штабы боятся принимать решения, ремонтники и связисты ждут, кто следующим окажется врагом. Когда Москва говорит о помощи, Париж спрашивает, есть ли за словами армия. Чем хуже у нас ответ, тем смелее шаг Берлина.

Но немцы не создавали сталинскую машину с нуля. Настоящий Сталин сам снабдил её голодом по подозрительным фамилиям. Подброшенная бумага могла ускорить беду, дать ей удобную форму, вывести следователя на готовый маршрут. Убивать командиров из страха перед их самостоятельностью он мог и без помощи Берлина. Это была наша власть, наше оружие, наши запертые комнаты.

Теперь у меня оставались живые люди, способные спорить о связи, машинах и сроках. Я мог за один вечер отдать им другой приказ и получить ответ из части. Французское правительство не было моей частью.

Нельзя снять министра в Париже, посадить там своего дежурного и потребовать, чтобы он к утру назвал готовые дивизии. За границей мою личную власть заменяли переговоры, интерес и страх перед общей войной.

Французам будет удобнее услышать от Москвы поздравление с голосованием, чем прямой вопрос о границе. Они ответят вежливо и ничего не обещают, если мы оставим им такую дверь. Мне нужно было закрыть её до седьмого марта: показать, что армия у меня не обезглавлена, и заставить Париж сказать, какие действия он действительно обсуждает, пока германские части ещё не вошли в запретную зону.

Я поднял трубку и велел вызвать Литвинова. Поскрёбышев спросил, нужна ли прежняя справка по договору. – Нужна карта французских сил у германской границы и фамилия человека, который вправе отвечать за военное решение, – сказал я. – Пока не отвлекайте маршалов: они завтра проверяют свои части. Французам придётся говорить с государством, у которого они живы.

Литвинов пришёл. Из Парижа не поступило ни одного военного обещания. Он напомнил, что решение Палаты ещё не заставляет французское командование выступить.

Я показал на дату 7 марта в календаре и попросил его перечислить, через кого наш посол может потребовать немедленного разговора о Рейнской зоне. Литвинов назвал министра и военного представителя; прежде чем сесть, взял трубку для связи с посольством.

– Передайте в Париж сегодня, – сказал я. – Если германские части войдут в Рейнскую зону, какие силы Франция готова поднять и в какой срок? Мне нужны дивизии, а не поздравления с голосованием. Литвинов повторил вопрос послу и назвал срок ответа: шестое марта. Я обвёл красным карандашом следующий день. – Седьмого немцы войдут в Рейнскую зону. Передайте Парижу дату вместе с вопросом о дивизиях.