Текст книги "Сталин. Армия перед расстрелом. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 37 страниц)

Глава 37. Армия перед расстрелом

– Голубев, – закончил радист через запасной аппарат. – Его увели из части после вашего разговора. Дежурный Особого отдела показывает пропуск старого образца. Прокурора к нему не пускают.

Будённый отодвинул стул и потянулся к своему телефону. Я остановил его. Голубеву уже нельзя было приказать держать отряд на месте: командир сидел за другой дверью, а любой его солдат, пришедший один, оказался бы рядом. Связная группа находилась у узла. Её прокурор получал право войти вместе с командиром части, не ожидая, пока округ снова ответит Кремлю.

– Старшего группы к аппарату, – сказал я радисту. Тот ушёл от микрофона и вернулся с офицером Егорова. Офицер назвал местного прокурора, которого нашёл, и час, когда Голубева забрали. Вызов пришёл уже после подписи под нашим общим решением; командир части ещё не получил его, потому что окружной узел перестал пропускать сообщения.

Я велел связистам передать решение непосредственно в часть по их переносному аппарату. Офицер возразил: одна станция принимает плохо из-за рельефа. Тухачевский подошёл к карте, нашёл промежуточную точку на станции и направил туда второго радиста. Пока он собирал сигнал, прокурор и офицер Егорова пошли к Особому отделу вместе.

– Если не откроют? – спросил Будённый. – Командир поставит у двери свой караул, а прокурор спросит, на каком основании Голубева держат, – ответил я. – Ваш резерв останется там, где способен принять людей. Не ведите его к окнам управления по слуху о пропавшем командире.

Я вызвал Крылова. Вместо нового списка подозреваемых он получил одно правило для передачи всем округам: прежние секретные знаки, общее фото, знакомство или совместная служба сами по себе не дают права забирать военного.

Командир отвечает за службу и дисциплину, прокурор отдельно проверяет доказательства преступления. Тот, кто держит человека, обязан назвать его фамилию, место и основание задержания до перемещения.

– Это разойдётся из моего кабинета слишком медленно, – сказал Крылов. Он уже искал, кого посадить на линии. Я приказал передать правило также через Генеральный штаб и действующие военные каналы пятерых маршалов. Копию получит каждый округ по двум путям. Если в одном месте оборвут связь, второй получатель назовёт, кто не ответил.

Поскрёбышев сперва связался с дежурным штаба, который вчера уже принимал отмену и знал её слова. Тот повторил новое правило не по памяти, а человеку на другом конце линии.

Через несколько минут оттуда спросили, кого считать начальником при споре между командиром и Особым отделом. – Командир ведёт часть, прокурор проверяет обвинение, – ответил Егоров. – Особый отдел не получает оба решения разом.

Крылов дал такой же ответ прокурорскому дежурному. Тот прежде видел только чужую отметку «для проверки»; теперь мог войти в часть и спросить задержанного по имени, прежде чем подписать что-либо о его деле. Два человека услышали приказ из разных комнат. Свести их слова в одну удобную версию местному начальнику стало труднее.

Егоров поставил к аппаратам штабных дежурных, которых знал лично. Он не просил их доложить «принято»; каждый должен был назвать местного командира и прокурора, услышивших слова. В первом округе оба оказались у одного телефона, и Егоров потребовал разделить их: там начальник Особого отдела сидел рядом с командиром и отвечал за него.

– Я не поручал вам говорить за командира части, – сказал Егоров в трубку. Он выслушал ответ, передал аппарат командиру и попросил назвать фамилию уже вызванного офицера. Командир назвал двоих. Прокурор пошёл к ним, а дежурный штаба остался на линии до его возвращения.

Ворошилов взялся за мастерские и охрану мест, где ремонтные команды ещё работали. Часть людей после вчерашнего манёвра не дошла до своих цехов: их остановили для сверки фамилий.

Он послал не комиссию с папками, а начальников мастерских с рабочими ведомостями. Человек, который держал инструмент в руках утром, должен был к вечеру снова оказаться возле своей машины либо перед прокурором с названным обвинением.

Блюхер потребовал держать восточную железную дорогу открытой для своих командиров. Начальник станции, которому принесли запрос Особого отдела о двух сопровождающих состава, отказался снимать их в пути.

Блюхер подтвердил его решение по военному каналу и послал прокурора встретить поезд на следующей станции. Там людей можно было показать при свидетелях, не оставляя эшелон без тех, кто знает груз и маршрут.

Тухачевский работал у карты связи. Отменённый знак уже успел пройти через аппараты, которыми командовал не он; восстановить каждую передачу до утра было невозможно. Он велел не глушить все старые линии разом. Сохранил приём на них под наблюдением и пустил новые приказы через проверенных радистов. Чужой звонок мог показать, какой Особый отдел продолжает ждать прежнего хозяина.

Будённый слушал окружной узел, где держали Голубева. Сигнал со станции наконец дошёл до его части. Дежурный назвал, кто сейчас командует отрядом, и подтвердил, что резерв не двинулся без Голубева. Будённый велел заместителю проверить людей и горючее, затем ждать прокурора у проходной. – Не лезь к их двери всем полком, – сказал он. – Мне нужен Голубев живой и часть целая.

Местный прокурор вошёл в здание Особого отдела с командиром и офицером Егорова. Начальник отдела встретил их на лестнице и показал подлинный старый пропуск сопровождавшего Голубева человека. Он не прятал бумагу: рассчитывал, что действительная печать сильнее вчерашнего запрета. Прокурор попросил показать не пропуск гостя, а основание, по которому у Голубева отняли свободу.

– Пропуск даёт ему право пройти ко мне, – сказал командир части. – Где написано, что он может вывести моего человека? Начальник отдела ответил, что подозрение касается встреч Голубева с маршалами.

– С какими? – спросил прокурор. – Назовите одного, у которого спросили об этой встрече. Начальник посмотрел на старшего группы Егорова: перед ним стоял посланец одного из тех, кого он собирался назвать.

Начальник велел ждать. Командир его части назвал Голубева по фамилии через открытую дверь. Ответ пришёл из комнаты в конце коридора. Прокурор прошёл к ней и увидел, что старый пропуск лежит у охранника поверх нового распоряжения; охранник получил оба и выбрал тот, с которым привычнее было запереть человека.

– Чья подпись на задержании? – спросил я, когда прокурор вернулся к переносному аппарату. – Ничьей. Ему приказали явиться для проверки. Я вывел его к командиру. Голубев попросил не трогать его солдат за то, что они не пошли вслед за ним. Командир подтвердил, что отряд оставался на месте и ни один человек не нарушил приказа.

Будённый велел Голубеву передать аппарат заместителю, а самому сходить к врачу: за закрытой дверью ему выворачивали руку, когда забирали оружие. Голубев отказался ехать в штаб до осмотра части. Будённый сказал, что знает его упрямство и поэтому оставил отряд там, где он должен был стоять. В трубке кто-то открыл наружную дверь, и голос Голубева стал дальше.

Заместитель спросил, не следует ли сменить караул на проходной: те же солдаты пропустили людей со старым удостоверением. – Они приняли действительный пропуск, – ответил Будённый. – Теперь дадите им имя прокурора и мой новый приказ.

Если ещё раз придут за командиром, пускай звонят в часть при посетителе. Заместитель повторил порядок часовому, стоявшему рядом, и тот назвал, по какому телефону сможет вызвать своего дежурного.

Пока спасали одного командира, четыре округа подтвердили освобождение других. Ответы шли разными путями и не были одинаковыми.

Где-то прокурор выводил человека из комнаты, где его держали без постановления; где-то дежурный не успел вызвать офицера из части и просто отдал лист командиру. В одном гарнизоне арестованных уже посадили в автомобиль. Командир остановил его у ворот и заставил вернуть людей по фамилиям.

Я приказал Крылову получить имена тех, кто остался под стражей по настоящим уголовным основаниям. Новое правило нельзя было использовать для освобождения человека только потому, что он знал хорошего командира. Но ни одна вчерашняя встреча с Тухачевским больше не должна была заменять доказательство, которое прокурор способен показать самому задержанному.

В гарнизон, где вернули офицера связи, поехала ремонтная команда Ворошилова. Радист с вечера работал на резервном аппарате; после его освобождения восстановили снятый контакт на щите. Машины, ожидавшие команду к выходу, получили время и маршрут от живого начальника, а не из вчерашней копии. Одна остановилась у мастерской: он по голосу механика понял, что ремонт ещё не закончен.

– Почему не доложили утром? – спросил начальник части. Механик показал отвернувшуюся гайку и ответил, что рапорт об исправности составили, пока он сидел у особистов. Начальник зачеркнул рапорт при водителе. Машину оставили в мастерской, зато соседняя колонна получила точный маршрут и не ждала её у ворот.

Блюхер сообщил, что поезд с восточными специалистами прошёл станцию, где их хотели снять. Прокурор ехал до следующей вместе с ними и выслушал обоих в вагоне при начальнике поезда. Один действительно вёз схему погрузки, другой знал порядок разгрузки на дальнем участке. Разговор с немецким посредником им приписали из чужого списка знакомств; никто не мог назвать, когда и где он состоялся.

К обеду в кабинет принесли ведомость уже открытых помещений. Я не стал читать фамилии вслух маршалам, занятым своими линиями. Поскрёбышев положил лист возле карты. В нём отмечали освобождённых и тех, к кому прокурор ещё не добрался. Последних оставалось достаточно, чтобы ночь, выигранная у одного округа, ничего не решила для страны.

Я вышел из Кремля не ради обхода караула. В ближайшем гарнизоне прокурор ожидал меня возле автомобиля, остановленного у ворот с тремя освобождёнными офицерами. Один забыл сумку в комнате Особого отдела, второй всё ещё держал в руке пропуск, который ему вернули на выходе. Третий спросил у водителя, поедут ли они сначала в часть или к следователю объяснять своё освобождение.

– В части вас ждут командиры, – ответил я. – Если прокурору понадобятся показания, он придёт к вам сам. Водитель завёл машину. Офицер с пропуском не сразу сел: проверил, что часовой больше не перекрывает дорогу. Часовой поднял шлагбаум и остался на своём месте, пока автомобиль выехал.

В мастерской неподалёку работали те, кого вчера вывели из комнаты для беседы. Начальник показал мне машину с открытым кожухом. Мастер держал ключ, другой закручивал крепление, третий проверял шланг. Ни один не прекращал работу, пока я смотрел. Один только попросил начальника убрать от прохода автомобиль прокурора: он мешал выкатить машину на проверку.

У дверей мастерской меня догнал Крылов. В дальнем гарнизоне при задержании убили офицера Ларионова. Группа явилась к нему со старым пропуском и потребовала сдать оружие без постановления. Ларионов отказался выйти из части, схватился за кобуру, когда его потащили к машине. Один из пришедших выстрелил прежде, чем местный командир успел остановить обоих.

– Кто сообщил? – спросил я. – Прокурор, прибывший после них. Он видел тело и разговаривал с солдатом, который стоял у двери. Начальник Особого отдела предлагает записать, что офицер погиб при нападении на конвой. – Ларионов напал? – Он сопротивлялся, когда его взяли без основания. Прокурор не подпишет их слова до осмотра места.

Я велел оставить тело там, где его увидел прокурор, пока не придут врач и командир Ларионова. Оружие конвойного изъять, самого держать отдельно от начальника. Тот имел право рассказать, почему выстрелил; убитого уже нельзя было спросить, почему он не сел в чужую машину. Секретарь передал приказ местному командиру при Крылове.

Я сел на деревянную скамью у мастерской, пока ждали обратного звонка. Рабочие катили машину наружу; им пришлось попросить меня убрать ногу с прохода. Я отступил и увидел на скамье оставленный кем-то ремень для инструмента. Убитый Ларионов тоже утром мог собираться на службу и не знать, что к вечеру его начальник будет спорить о словах в записи о смерти.

В прежней истории подобные слова меняли быстрее, чем хоронили человека. Командира брали за встречу, сопротивление называли нападением, а потом тем же словом объясняли, почему его сослуживцам опасно спрашивать, где он лежит.

В отчёте оставался вооружённый враг, которого пришлось остановить. Дома оставалась семья, которой предлагали читать эту строку вместо ответа о живом человеке. Сталин любил такие строки: они освобождали его от разговора с теми, кто видел, как всё началось.

Репрессия росла не только из приказа взять тысячи. Ей помогали мелкие исправления после каждого захвата. Начальник соглашался заменить «задержали без основания» на «доставили для беседы». Следователь убирал из записи первого свидетеля, потому что тот мешал объяснению конвойного.

Военный врач получал тело позже и видел уже чужой вывод на листе. Когда дело доходило до Москвы, его оставалось либо подписать, либо объявить ошибкой весь путь, которым оно сюда дошло. Сталин предпочитал подпись.

К 1937 году такая привычка станет частью работы государства. Сначала человек исчезает из своей части, потом часть учат рассказывать о нём иначе. Сильный командир превращается во врага, потому что его имя уже стоит среди врагов.

Уцелевшие стараются не хранить переписку и не помнить общую фотографию. Когда им скажут, что они всегда подозревали товарища, некоторые повторят это: после его смерти безопаснее лгать о вчерашнем дне, чем признаться, что вчера стоял с ним рядом.

Ларионов не обязан был быть безупречным человеком, чтобы его смерть записали честно. Он схватился за оружие, и это требовало проверки. Его пришли брать по приказу, который я отменил, и это тоже нельзя было вырезать.

Конвойный произвёл выстрел – теперь прокурор должен был узнать, мог ли он остановить захват без него. Сталин использовал бы смерть для показательного наказания остальных: расстрелял одного, напугал десятки, а причину ночного визита спрятал бы в старой папке.

Начальник Особого отдела хотел бы оставить на видном месте только кобуру Ларионова. Тогда любой, кто читал о его смерти, увидел бы человека с оружием и людей, вынужденных защищаться.

Часовые видели ещё и пропуск, с которым пришёл конвой, и командир части слышал, как Ларионов спрашивал об основании задержания. Их голоса нужно было сохранить рядом с кобурой, даже если завтра они испортят удобное объяснение начальника.

Я уже один раз видел, как из чужой смерти можно сделать инструмент власти. Убитого Зотова не возвращало ни моё знание будущего, ни разгромленный кабинет Ягоды. Ларионова тоже не вернёт новый порядок, если он действует только до первой крови. Для армии важен был ответ, который услышат его товарищи: вправе ли они говорить, что человека взяли незаконно, когда у того в руках было оружие.

Внутри прозвучало: «Расстрелять конвой. Остальные запомнят». Папироса лежала в портсигаре. Я закурил возле раскрытой двери мастерской и дождался связи с гарнизоном. – Ни смерти при нападении, ни расстрела для примера, – сказал я прокурору.

– Пишите последовательность: кто пришёл, что показал, кто первым схватился за оружие и кто выстрелил. Конвойного охранять по закону. Начальника, отправившего группу со старым пропуском, снять до проверки.

Прокурор попросил разрешить врачу работать без присутствия начальника Особого отдела. Я дал его и поручил командиру Ларионова назвать семье правду прежде, чем люди в управлении составят свою удобную версию. Военный, стоявший у двери при выстреле, не должен был угадывать, какие слова мне понравятся. Пусть скажет, где он находился и что видел, при прокуроре и командире.

Когда солдата подвели к аппарату, он назвал сначала конвойного, потом самого Ларионова. Начальник части хотел поправить порядок слов, но прокурор остановил его. – Говорите, что произошло у двери, – сказал я.

Солдат ответил: Ларионов не открыл кобуру, пока двое не потянули его к машине. Потом он схватился за неё, а конвойный выстрелил. Этот ответ не снимал с Ларионова оружия и не давал начальнику убрать из рассказа незаконный захват.

Мастерская выпустила первую машину. Её вывели на короткую проверку по двору и вернули, потому что шланг снова подтекал у крепления. Мастер присел возле колеса и велел принести другую деталь. Я уехал, не превращая их остановку в провал: люди могли назвать поломку, пока их не заставляли докладывать исправность раньше ремонта.

В Кремле Крылов уже собрал ответы округов. Несколько начальников Особых отделов отдали задержанных без спора, когда к их дверям подошли командиры и прокуроры вместе. Другие пытались сохранить старые списки «на случай уточнения». Я приказал забрать оригиналы при получателях, а копии с отметками отправить в прокуратуру как след того, кто продолжал передачу после запрета.

– Если сожжём все листы здесь, – сказал Крылов, – в гарнизонах скажут, что никогда их не видели. – Поэтому сохраните путь каждого, – ответил я. – Людей освободите сейчас. Листы останутся у прокурора, пока он не назовёт того, кто их донёс. Для армии эти имена перестают быть приказом.

Егоров связался с начальниками штабов, чьи фамилии были на листах. Один успел передать дела заместителю перед вызовом; теперь он вернулся и обнаружил, что заместитель не решается отдать ключи без разрешения Особого отдела. Егоров приказал сделать это при прокуроре. Ключи вернулись на стол начальника, рядом с планом, который он составлял до задержания.

Начальник развернул план и нашёл карандашную пометку заместителя о неотправленном сообщении. – Почему оставили его здесь? – спросил он. – Не знали, кто после вас имеет право отправить, – ответил заместитель. Они передали сообщение при дежурном и исправили порядок замены в штабе так, чтобы следующий арест не оставил часть без голоса.

Тухачевский доложил, что резервный канал пережил ещё один обрыв окружной линии. Дежурные на местах уже знали: если один аппарат замолчит после вопроса о задержанных, сообщение надо передавать вторым путём, а не сидеть возле мёртвой трубки. Офицер связи из вчерашней закрытой комнаты сам проверил один такой переход и назвал оба конца.

Будённый получил короткую весть от Голубева: отряд готов, люди на месте, командир части вместе с прокурором отобрал у Особого отдела его пропуск. Голубев спрашивал, возобновлять ли движение к запасной дороге. – Возобновлять, – сказал Будённый. – Работу вам не отменяли. Он передал ответ через своего дежурного, чтобы его услышали и в части.

Блюхер получил свой эшелон на следующем участке. Командиры, которых собирались снять, остались при составе; прокурор проверил разговоры, на которые ссылался особист, и не нашёл человека, способного назвать даже место встречи с посредником.

Поезд ушёл дальше с прежними людьми. Блюхер отметил на карте станцию, где проверку закончили, и попросил больше не задерживать его ради ответа «следуем по графику».

Из одного округа вернулась связная группа Крылова с основным списком. Лист лежал в кожаной папке, а под ним были прежние копии с карандашными отметками местных начальников. Одни фамилии повторялись, другие прибавили уже на местах. У этой работы оказалось много рук, даже когда две главные мы держали под арестом.

Старший группы не просил меня поверить отметке «исполнено». Он привёл офицера, которого вынул из помещения Особого отдела, и начальника части, принявшего его обратно. Офицер стоял передо мной в своей шинели с оторванной петлёй.

Он спросил, можно ли ему говорить с подчинёнными о том, почему исчез на сутки. – Говорите, где были, – ответил я. – Если спросят, за что вас взяли, покажите им прокурора. Тот уже знает, кто подписал вызов.

Я открыл папку при Егорове и прокуроре. Егоров назвал тех, кого успели вернуть к службе. Прокурор назвал тех, по кому ещё не получил подтверждения. Я поручил им идти дальше, пока не останется ни одной закрытой комнаты без названного человека и основания. Здесь моя власть не зависела от согласия начальника Особого отдела: я снял его право прятать задержанных за собственным столом.

Оставшаяся группа всё ещё имела подлинный пропуск старого образца. Его выдали до отмены, и на проходной не смогли по печати отличить прежнюю цель от новой. Сафонов установил маршрут: они двигались к месту, где пост знает Ворошилова в лицо, но не имеет отдельной линии к прокурору. Если успеют войти, задержание попробуют оформить уже внутри.

Крылов предложил выслать охрану навстречу. Я отказался останавливать каждый автомобиль возле мастерских: люди группы могли войти пешком, а чужой караул остановил бы ремонт.

Вместо этого мы сообщили дежурному Ворошилова номер действующего старого пропуска и имя курьера, которому он больше не давал права говорить за меня. Проверка должна была произойти у двери, прежде чем трое получат возможность разделить наркома с его людьми.

Я велел связаться с охраной Ворошилова и предупредить о действительном пропуске. Дежурный сообщил, что нарком выехал в мастерскую, где вчера вернули мастера к станку. Телефон там был общий с проходной. Поскрёбышев попросил не класть трубку, пока не подойдёт сам Ворошилов; на другом конце ответили, что пропуск уже показали часовому.

В трубке слышалось, как кто-то спорит у стола. Ворошилов взял аппарат и сказал, что к нему вошли трое. Старший положил перед ним приказ о задержании. Я попросил назвать подпись, прежде чем охрана начнёт действовать.

– Подписано Тухачевским, – сказал Ворошилов. – Они стоят передо мной. Старший требует, чтобы я сдал пистолет.