Текст книги "Сталин. Армия перед расстрелом. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 37 страниц)

Глава 34. Дом после манёвра

– Позовите Тухачевского сюда, – сказал я Крылову. Он держал приглашение за край, не касаясь строки с подписью. Ворошилов стоял рядом. Никто ещё не успел вынести конверт с полевого поста, и маршалу, чьим именем звали его ночью, было до нас несколько десятков шагов.

Тухачевский пришёл с журналом радиста, который я просил его проверить. Крылов положил письмо на пустой стол лицом к нему. Маршал прочёл место встречи, время, своё имя внизу. – Я такого приглашения не давал. Сегодня вечером я должен принять доклад о связи, – сказал он. – Где взяли? – У курьера округа. Передал ему Селиванов.

– Курьер ещё здесь? – спросил Тухачевский. Я указал на дверь под охраной. Он повернулся к Ворошилову: – Если вам нужен разговор со мной, назначу его при людях и сам явлюсь. Ночью в чужой мастерской я не собираюсь обсуждать вашу работу. Ворошилов кивнул, но от стола не отошёл. Его имя стояло на конверте, мой приказ охране ещё не успел сделать это имя безопасным.

Крылов не стал просить маршала изображать удивление ради протокола. Он спросил, кто знал о его вечернем докладе и где обычно лежат образцы его подписи. Тухачевский назвал секретариат, штаб и бумаги о присвоении звания. За последние недели его фамилия шла по десяткам подлинных листов. Изобразить подпись можно было, не заходя к нему в кабинет.

Я велел прокурору вложить приглашение обратно и снять с него запись для сравнения у двух независимых писарей. Само сходство почерка ничего не решало. Решало другое: у курьера не было поручения от Тухачевского, а у маршала не было причины выводить Ворошилова из охраны. Если оставить бумагу в обороте хотя бы до ночи, ею ещё успеют приказать часовому пропустить нужного человека.

– Встречи не будет, – сказал я Ворошилову. – Вас проводят домой по проверенному маршруту. Никаких поздних вызовов без звонка мне или Крылову.

Он потребовал не запирать его в собственном доме, пока неизвестный человек гуляет с чужими подписями. – Вы останетесь наркомом обороны и завтра примете ремонтников, – ответил я. – Для этого сегодня не надо ехать туда, куда вас зовёт Селиванов.

Тухачевский попросил разрешения самому осмотреть место, указанное в письме. – Осмотрит прокурор, – сказал я. – Вы останетесь на виду. Пусть человеку, приготовившему встречу, не достанется ни один из вас.

Маршал оставил журнал радиста на столе и попросил передать ему результат проверки подписи. Ворошилов забрал журнал: утром они собирались спорить о его содержимом уже в наркомате.

Курьера привели отдельно. Крылов при нём повторил время, когда тот взял конверт у Селиванова, и записал фамилию дежурного, выдавшего первоначальное поручение.

Курьер говорил без подсказки: он должен был доставить хозяйственную расписку, письмо получил во дворе и не спросил, кто уполномочил Селиванова говорить от имени маршала. Его собственное удостоверение было подлинным. Именно поэтому ему открыли бы ворота.

– Знали, куда зовут наркома? – спросил я. – Нет, товарищ Сталин. Конверт не вскрывал. – Тогда покажете прокурору двор и человека, который вложил его вам в руку. Курьер поднялся сразу, но Крылов остановил: сначала ему надо было закончить показания о пропуске. Я приказал оставить его живым свидетелем под охраной прокуратуры, без доступа к другим задержанным.

Сафонов доложил, что Селиванов ещё находится в окружном управлении. После задержания курьера у него отняли разовый лист и предложили назвать сотрудника, который посоветовал вчерашний порядок допуска.

Он назвал канцелярию, но фамилию не дал. Я велел не устраивать ночной облавы по всем столам: сохранённый журнал выдачи и два дежурных дадут точнее, кто видел отмену и всё же поставил печать.

Прокурор отправил людей к указанной в приглашении мастерской. Оба входа взяли под наблюдение, рабочим разрешили закончить смену и выйти обычной дорогой. Ворошилова там не будет; при попытке провести от его имени автомобиль задержат водителя и спросят письменное основание. Никакой подмены маршала и стрельбы в темноте я не разрешал. Чужую ловушку не стоило делать своей.

На полевом столе лежала ведомость прошедшего учения. Егоров обвёл фамилию младшего командира, который вывел колонну после обрыва связи: Корнеев. Я запомнил её не ради награды. В новом порядке этот человек не должен был завтра объяснять Особому отделу, кто посоветовал ему запасную дорогу. Я попросил дать Корнееву копию отметки о решении на месте, а оригинал оставить при штабе.

Ворошилов увидел, как я взял лист. – Мне нужны такие люди, – сказал он. – А мне нужно, чтобы вы знали их по работе, прежде чем получите от кого-нибудь выписку об их друзьях, – ответил я. Он сложил журнал радиста с ведомостью и ушёл к автомобилю. Охрана проверила водителя, не меняя его на человека из прибывшей поздно группы.

Перед отъездом я велел соединить Тухачевского и Ворошилова по проверенной линии через штаб, хотя они только что стояли рядом. Оба назвали свои вечерние местонахождения при Крылове.

Если ночью поступит второе приглашение или приказ о выезде, дежурный услышит от двух живых людей, что такого приказа нет. Военная прокуратура получила те же слова отдельно, без копии через канцелярию округа.

У входа Поскрёбышев ждал с домашней запиской. Светлана спрашивала, помню ли я про её тетрадь. Он не объяснял, почему вынес лист сюда: видел, сколько раз за последние дни я возвращался домой после того, как дети ложились. Я попросил подготовить машину и по пути не назначать мне встреч. Секретарь убрал служебный список и оставил на сиденье только записку дочери.

Дома дежурный хотел перечислить смены охраны. Я остановил его у входа: после ужина он назовёт только новые лица, если такие появились. В прихожей стояли школьные ботинки Светланы; один она оставила мокрой подошвой к стене. На столике рядом лежала сложенная бумага с рисунком, который она принесла мне вчера в библиотеку и с которым я тогда не успел разобраться.

Она встретила меня до того, как я снял пальто. – Ты опять говоришь «после ужина»? – спросила она. – Сегодня нет. – Ты это уже говорил. Она взяла у меня шапку и отдала её вошедшему следом человеку охраны, будто имела на это право. Тот принял шапку обеими руками. Светлана увидела моё лицо и сама вернула её мне: – Я положу. Не надо ему.

Я повесил шапку на крючок. Она показала тетрадь с завернутыми углами, где между страницами держала ещё один лист. – Это не уроки. Я вчера просила посмотреть рисунок, а ты сказал, что после всех бумаг. – Бумаги закончились на сегодня, – ответил я. Она не поверила слову «закончились», но пошла к столу, где уже стояли тарелки.

Василий сидел у окна с деревянной моделью самолёта. У крыла отходила тонкая планка; он держал её пальцами, не позволяя клею схватиться криво. Когда я вошёл, он отложил модель и встал. – Садись, – сказал я. Он сел только после того, как я поставил свою тарелку. Светлана сдвинула тетрадь, чтобы рядом нашлось место самолёту, и брат тут же отодвинул её обратно.

За ужином подали суп, картофель и рыбу. Светлана считала, сколько времени я трачу на разговор с Василием и сколько ей достанется. Я спросил, когда у него сломалось крыло. – Не сломалось. Поставили под чужую папку, планку повело. – Можно поправить? – Если не трогать до утра. Он смотрел на меня, пока я убирал руку от модели. Я оставил самолёт перед ним и взял ложку.

Светлана раскрыла тетрадь поперёк стола. На рисунке она нарисовала дом, забор, калитку и двух людей. Один стоял снаружи и держал в руке портфель. – Кто это? – спросил я. – Ты должен сам понять. Она не дала рассмотреть подписи под домом и заслонила их ладонью. Василий посмотрел искоса: – Часовой. – Ты видел подпись! – возразила она.

Я назвал человека у калитки соседским почтальоном. Светлана покачала головой: портфель нарисован квадратным, чтобы было понятно, что там книги. Это учительница пришла за забытым учебником.

– Почему не входит? – спросил я. Девочка показала на калитку: – Ей не открыли. Никто не знал, можно ли её пускать, если ты дома. Она говорила о нарисованном доме, но смотрела на нашу настоящую дверь.

На прошлой неделе я запретил менять охрану ребёнка по чужому звонку. Приказ защитил Светлану, но у ворот всё равно спрашивали, чего я хочу. Ни дежурный, ни учительница не знали, где кончается безопасность и начинается страх нарушить слово человека, чью дочь называли Хозяйкой. Я попросил девочку дорисовать рядом человека, который отвечает за калитку. Она нарисовала себя.

– Значит, я могу всех пускать? – спросила она. – Ты можешь сказать взрослому, кого ждёшь, – ответил я. – Проверять пропуск будет он. – А если он не пустит? – Придёшь ко мне и скажешь. Она захлопнула тетрадь: в нарисованном доме получалось свободнее, чем здесь. Я попросил показать страницу ещё раз и переставил пустую тарелку, чтобы она могла разложить лист целиком.

Василий спросил, отчего я осматриваю всё так, словно ищу ошибку. – Здесь не доклад, – сказал он. У него планка всё ещё не держалась на крыле.

Я не ответил сразу и посмотрел на ботинок Светланы у двери: она оставила грязь на стене, а никто не осмелился попросить убрать. Я попросил её сделать это после еды. Она подняла глаза, дождалась, не последует ли для кого-то наказание, и кивнула.

Когда принесли чай, Василий отложил нож. – У меня в школе взрослые перестали здороваться с отцами некоторых ребят. Вчера один пришёл за сыном, а другой прошёл мимо. Они раньше вместе стояли у ворот. Светлана сказала, что её учительница здоровается со всеми. Василий попросил её не объяснять за людей, которых она не видела.

– Это связано с тем мальчиком, с которым ты дрался? – спросил я. – С ним тоже. Его отца вернули на работу, как ты велел. Теперь с ним разговаривают тише, чем когда его сняли. Он старается не ждать сына у школы. Василий взял чашку за край и не пил. – Это я его ударил. Почему взрослые боятся его отца?

Я хотел сказать, что никто не обязан бояться. Пустая фраза: мальчик видел их лица у ворот лучше меня. – Потому что сначала его уволили без дела, а потом я приказал вернуть, – сказал я. – Для них оба раза решало моё имя. – Значит, с ним опасно дружить? – спросил Василий. – Нет. Опасно думать вместо меня, что я завтра решу по его знакомым.

Он поставил чашку так резко, что чай дошёл до края. – Они и думают. Даже когда ты ничего не говоришь. Мальчик теперь сидит со мной за одной партой, и учительница спрашивает, удобно ли нам. Раньше она сама решала, кто где сидит. – Тебе удобно? – спросил я. – Не спрашивал у него. По правде, мне тоже хотелось сначала узнать, кто теперь поставил их рядом.

Василий не просил вернуть друга на прежнее место. Он хотел, чтобы я объяснил перемену, которую видел, когда меня там не было. Я мог вызвать директора и получить правильный ответ уже утром. От этого у школьных ворот начали бы здороваться ещё ровнее. Вместо звонка я попросил Василия спросить самого мальчика, хочет ли тот сидеть рядом.

– Если он скажет нет? – спросил сын. – Пересядешь. – Учительница спросит почему. – Скажи, что так удобнее вам обоим. Не называй меня. Он взглянул на Светлану. Та старательно убрала тетрадь от капли чая. Василий поднял мокрую ложку и подложил под чашку блюдце; больше эту тему за ужином не развивал.

Светлана потребовала обещанную партию в шашки. Доску принесли, пока Василий осторожно снимал зажим с крыла. Дочь расставила мои шашки сама и оставила одну у самого края: – Ты тогда всё равно выиграл. Я показал ей лишнюю клетку. Она пересчитала фигуры и сказала, что вчерашний результат теперь не считается. Я согласился. Иначе пришлось бы вызвать свидетелей и по этому делу.

Она не любила, когда я играл осторожно из жалости. Первый ход сделала быстро, второй обдумывала дольше и велела никому за дверью не подсказывать. В коридоре шёл человек охраны, подошва задела порог. Светлана остановила руку над доской. – Он из-за меня тут ходит? – И из-за меня. – Когда я уеду в школу, он будет ходить без нас? Я признал: да, у него такая служба.

– Можно ему хотя бы не стоять у самой двери? – спросила она. Я попросил дежурного перенести пост к входу в коридор, сохранив обзор лестницы. Человек проверил, видна ли оттуда дверь, и остался у нового места. Светлана сделала ход только после его шагов. Она не получила власть уволить часового; получила возможность не слышать его возле каждой партии.

Я проиграл две шашки и увидел, что Василий не смотрит на игру. Он прижал починенное крыло книгой, попросил разрешения оставить её на ночь и выбрал самый тонкий том из ближнего шкафа. Светлана подняла голову: – Только не мою тетрадь. – Я её и не брал, – сказал он. Тонкая книга оказалась сборником рассказов, который вчера лежал в библиотеке рядом со сталинской пометой.

Я потянулся к книге раньше, чем понял, зачем. Не хотел видеть на столе чужой почерк возле детской модели. Василий заметил движение. – Я страницы не рву. – Знаю. Я подвинул книгу к нему корешком, чтобы крыло легло ровнее. Он не стал спрашивать, что меня остановило. Возможно, подумал, что я опять проверяю сохранность вещи, которая лежит у него в руках.

В той жизни Сталин умел получать сведения о человеке не только из дела. Достаточно было узнать, кто с ним разговаривает после работы, чей ребёнок сидит рядом с его ребёнком, кто первым поднял руку при встрече.

Список знакомств рос сам: учитель боялся за должность, сосед – за комнату, сослуживец – за семью. Никому не требовалось объявлять новый закон о страхе. Люди заранее угадывали, от кого сегодня безопаснее отойти.

Я помнил фотографии партийных собраний: на одном снимке люди стоят плечом к плечу, на следующем место между ними уже пустое. Пустоту оставлял не фотограф. Вчерашнего товарища вычёркивали из подписей, переставали звать домой, убирали его имя из разговора при детях. Сталин видел в этом послушание. По существу он заставлял людей доносить друг на друга даже молчанием.

Потом эту привычку довели до прямого приказа. Человека уводили за дело, которое собрали из чужих слов и подписей. К его жене приходили уже с готовым вопросом: что она знала.

От этого вопроса нельзя было отделаться правдой. Если жена знала – значит, покрывала. Если не знала – значит, враг сумел обмануть и собственный дом, и она обязана назвать тех, кто бывал в гостях. Протокол рос за счёт чужих имён. Следователь мог принести начальству новую фамилию, начальство – показать, что не зря занимает кабинет. В конце этой цепи сидел человек, которому нравилось, когда все просили у него разрешения спасти близкого.

Детей разлучали с домом, меняли им привычную жизнь, заставляли носить фамилию как чужую вину. Берлин мог подложить фальшивое письмо на одного маршала. Советское государство само умело дойти от этого письма до семей людей, которые однажды с ним поздоровались.

Так можно было убрать Тухачевского и заодно заставить замолчать полармии. Командир, который вчера спорил с ним о танках, завтра боялся подтвердить, что вообще с ним встречался. Немцам и не требовалось подделывать тысячи писем: хватало одного, если остальную работу за них делали Ежов, особые отделы и страх перед Сталиным. В той истории маршала расстреляли, а живые долго учились не произносить вслух его имя. Я сидел за столом с его лицом и слышал, как мой сын спрашивает о школьном товарище.

Я не мог рассказать Василию историю, которой ещё не случилось. Он увидел только школьные ворота и отца мальчика, которому взрослые перестали смотреть в лицо.

Для настоящего Сталина это было удобным устройством власти: человек терял защиту до ареста, без бумаги и без суда. Я занимал его место и всякий раз, когда молчал, получал часть той же выгоды. Никто не спорил со мной о часовых у двери; все ждали, угадаю ли я их страх.

Светлана поднесла шашку к краю и остановилась. – Ты смотришь не на доску. – На твою шашку, – сказал я. – Тогда ходи. Я сделал неверный ход и потерял ещё одну. Василий поднял книгу с крыла, проверил, не прилип ли к ней клей, и вернул на место. На её обложке не было ни одного слова о людях, которым Сталин велел когда-то составлять списки.

Мне нельзя было превратить разговор детей в новый список взрослых у школьных ворот. Предложение пришло изнутри без усилия: «Отца проверить. Через сына узнаешь». Палец уже нашёл в кармане портсигар. Я извинился перед Светланой на один ход и вышел в кабинет, чтобы она не видела, как легко тело вспомнило это движение.

Папиросу я закурил у открытой форточки. Проверять нужно было не чужого отца, а людей с моими старыми приказами в руках. Я соединился с Крыловым и потребовал от него перечень гарнизонов, куда за сутки не пришла отмена прежнего кода.

Он начал перечислять названия, но я остановил: – Дайте фамилию прокурора у каждого из них и время последнего разговора с дежурным. Если прокурора нет, отправьте своего.

– Ночью часть адресов отвечает через штабы, – сказал Крылов. – Тогда командующий округом свяжется с частями сам. С утра я дал ему это право. Любого военного, взятого по старой выписке, прокурор осмотрит лично до перевода из камеры.

Если основания нет – освободит при дежурном и вернёт пропуск. Никакого ожидания нового совещания. Крылов попросил повторить последнее для записи; я повторил без изменения.

– Курьер у меня, – сказал Крылов. – Ворошилов дома. У мастерской стоят наши люди. Тухачевский принял связь в штабе. Я потянулся за пепельницей, но он ещё не закончил: – Один гарнизон подтвердил отмену через штаб. Из Особого отдела ответа нет. Нарочный туда едет.

– Пусть командир части получит отмену прямо в руки. Прокурор едет к ним, не дожидаясь нарочного. Крылов повторил название гарнизона, чтобы я его услышал. Туда по прежнему коду уже отправляли выписки, а теперь человек за запертой дверью отказывался сказать, у кого они остались.

Я погасил папиросу и вернулся к доске. Светлана не переставила ни одной шашки. Она спросила, опять ли у меня были дела. – Были. Сейчас твой ход. – Ты же ушёл на своём, – поправила она. Я посмотрел: она была права. За время звонка я успел забыть расположение трёх фигур; дочь терпеливо показала, какая из них моя, не позволяя начать партию заново.

Василий взял лист для модели и карандашом отметил, где у крыла надо подрезать торец. – У него завтра урок после второго звонка, – сказал он, не называя мальчика. – Спрошу на перемене. Я кивнул. Он не просил меня идти к школьному директору и не обещал после моего согласия, что мальчик непременно ответит ему так, как нам хотелось.

Светлана выиграла. Последнюю шашку она провела к краю доски после того, как я дважды не заметил возможности забрать её фигурой. – Ты нарочно? – спросила она. – Один ход пропустил. Второй – нет. – Значит, завтра ещё раз. Она сложила фигуры в коробку и потребовала, чтобы я не отменял вчерашнюю победу, как уже пытался сделать сегодня. Я пообещал сохранить оба счёта.

Я пошёл с ней до комнаты. По дороге она убрала испачканный ботинок от стены и вытерла след тряпкой, взятой без вызова прислуги. Спросила, почему часовой встал дальше. – Там он видит лестницу и не мешает тебе. – А если кто-нибудь войдёт ко мне? – Тогда сначала встретит его он. Ей хватило ответа: завтра она собиралась показать охраннику рисунок калитки.

На пороге она попросила не убирать тетрадь вместе с секретными листами. Я отнёс её обратно к ней на стол. Под обложкой лежал дом с учительницей у закрытой калитки и девочкой, которая теперь стояла рядом с часовым. Светлана ничего не сказала о том, что я заметил новую фигуру. Она выключила настольную лампу сама, оставив у кровати книгу.

Василий ещё возился с крылом. Клей схватился; книгу он снял и поставил на прежнее место. – Я её спрашивал про охрану не зря, – сказал он. – В школе мне говорят, что твои люди всегда за нами смотрят. – Смотрят за тем, кто подходит к вам. – Разницу они знают? – Должны. Я принял его вопрос без выговора и велел завтра назвать мне человека, который остановит его без причины.

Он посмотрел на модель, а не на меня. – Если я назову, его не уволят за одно слово? Я мог пообещать то, чего охранник не услышал бы от меня лично, но мальчик уже видел цену устного обещания Сталина.

– Сначала я выслушаю обоих. За то, что ты заговорил со мной, никого брать не будут. Василий вернул модель на подоконник и пожелал спокойной ночи, не проверяя мой ответ ещё одним вопросом.

Поскрёбышев ждал у служебного входа. Я узнал по его лицу, что он видел незаконченный список звонков, и не дал подать его вместе с домашней почтой. – Только то, что уже произошло, – сказал я.

К мастерской не подъезжал автомобиль Ворошилова. Охрана довела маршала домой; Тухачевский передал журнал связи прямо военному прокурору. Ложный вызов не вывел ни одного из них на чужую дорогу.

Поскрёбышев показал два подлинных пропуска Селиванова. Один ему выдали до моего запрета, второй – уже после. – Кто поставил подпись на втором? – спросил я. Секретарь назвал дежурного. Селиванов сидел отдельно от курьера: услышать его рассказ тот пока не мог.

В гарнизоне трубку долго передавали из комнаты в комнату. Командир части уже принял отмену, но в соседнем здании всё ещё держали старые выписки. – Дайте начальника Особого отдела, – сказал я. Дежурный ответил, что ночью дела не передают. – Назовите ему моё имя. Он услышит.

Он вышел на связь сонным голосом. Когда я спросил о задержанных за последние сутки, начал с тех, кого брали за дисциплинарные проступки. – По выпискам из Кремля, – уточнил я. Он сказал, что новых распоряжений об арестах не получал. Я заставил его назвать время, когда он видел отмену прежнего кода, и журнал, где её расписали дежурным. Он пообещал прислать страницы с нарочным.

– Никуда их не шлите до прокурора, – сказал я. – Откройте шкаф при командире гарнизона. Начальник Особого отдела сослался на секретность старых листов. – Ваш шкаф уже стал местом задержаний. Это касается командира части, – ответил я. После паузы он позвал своего дежурного. У того нашёлся ключ, но начальник попросил время, чтобы поднять журнал выдачи.

Поскрёбышев принёс мне полевую ведомость Корнеева: заместитель части успел передать копию, как я велел. На обороте стоял час возвращения колонны. Я положил лист рядом с телефоном. Пока начальник Особого отдела искал свой журнал, я видел, что человек с этой фамилией сегодня работал и после учения оставался в строю. Завтра его должен был ждать новый участок проверки связи.

Прокурор гарнизона вошёл в управление раньше нарочного. Я слышал, как он представился и потребовал открыть комнаты, где держат военных. Начальник Особого отдела узнал мой голос и спросил, дозволено ли пускать прокурора в закрытую часть здания. – Открывайте. Сначала людей покажете. Журнал потом.

В трубке отдалённо стукнула дверь. Прокурор стал называть комнаты по порядку и фамилии тех, кого там нашёл. Первых двух держали для беседы: их отпустили к своим частям после сверки оснований. В третьей комнате было пусто. Дежурный признал, что у офицера отняли пропуск вечером; постановления на задержание не составляли.

– Фамилия? – спросил я, хотя лист передо мной уже перевернулся лицом вверх. Прокурор прочёл её с отобранного пропуска. Крылов по другой линии подтвердил время отправки старой выписки: её передали в гарнизон после моего приказа об отзыве. Дежурный успел пустить её в ход уже после того, как командир части принял отмену.

– Корнеев, – сказал прокурор. – Его взяли по отменённому коду. После вашего звонка увели на допрос. За дверью Особого отдела загремел засов. Начальник приказал своему человеку никого туда не пускать.