Текст книги "Сталин. Армия перед расстрелом. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Роман Котик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 37 страниц)

Глава 12. Другой маршрут

Первое сообщение пришло из Казани через два дня после отправления состава. Дежурный военной станции подтвердил приём секретного поезда и попросил уточнить, почему Москва второй раз меняет порядок смены охраны. Первого изменения в Наркомате обороны не отдавали.

Поскрёбышев записал разговор на отдельном листе и принёс его до утреннего доклада. Приказ, полученный станцией, был настоящим: номер телеграммы совпадал с журналом железнодорожной охраны, подпись заверили в управлении НКВД. В нём требовали принять трёх сотрудников на участке до Свердловска.

Я спросил, прошёл ли состав Казань. Поскрёбышев ответил: поезд ушёл ночью, троих приняли в служебный вагон, но к штабному не допустили. Связи с Климовым не было. Радиостанция отвечала железнодорожному диспетчеру, но служебные переговоры не принимала.

Я взял лист и перечитал номер. Станции сообщили третий маршрут после отправления. О нём знали начальник дороги, военный прокурор, Ворошилов, Тухачевский, Климов и я. Ягода получил два старых варианта, но его управление заверило приказ, который догнал поезд на настоящем пути.

Если отменить телеграмму прямым распоряжением Кремля, человек внутри канала поймёт, что маршрут использовали как проверку. Если оставить всё как есть, трое сотрудников получат двое суток рядом с Тухачевским и штабными документами.

– Соедините с военным прокурором, – распорядился я. – Ежова и Петрова ко мне. Ягоду пока не вызывайте.

Прокурор подтвердил: разрешения на смену караула он не давал и устное правило об отмене старого номера никому не передавал. Его дежурный звонил в железнодорожную охрану только один раз, когда проверял фамилии Климова и начальника поезда. Запись разговора сохранилась.

– Прикажите на следующей военной станции снять троих с поезда и задержать, – предложил прокурор. Я отказался: их начальник сожжёт журнал раньше, чем комиссия войдёт в управление. До штабного вагона прибывших не пустят. На этот случай Климов получил отдельный порядок.

Прокурор напомнил, что условный номер могли узнать вместе с маршрутом. Я ответил, что именно поэтому номер сорок один ничего не открывает. Тот, кто его назовёт, признается в доступе к подготовительным бумагам.

Я приказал станции не отменять принятое распоряжение. Вместо этого начальник военной станции должен был передать Климову фразу: «Сорок первый допуск изъят». После неё капитан обязан был считать всех прибывших по старому номеру посторонними, даже если удостоверения настоящие.

– А новый допуск? – спросил прокурор. Я ответил, что нового не будет. До Хабаровска охрану не меняют ни при каких телеграммах. Если путь закрыт, поезд ждёт военный пост и следует дальше только после совместной проверки машиниста, начальника поезда и Климова.

Поскрёбышев снял трубку. Казань ответила не сразу. Состав уже ушёл на восток, ближайшая станция с военным комендантом получила копию приказа о смене охраны, но точного времени прохождения поезда не знала. Диспетчер вёл его под другим номером.

Третий маршрут защищал от готовой засады и одновременно мешал мне догнать собственный поезд. Каждая станция видела только свой участок. Чтобы отменить одно распоряжение, требовалось сообщить настоящий номер состава людям, которые до этого его не знали.

Ежов приехал с Петровым. Николай Иванович вошёл первым, положил на край стола папку и остался стоять. Петров остановился у двери, снял фуражку и держал её обеими руками. В Кремле его милицейская форма выглядела хуже, чем в районном отделении: воротник был перешит, одна пуговица отличалась цветом.

– Что нашли по пропуску? – спросил я. Ежов открыл папку на журнале временных удостоверений. Пропуск, который использовали при доставлении Сомова, числился возвращённым и уничтоженным. В книге стояла подпись кладовщика. Сам кладовщик неделю назад перешёл в железнодорожную охрану.

– Пётр Сергеевич проверил прежнее место службы, – сказал Ежов. – Там остался корешок с фотографией другого человека.

Петров вынул из кармана плотную карточку. На ней стоял тот же номер, но фамилию вписали заново. Фотография принадлежала сотруднику железнодорожной охраны Семёну Лыткину. Вчера Лыткин получил командировку на линию Казань – Свердловск.

Я спросил, находится ли Лыткин в поезде. Петров назвал троих из списка смены: Лыткин, Гусев и Белов, все из одного подразделения. Бумагу провели через управление ночью под предлогом срочного усиления охраны в дороге. Я потребовал объяснить, откуда у участкового секретный список.

Петров переложил фуражку в левую руку. Ночью он пришёл в управление под видом сотрудника, который разыскивает потерянное удостоверение. Дежурный отказался поднимать журнал. Тогда Петров назвал номер телеграммы и сказал, что человек с этим пропуском уже задержан прокуратурой.

– Дежурный испугался не меня. Он решил, что его уже назначили виновным, и показал сменный лист. Я переписал фамилии. Потом он понял, что я один, и позвал караул.

Я спросил, как он вышел из здания после вызова караула. Петров ответил, что через окно канцелярии: там был первый этаж, а раму не закрывали из-за сломанной задвижки.

Ежов не посмотрел на него. Петров не имел права проводить такую проверку, лгать от имени прокуратуры и выносить номер секретной телеграммы. Он принёс результат тем же способом, которым аппарат Ягоды собирал свои дела: нарушил порядок, а потом положил полезную бумагу на стол.

– Кто дал вам номер телеграммы? – потребовал я. Петров указал на сотрудника комиссии Ежова. Тот получил номер из копии, присланной военной прокуратурой. За два дня новый канал уже начал делиться сведениями без разрешения, потому что каждый исполнитель хотел показать, что работает быстрее соседнего.

– Николай Иванович, ваш человек от работы отстранён. Все копии вернуть прокурору. Петрова из Кремля не выпускать, пока управление железнодорожной охраны не будет проверено.

– Разрешите использовать Петрова при опознании, – попросил Ежов. – Дежурный видел его и может уничтожить журнал до прихода комиссии. Я спросил, собрана ли группа. Комиссия уже ждала сигнала во дворе.

Он подготовил группу до доклада. Если бы сведения Петрова оказались ложью, Ежов просил бы разрешение начать проверку. Поскольку список совпал с телеграммой, во дворе уже сидели сотрудники и военный прокурор.

– Едете вместе. Управление не опечатывать целиком. Заберите журнал, корешки удостоверений и дежурного. Остальным оставить возможность звонить Ягоде.

Петров надел фуражку. У двери он задержался и спросил, можно ли считать его задержанным. Я велел пока считать себя понятым, который слишком много делает без понятых.

Он убрал руку от козырька и вышел за Ежовым. Через открытую дверь Поскрёбышев передал им записку для прокурора. Группа во дворе получила приказ входить через главный подъезд, не прятать машину и предъявить постановление каждому дежурному.

Я не собирался ловить управление тайным обыском. Мне требовалось, чтобы человек, поставивший подпись под телеграммой, узнал о проверке и сделал следующий ход. Следующий ход можно было увидеть. Молчание внутри опечатанного здания не давало ничего.

Ворошилов прибыл после заседания Совнаркома. Он прочёл фамилии троих и потребовал немедленно остановить состав на первой военной станции. Тухачевский вёз приказы по опытной группе, сведения о готовности дальневосточных частей и список заводских дефектов. Даже копии стоили больше, чем вся проверка железнодорожной охраны.

– Остановим поезд – признаем, что потеряли маршрут, – сказал я. – На следующей попытке они не полезут в вагон. Снимут рельс или испортят связь.

– А если Климов не получит отмену? – спросил Ворошилов. Я напомнил: прежний порядок запрещал менять охрану. Климент Ефремович указал на главное нарушение – капитан уже принял троих в служебный вагон.

Ворошилов развернул схему состава. Между служебным и штабным вагонами находился пассажирский вагон комиссии. Двери запирались изнутри, но на остановках сотрудники железнодорожной охраны имели право проверять пломбы и тормозные рукава. Настоящие удостоверения позволяли им ходить вдоль всего состава.

Я напомнил, что Михаил Николаевич сам просил не снимать пришедших сразу. Ворошилов ответил: фамилии уже получены. Я потребовал установить, кто отправил троих из Москвы. Климент Ефремович потребовал гарантировать, что Тухачевский доедет живым.

Ворошилов сложил схему. Он не стал повторять требование и попросил записать в приказе, что ответственность за продолжение движения беру на себя. Я написал резолюцию на копии телеграммы. Она защищала Климова и Тухачевского, но одновременно становилась доказательством, что я сознательно оставил троих в поезде.

– Если состав не ответит до следующей станции, остановим, – сказал Ворошилов. Я согласился при одном условии: остановку проведёт военный комендант, без людей железнодорожной охраны.

Поскрёбышев принёс ответ диспетчера. Поезд прошёл очередной узел без остановки: входной семафор открыли заранее, военный комендант не успел подняться на перрон. Фразу Климову передали через машиниста товарного состава, который должен был догнать специальный поезд на следующем разъезде.

– Сообщение отправили через машиниста чужого состава? – переспросил Ворошилов. Поскрёбышев ответил, что другой связи нет: радиостанция специального поезда молчит, а телеграф следующей станции занят распоряжениями об изменении пути.

Изменение пути мы не отдавали. Кто-то уже направлял состав с третьего маршрута на один из двух старых. Приказ объяснял перевод ремонтом моста и требовал вести поезд через северную линию после Свердловска.

Я приказал не отменять и это распоряжение. Вместо отмены Ворошилов отправил приказ местным частям проверить мост и выставить на обоих концах военные посты. Если ремонта не было, стрелку оставляли на прежнем пути. Если был, состав останавливался до прибытия прокурора.

Ворошилов спросил, собираюсь ли я проверять железную дорогу всей армией. Я ответил, что пока проверяем один мост. Климент Ефремович предупредил: на следующей станции появится второй. Тогда мы проверим, кто первым узнаёт о наших исправлениях.

До вечера из управления железнодорожной охраны поступили три звонка. Первый ушёл в НКВД, второй – начальнику дороги, третий – на квартиру сотрудника, фамилии которого не было в штатах управления. Комиссия Ежова задержала дежурного, но не остановила звонки.

Петров опознал Лыткина на корешке удостоверения. Кладовщик признал, что выдавал бланки по устному требованию начальника смены. Он не знал, для кого. За каждый уничтоженный пропуск получал новый акт с готовой подписью.

Ежов доложил из кабинета начальника управления. В сейфе лежал второй журнал, где номера удостоверений связывались с заданиями. Страницы за последнюю неделю вырвали. На корешке осталась часть слова: «спецсост…» и номер служебного вагона.

– Дежурный называет Лыткина исполнителем, – сказал Ежов. – Руководителя не знает. Разрешите забрать начальника управления до возвращения Ягоды.

Я запретил задерживать начальника управления. Его следовало оставить в кабинете и дать позвонить наркому. Ежов предупредил, что тот сообщит остальным. Именно это мне и требовалось: аппарат записи должен был показать, кого он станет спасать первым.

Ежов помолчал, затем сообщил, что аппарат для записи уже подключён. Он просил разрешение, когда действие было выполнено. Я не отменил его. Слишком удобный способ быстро становился единственным, а я уже пользовался им второй раз за день.

Ягода приехал после первого звонка начальника управления. Он вошёл с начальником секретариата и двумя папками. Поскрёбышев пропустил только наркома. Ягода положил папки на стол и дождался, пока я укажу на стул.

– В железнодорожной охране проводится проверка от вашего имени, товарищ Сталин. Моих сотрудников не уведомили.

Я ответил, что проверку проводит военная прокуратура, а Ежов присутствует как представитель партийного контроля. Ягода потребовал допустить его людей, потому что речь шла об удостоверениях НКВД. Я отказал: его журналы как раз и являлись предметом проверки.

Ягода открыл первую папку. В ней находилась копия приказа о включении трёх сотрудников в охрану специального состава. Подпись принадлежала заместителю начальника управления, санкция наркома отсутствовала. Основанием называлось распоряжение военного прокурора, которого прокурор не отдавал.

Ягода спросил, задержан ли заместитель начальника управления. Я ответил, что пока нет. Нарком попросил разрешения доставить подчинённого, пока тот не скрылся. Я уточнил, находится ли заместитель в здании НКВД.

Ягода посмотрел на начальника секретариата, оставшегося за дверью, и ответил, что заместитель утром отбыл на проверку линии. Маршрут командировки в папке отсутствовал.

Я спросил, кто сообщил ему, что проверка касается специального состава. Ягода сослался на начальника железнодорожной охраны, пожаловавшегося на вмешательство в работу управления. Состав тот не называл – передал только номер телеграммы.

Номер не содержал фамилии Тухачевского. Чтобы привезти именно эту папку, Ягоде требовалось знать, какой поезд принял троих сотрудников. Он мог получить сведения из собственных журналов. Мог получить от человека, который заверял приказ. Обоих объяснений хватало для служебной защиты.

– Что требуется от меня? – спросил Ягода. Я приказал найти заместителя и вернуть троих сотрудников со специального состава на ближайшей станции. Нарком сразу уточнил, идёт ли поезд по северному варианту.

Он назвал маршрут, который я оставил как приманку. Настоящий состав находился южнее и должен был соединиться с северной линией только за Уралом. Ягода либо не знал третьего пути, либо показывал именно то незнание, которое ему было нужно.

– Поезд идёт по утверждённому маршруту, – ответил я. – Распоряжение передайте во все управления. Без номера состава.

Ягода возразил, что без номера местные органы не поймут, кого снимать. Я ответил: трое знают, в каком поезде находятся, и могут сами явиться к военному коменданту.

Ягода закрыл папку. Такой приказ позволял исполнителям не явиться и потом объяснить, что они не узнали себя. Он получил возможность исполнить распоряжение формально. Мне требовалось оставить ему эту возможность, иначе нарком поймёт, что поезд продолжает ловить его людей.

Ягода пообещал исполнить приказ. После этого я спросил, кто подписал распоряжение о смене охраны. Он назвал заместителя начальника управления. Фамилия подписанта меня не интересовала – требовался человек, приказавший ему поставить подпись.

– Это установит проверка. Если распоряжение дано со ссылкой на меня, я заинтересован установить источник не меньше вашего.

Ягода встал после моего разрешения, забрал одну папку, вторую оставил на столе. В оставленной лежали копии удостоверений Лыткина, Гусева и Белова. Фотографии совпадали с людьми, которых приняли в поезд. Нарком принёс их до официального опознания Петровым.

После его ухода я велел Поскрёбышеву передать Ежову: начальнику управления разрешить второй звонок, затем отключить внешний телефон. Заместителя искать не через НКВД, а силами военной прокуратуры на станциях северного маршрута.

Ворошилов указал на папку Ягоды: нарком знал фамилии раньше нас. Я ответил, что он обязан знать своих сотрудников. Климент Ефремович постучал по обложке – знать обязан, а возить их фотографии в Кремль до вопроса не обязан.

Я оставил фотографии на столе. Прямого приказа Ягоды по-прежнему не было. Была система, в которой подчинённый мог получить настоящий бланк, заверить ложное основание и войти в специальный поезд, а нарком после этого первым приносил правильное объяснение.

К ночи военный комендант Свердловска подтвердил: мост исправен, ремонт не объявлялся. Стрелку оставили на основном пути. Специальный состав должен был пройти станцию без смены локомотива, но местная железнодорожная охрана уже выставила на перрон новый караул.

Ворошилов спросил, кто приказал выставить новый караул. Комендант ответил: пришла телеграмма из Москвы с той же подписью заместителя начальника управления.

Я велел коменданту не разоружать новый караул и не сообщать о проверке моста. Его людей разместили в помещении дежурного по станции. Когда поезд войдёт, они должны были закрыть выходы с перрона, но не приближаться к вагонам без команды Климова.

Фразу «сорок первый допуск изъят» передать не удалось. Товарный состав отстал, а следующая радиостанция принимала только открытые сообщения. Открытым текстом номер отправлять было нельзя. Он мгновенно перестал бы быть проверкой.

Я составил короткую телеграмму для начальника поезда: «Проверка прежнего допуска прекращена. Охрану сохранять до личного распоряжения военного прокурора». В ней не было числа и фамилии. Если подменят одну строку, Климов всё равно обязан отвергнуть любую смену.

Телеграмму отправили сразу по двум каналам – через Наркомат обороны и управление дороги. Третий экземпляр повёз офицер прокуратуры на военный аэродром. Самолёт мог обогнать поезд и доставить приказ в Свердловск, если погода позволяла вылет.

– Теперь о нашем решении знают ещё три десятка человек, – сказал Ворошилов. Я ответил, что среди них нет ни одного, кому разрешено открыть штабной вагон или сменить Климова.

Мы дождались подтверждения с аэродрома. Самолёт поднялся. Через полчаса управление дороги сообщило, что специальный состав задерживается перед Свердловском из-за занятого пути. Занятым оказался путь, на который его перевели ложной телеграммой.

Угроза появилась до того, как наша отмена дошла до станции. Я приказал военному коменданту принять управление стрелками, снять железнодорожного диспетчера и вести состав на свободный путь под охраной красноармейцев. Решение о вагонах оставалось за Климовым.

* * *

Келлер встретил связного в складской конторе, где днём оформляли возврат станков. Связной принёс маршрут специального состава и просьбу подтвердить место следующей передачи. На полях стояли три фамилии железнодорожных сотрудников.

Келлер проверил время. Поезд уже подходил к станции, где фамилии могли понадобиться. Передавать их германской стороне имело смысл только до отправления. Теперь это было приглашение участвовать в чужой операции.

Келлер спросил, кто требует подтверждения. Связной назвал московский источник: прежнее место встречи тот считал опасным. Келлер ответил, что после поезда оно станет ещё опаснее, и приказал больше туда не выходить.

Келлер сжёг лист с маршрутом в печи и перенёс следующую связь в другую контору. Советскому источнику передали только новый порядок выхода. Ни помощи, ни предупреждения людям в поезде не последовало.

Он сохранил три фамилии отдельно. Если на станции произойдёт задержание или стрельба, эти люди станут бесполезны. Источник, который знал о решениях в Москве, оставался важнее любого состава.

* * *

Капитан Климов узнал о новой смене охраны до Свердловска. Начальник поезда принёс телеграмму в служебный вагон и положил её на стол рядом с тремя удостоверениями. Лыткин, Гусев и Белов находились в соседнем купе. Оружие они сдали при посадке, но кобуры остались при них.

– Телеграмма заверена управлением дороги, – сказал начальник поезда. – На станции наш караул снимают полностью. Дальше идут местные.

Климов проверил номер. Он отличался от казанского одной цифрой, подпись была та же. Внизу приписали: прежний контрольный допуск сорок один сохраняется.

Число знали те, кто готовил первый круг охраны. Сталин предупредил Климова отдельно: тот, кто назовёт сорок один, не должен получить ничего. Капитан сложил телеграмму, запер её в металлическом ящике и вызвал Тухачевского.

Заместитель наркома пришёл без кителя, в гимнастёрке. За двое суток пути он успел проверить журналы связи и спорил с комбригов Горином о порядке доклада. Климов показал ему приписку, не отдавая лист в руки.

– Значит, люди раскрылись, – сказал Тухачевский.

– Значит, их надо снять на военном посту.

– Кто встретит их на станции?

– Новый караул железнодорожной охраны.

– Тот самый, который идёт нам на смену.

Климов предложил остановить поезд перед входным семафором, вызвать военного коменданта и передать троих под расписку. Тухачевский подошёл к окну. Впереди состав сбрасывал ход; за стеклом тянулись запасные пути и вагоны с лесом.

– Если остановимся до станции, они поймут, что номер не сработал. Один останется здесь крайним, двое в Москве исчезнут.

– Моя задача – довезти вас, а не искать людей в Москве.

– Ваша задача – исполнить приказ Сталина. Он оставил старый номер в обращении, чтобы за ним пришли.

Климов не спорил о замысле. Он отвечал за двери, посты и оружие. Трое уже находились внутри его охраны, а на перроне их ждали люди из того же управления. Продолжить проверку означало дать им возможность соединиться.

– До штабного вагона их не допускаю. На перрон не выпускаю. С новым караулом разговариваю сам через закрытую дверь.

– Правильно. Поезд не останавливайте дольше смены локомотива.

– Если дорога не выпустит?

– Тогда увидим, кто придёт за мной лично.

Тухачевский вернулся в штабной вагон. Климов поднял своих людей без тревоги: двоих поставил между служебным и пассажирским вагонами, ещё двоих – у оружейного ящика. Проводникам велел запереть наружные двери после входа на станцию.

Лыткин вышел в коридор первым. Он спросил, почему караул меняют без построения. Климов ответил, что построение будет на перроне после проверки удостоверений. Лыткин потребовал вернуть оружие до передачи постов.

– Оружие получите у нового начальника караула, – сказал Климов. – Назовите допуск.

– Сорок один.

Гусев и Белов стояли за его спиной. Климов открыл дверь оружейного купе, вынул три револьвера и передал их своим бойцам. Кобуры прибывших остались пустыми.

– Приказ принят. До станции находитесь в купе.

Лыткин посмотрел на револьвер в руке красноармейца и вернулся к своим. Дверь они не закрыли. Климов приказал часовому не подходить к проёму и держать коридор с конца вагона.

Состав вошёл на станцию медленно. На соседнем пути стоял паровоз без вагонов, из трубы шёл редкий дым. Новый караул построился у штабного вагона, хотя по схеме принимать посты должен был возле служебного.

Начальник смены поднялся на подножку и показал удостоверение через стекло. Климов сверил фотографию, не открывая дверь. Документ был настоящим, печать управления совпадала.

– Приказ на смену караула.

– Назовите контрольный допуск.

– Сорок один.

Климов задвинул внутренний засов. Начальник смены постучал рукояткой в стекло и повторил, что действует по распоряжению Москвы. За его спиной двое сотрудников разошлись к сцепкам.

Климов дал часовому знак. Красноармейцы в пассажирском вагоне закрыли переходную площадку и сняли с креплений винтовки. В штабном вагоне Тухачевский убрал бумаги в сейф и оставил на столе пустую папку.

Начальник поезда сообщил, что выходной семафор закрыт. Дежурный по станции требовал отцепить локомотив и переставить состав на запасной путь. Военного коменданта на перроне не было.

– Запускайте паровоз и держите давление, – приказал Климов. – Без моей команды сцепку не открывать.

Из служебного купе вышел Белов. В руке у него был маленький браунинг, которого не нашли при досмотре. Лыткин держал дверь, Гусев шёл следом с железнодорожным ключом.

– Капитан, откройте штабной вагон. Есть отдельное распоряжение по Тухачевскому.

– Покажите распоряжение.

– Получите после передачи охраны.

Климов отступил к переходной двери и закрыл её за собой. Между тремя сотрудниками и Тухачевским остался пассажирский вагон, два запертых перехода и шестеро вооружённых красноармейцев.

Снаружи новый караул начал подниматься на подножки. Люди Климова распределили патроны, поставили один ящик поперёк коридора и погасили свет в крайних купе. Начальник поезда велел проводникам занять места у ручных тормозов.

Климов крикнул через дверь, что поезд находится под охраной военного прокурора и смена не принята. Лыткин ответил приказом открыть вагон и сдать оружие. Слова о сорок первом допуске больше не повторяли.

Тухачевский подошёл с другой стороны. Климов не открыл ему дверь и сообщил, что трое вооружены, на перроне до отделения сотрудников и связи с Москвой нет.

– Вывести поезд можете? – спросил Тухачевский.

– Если машинист не подчинится диспетчеру.

– Передайте ему мой письменный приказ продолжать движение.

– До машиниста сейчас не пройти.

Тухачевский велел связисту протянуть полевой телефонный провод к паровозу. Катушка хранилась в штабном вагоне, длины хватало через крыши двух вагонов. Связист открыл верхний люк и полез наружу с мотком кабеля.

В это время Лыткин ударил железнодорожным ключом по замку переходной двери. Первый удар смял накладку. Белов поднял браунинг и приказал часовому отойти от коридора.

Климов не отошёл. Он снял предохранитель револьвера и велел своим людям не стрелять, пока дверь держится. На перроне новый караул уже пытался расцепить состав.

Неправильный допуск раскрыл подмену. Тихо заменить охрану не получилось. Теперь троим в служебном вагоне оставалось либо сдаться, либо выбить дверь силой.