Текст книги "И приидет всадник…"

Автор книги: Роберт Липаруло

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 36 страниц)

13

Ничего общего у жертв «Пелетье», кроме способа, которым они были убиты, не прослеживалось. Первому, Джозефу Джонсону из города Огден в штате Юта, было сорок шесть. Отец пятерых детей. Преподавал бухгалтерское дело в университете Вебера. Европеоид. Следователь, ведущий дело, отмечал, что на здоровье Джонсон не жаловался, увлекался лыжами, был активным прихожанином мормонской церкви. Родился в Германии, городке Рамштайн, где его отец служил в 86-м транспортном авиакрыле; в возрасте одиннадцати лет переехал в Юту. Три года жил на авиабазе Хилл, а после того как отец вышел в отставку, они переехали в близлежащий городок Лейтон. Окончил университет Вебера двадцать четыре года назад, получив степень бакалавра естественных наук. В общем, жил без приключений. Во всяком случае, такое складывалось впечатление при просмотре этой наспех составленной биографии.

Брейди выписал в блокнот кое-какие подробности. Мистер Бизнесмен справа от него все не мог оторваться от «Джорнэл». А старушка слева никак не могла закончить историю своей жизни. Брейди перешел к следующему разделу.

Жертвой номер два стал Уильям Белл, двадцатичетырехлетний помощник водопроводчика из Моаба. Не женат. Европеоидной расы. Окончил среднюю школу Гранд-Кантри на тройки. Больше нигде не учился. Всю свою недолгую, но бурную жизнь провел в родном городе. В рапорте приводилось множество свидетельств о пьяных драках, которые он учинял.

Третья жертва – Джессика Хэмптон из Орема. Домохозяйка. Сорок лет. Двадцать два года прожила в единственном браке с ипотечным брокером. Остались дети, сын и дочь, учатся в школе.

Вычеркиваем пол как критерий выбора жертвы.

«Почему убийца выбрал именно тебя?» – думал Брейди, глядя на увеличенное фото Джессики с водительского удостоверения. Со снимка ему весело улыбалась жизнерадостная щекастая брюнетка с густыми кудрями до плеч. Вероятно, полновата, если судить по лицу. А так вполне симпатичная женщина, даже на фото для водительских прав. Брейди знал, что дальше пойдут снимки убитой, сделанные на месте преступления. Ему не хотелось их смотреть, и он перешел к следующей части досье.

Четвертое убийство преступник совершил, переехав в Колорадо. Тут он подставился. Стоит экспертам найти сходство хотя бы одного из убийств, совершенных, скажем, в Юте, с преступлением в другом штате, дело становится подведомственным ФБР, и Бюро производит массированный налет. Брейди усмехнулся: если дело попадает в ФБР – это не значит, что оно переходит к ФБР. Вопреки распространенному мнению, Бюро не забирает дело себе. Оно координирует работу местных следователей и предоставляет им такую помощь в экспертизе, оперативной слежке и ведении расследования, которую не в состоянии себе позволить ни одна правоохранительная организация в мире. Иногда приходится напоминать местным копам о возможностях ФБР и его праве помогать следствию согласно юрисдикции. А помощь это или наезд – называть можно по-разному.

Брейди приятно было думать, что преступники, которые привлекли к себе внимание ФБР, крупно облажались. На самом деле тем было на это наплевать. А многим даже было лестно, что ими занимаются на федеральном уровне. Кому интересно играть в кошки-мышки с местной деревенщиной? Подавай крупный калибр, «важняк» – так общественность, в том числе его криминальная подгруппа, воспринимала ФБР. Такой выгодный имидж создали киношники, которым Бюро бралось помогать, если сценарий его устраивал, и специалисты по связям с общественностью – эти громко трубили о победах ФБР, а о провалах замалчивали. Конечно, высокий профессионализм и эффективность работы сотрудников Бюро тоже сыграли свою роль. Как-никак, десять тысяч агентов, тринадцать тысяч вспомогательных сотрудников, бюджет в три миллиарда долларов. С такими-то силами как не поймать уголовника. Но некоторых общественно опасных психов привлекала возможность поиграть в рискованную игру с ФБР – это повышало их статус в собственных глазах.

Итак, в штате Колорадо в Форт-Коллинзе убит тридцатитрехлетний мужчина по имени Дэниэл Фирз. Работал в школе учителем физкультуры. Разведен, осталась дочь. Афроамериканец.

Большинство серийных убийц выбирают жертву среди представителей своей расы, но бывают исключения. Впрочем, Брейди не думал, что имеет дело с серийным убийцей: обширная география преступлений и их частота указывали на другой психологический тип – «массовый» убийца, который практически не выбирает.

Занимавшийся убийством Фирза следователь отмечал, что тот коллекционировал монеты, три раза в неделю занимался в тренажерном зале, а также являлся старейшиной в местной баптистской церкви.

Так. Джозеф Джонсон также активно участвовал в церковных делах. Но вероучение другое. Про религиозные убеждения Джессики Хэмптон упоминаний не было. А уж Уильям Белл, судя по протоколам, если когда и слушал проповеди, они не слишком затронули его душу.

Если убийца и усмотрел в своих жертвах что-то общее, оно явно не бросалось в глаза. Возраст сильно варьируется, места жительства у всех разные. Разнятся образование и социальное положение. Пол не играет роли. Расовая принадлежность тоже отпадает. В Огдене есть колледж, в Форт-Коллинзе – тоже. Про Моаб и Орем таких сведений нет. Надо будет запросить – Брейди сделал еще одну пометку в блокноте.

Несмотря на несхожесть жертв, способ убийства каждый раз один и тот же. Обезглавливание. Голова всякий раз находилась на значительном удалении от тела, но тело убийца всегда оставлял там, где оно упало. На тканях рук – от кисти до предплечья – у каждой жертвы обнаружены следы клыков. Правая кисть Джессики Хэмптон была почти отгрызена. На трупах Джозефа Джонсона и Дэниэла Фирза следователи нашли следы сильных укусов на ступнях и щиколотках. Эксперты из Огдена пришли к выводу, что найденная на месте преступления шерсть принадлежит гибриду волка и собаки, причем по крайней мере двум разным особям. Эти злобные животные запрещены к разведению как минимум в тридцати штатах. Если убийца использует этих зверей для того, чтобы обездвижить жертву, он, вероятно, живет в штате, где нет подобного запрета. Или где-нибудь в глухомани. Во всяком случае, вблизи городской черты невозможно держать таких тварей незаметно.

Все жертвы были убиты дома. Знал ли преступник заранее, где их искать? У него были адреса? Или он кружил по окрестностям, выбирая случайную жертву, и, выбрав, выслеживал добычу? Может, он выбирал их где-то в людном месте – в продуктовом магазине или на автозаправке – и шел за ними до дома?

«Выходили из дома в тот день? Куда?» – черкнул Брейди в блокноте.

Он закрыл папку, потом – глаза. Не заспиртуй он вчера мозги на ночь, догадался бы спросить у Алиши хоть какие-нибудь подробности вчерашнего случая, когда она позвонила. Как это ни цинично, чем больше убитых, тем проще определить, по какому шаблону преступник их выбирает. У жертв серийного убийцы всегда есть что-то общее, каким бы незначительным или непостижимым ни казалось сходство. В этом подобии нередко кроется ключ, помогающий предсказать, на кого в следующий раз падет выбор, и может быть – но как ненадежно это может быть —человека удастся спасти.

Под ровный гул самолета Брейди, который накануне мало спал и много выпил, потихоньку задремал.

Во сне ему не привиделись летающие черепа и размахивающие топорами маньяки, как того можно было ожидать. Брейди не видел истерзанных трупов, не слышал жутких воплей в темноте. Ему приснились жена и сын: Зак спускался бегом по зеленому холму, а Карен, смеясь, щекотала ромашкой щеку Брейди. Она была беременна, и Брейди проводил пальцами по тугому животу с той же нежностью, с какой лепестки цветка ласкали его лицо. Он вдруг понял – с той необъяснимой уверенностью, которая бывает во сне, – что у них должен был родиться еще один ребенок. Но уже никогда не родится. Они смотрели друг на друга с несказанной радостью, и их смех сливался в единое целое и, поднимаясь к небесам, излучал радужное сияние.

Когда стюард осторожно разбудил Брейди, тот еще чувствовал на своей щеке прикосновение лепестка ромашки. Он потрогал щеку: по ней стекала слеза.

14

Когда Люко вновь появился в зале, бесплотные лики Смотрителей обратились к нему. Продолжая стоять на пороге, он обернулся. Из тьмы коридора возник отец Рендалл и вступил в неярко освещенное пространство. Когда, по-старчески шаркая, он проходил мимо Люко, тот указал на один из стульев на незанятой стороне стола:

– Вот сюда, пожалуйста, святой отец.

Сосредоточенный взгляд Рендалла был устремлен в каменный пол впереди под ногами, и Люко засомневался было, что тот заметил, куда ему предложили сесть. Но старик направился туда, куда следовало, и Люко снова переключил внимание на коридор.

«Стук… стук… стук», – гулко разносился в темноте звук шагов Пипа. «Стук… стук… стук», – раздавалось все ближе. Наконец, из тьмы сперва показалась большая картонная коробка с державшими ее снизу руками. Затем появился и сам обладатель странной походки. Люко улыбнулся. Они были ровесниками, но у Пипа лицо за десятки лет почти не изменилось, осталось детским, как и одна из его ног. Только самый бессердечный человек не испытывал симпатию с первого взгляда на его чистое лицо, маленький нос, тонкие брови и большие карие глаза.

Правая нога ступала бесшумно, но каждый раз, шагая левой, Пип издавал жутковатый звук, напоминавший цоканье конской подковы, и все его тело перекашивалось в сторону короткой ноги. Много раз Люко предлагал купить ему протез или ортопедическую обувь на высокой подошве, уговаривал сделать операцию… что угодно – лишь бы Пипу было удобнее. Но тот всякий раз отказывался, предпочитая пользоваться подручными средствами: привязывал, приклеивал или прикручивал скотчем к подошве короткой ноги деревяшки, пластмассовые коробки от видеокассет или книги в мягкой обложке.

На половине пути до стола Люко забрал у него коробку.

– Спасибо, Пип, – сказал он.

Пип кивнул и встретил взгляды наблюдавших за ним Смотрителей. Он откинул рукой волосы со лба, и Люко показалось было, будто он собирается что-то сказать, но Пип тут же снова опустил голову и заковылял обратно; странный звук его шагов тянулся за ним, как запах сильного одеколона.

Коробку, которая оказалась набитой газетными вырезками и ксерокопиями документов, Люко поставил на стул возле отца Рендалла и подвинул стул ближе к священнику. Сам он сел на свое прежнее место, по другую сторону от Рендалла.

– Вы все знакомы с отцом Рендаллом, – произнес Люко. – Он нашел нечто такое, что должно… —он сделал паузу, усиливая последнее слово, – развеять любые оставшиеся у вас сомнения.

Рендалл поднял голову.

– Господа… и дамы, – произнес он густым баритоном, удивительно звучным для иссохшего старика. Слово «дамы» прозвучало с особой любезностью; к тому же Рендалл слегка поклонился при этом и на секунду стал похож на школьника, впервые в жизни приглашающего девочку на танец. – Очень приятно еще раз всех вас видеть.

Не успели Смотрители ответить на приветствие – кто кивком, кто негромко вслух – как священник, отвернувшись, принялся рыться в коробке.

Отец Рендалл казался Люко древним, как те папирусы, в которых старик постоянно копался. Кожа на лице священника даже напоминала этот материал: она была иссохшая, тонкая и сморщенная, покрытая старческими пигментными пятнами. Узкие губы поблекли настолько, что линия рта стала почти невидимой. Нос был слишком большим, волос на голове, напротив, недоставало, щеки впали – однако сияющие глаза Рендалла заставляли собеседника разом забыть обо всех изъянах. Они были пронзительно-синими и казались всевидящими. И всеведущими. В этих глазах таились мудрость и лукавство, усмешка и сострадание. Каждый, на кого падал их взгляд, испытывал благодарность, словно они сообщали ему некое великое безмолвное знание.

Даже Люко, не восприимчивый к мужскому обаянию, которого у него самого имелось в избытке, с некоторым усилием отводил глаза от взора отца Рендалла. В глубине души он завидовал такому умению очаровывать. Его собственное обаяние складывалось из умения эффектно себя подать, остроумия и природного магнетизма. Рендалл мог пленить человека и повелевать им с помощью одного только взгляда. «Старикан, небось, в свое время потрахался на славу, не гляди что священник», – думал про него Люко.

В неверном свете лампочки жиденькие серебристые волосы Рендалла казались дымным шлейфом над его блестящей головой, отчего священник выглядел совсем бесплотным. Одежда – темно-серая рубашка и черные брюки – была на размер больше, чем нужно, и болталась на нем, усиливая это впечатление. Ткань свисала с костлявых плеч крупными складками, как драпировка. Из рукавов торчали тощие безволосые, покрытые пятнышками руки, по-своему очень примечательные. Кисти были крупными, но костлявыми, а пальцы длинными – как у пианиста, сказала бы тетушка Люко – и прокуренными: с коричневыми никотиновыми пятнами и желтыми ногтями. Когда отец Рендалл говорил, руки его порхали, двигались в такт словам, словно голуби размахивали крыльями. Но сейчас священник молчал, и руки его деловито рылись в бумагах.

– А-а-а! – сказал он наконец с таким удовольствием, будто на него плеснули холодной водой в жаркий день, и достал из коробки пачку документов.

Люко успел заметить, что страницы сплошь исписаны мелким почерком. Он подивился, как Рендалл вообще умудряется находить нужную бумагу среди тысяч неотличимых листов, покрытых его писаниной.

Рендалл веером разложил бумаги на столе перед собой и стал их просматривать, сосредоточенно двигая туда-сюда головой. Потом вдруг расхохотался и обвел веселым взглядом собравшихся, словно приглашая Смотрителей и Люко разделить его радость. Ответом ему было сдержанное молчание, но оно не омрачило этой радости, которой сияли его глаза и широкая улыбка.

«Какой же он чудаковатый», – подумал Люко. Эмоциональный, впечатлительный – и в то же время упорный и педантичный. На самом деле не такой уж он и чудак. Просто очень сосредоточен. Загорается, когда речь идет о важных для него вопросах, и равнодушен ко всему прочему. Это Люко мог понять: он и сам был таким. Только его страсти были сосредоточены на мирских радостях, а интересы отца Рендалла ограничивались изучением нескольких специфических вопросов истории – и в этом качестве он был весьма полезен Люко.

«Весьма полезен» – это еще мягко сказано. Страшно представить, где бы сейчас был Люко без кропотливых трудов Рендалла. В лучшем случае там, в Риме. В Центре когнитивной психотерапии, в психушке, играл бы себе в картишки с Богом и Наполеоном.

– Вот! – объявил Рендалл. – Григорий Великий в своей «Морали»…

– Секундочку, святой отец, – Люко остановил Рендалла, коснувшись его руки, и обратился к остальным. – Ваши ученые уже дали экспертную оценку этому пророчеству.

– Джон Стейплтон про него знает? – недоверчиво спросил Хюбер.

– Да, конечно, – ответил отец Рендалл. – У меня есть… – Он снова запустил руку в коробку и на сей раз мгновенно извлек из нее несколько листков. – У меня с собой его заключение, которое совпадает с моими выводами. А вот – от доктора Нойса. И профессора Инглхука. – Называя фамилии, он поочередно выкладывал на стол одиночные листки.

– С вашего разрешения, нам нужны будут копии, – сказала Тируни Водаджо, высокая эфиопка, сидевшая рядом с Хюбером.

– Я приготовил для вас копии моего доклада, первоисточников, на которые я опираюсь, а также копии оценок названных экспертов. – Отец Рендалл похлопал сбоку по своей коробке.

Некоторые из Смотрителей удовлетворенно кивнули.

«Смотри-ка, вовсе не чудак», – расчувствовался Люко. Тот всегда был готов к любым неожиданностям.

– Так вот! – продолжил Рендалл. Это оказалось вступлением к подробнейшему рассказу о том, как он пришел к своему открытию – путь был длинным, проходил через множество старинных рукописей, а начинался со случайной находки – пометки на полях рукописи папы Григория Великого, написанной в 598 году. Рендалл рассказывал, как с превеликим трудом добывал, с какой осторожностью разворачивал и с какой тщательностью изучал древние манускрипты, как умудрялся краешком глаза заглянуть в те из них, что заполучить не удавалось – все свое нелегкое путешествие старик описал и изобразил в лицах, делая местами отдельные замечания о различных методах толкования Священного Писания.

Отец Рендалл совершенно измучил слушателей своим пылким повествованием. Он всегда так рассказывал о своих открытиях – будто выводы невозможно постичь, не зная, каким путем архивариус к ним пришел.

Наконец он умолк. Его взор перебегал с одного лица, выступавшего перед ним в сумраке, на другое – старик, видимо, ждал похвалы, вопроса или хотя бы недоверчивого восклицания. Когда стало очевидно, что ничего этого не последует, заговорил Коджи Аракава.

– Прошу прощенья, отец Рендалл, – сказал он. – Боюсь, мы ничего не поняли из вашего рассказа. Не могли бы вы еще раз, простым языком, сообщить, в чем состоит пророчество?

Рендалл, опустив голову, прикрыл глаза. Потом распрямился, сделал глубокий вдох и произнес:

– В том, что сын ада в малолетнем возрасте должен будет убить – или, я бы сказал, должно быть, убил, – добавил он, взглянув на Люко (отличная подача, подумал тот), – свою мать.

Это заявление произвело долгожданный эффект: удивленные возгласы, недоверчивые вопросы и призывы соблюдать порядок. Многие смотрели не столько на отца Рендалла, сколько на Люко. Они знали эту темную историю из его детских лет. Она долго оставалась неизвестной, до тех пор пока они не раскопали этот инцидент в ходе собственного расследования. Теперь темная история обещала превратиться в нечто более значительное, даже необыкновенное.

Люко не смог сдержать улыбки. Он их сделал.

15

Проснулась Алиша Вагнер со смутным впечатлением какого-то услышанного резкого звука. Глаза открылись, и голова поднялась с матраса автоматически. Алиша лежала на животе на кровати, до которой добралась только в шесть утра. Электронные часы на ночном столике показывали 10:27. Четыре с половиной часа сна, если тревожное забытье, из которого только что вынырнула, можно назвать сном. Мокрая от пота простыня обвивала ее торс, как удав. Кожа была липкой. Теплое гостиничное одеяло, не выдержав кошмарных снов Алиши, в какой-то момент улизнуло с постели вместе с подушкой. Преодолев сопротивление негнущейся шеи, она повернула голову к окну. По краям задвинутых штор в комнату пробивался дневной свет.

«Бум-бум-бум!»

Она чуть не свалилась с кровати. Просто кто-то постучал в дверь. Похоже, не в первый раз.

– Что… – начала Алиша, но в горле у нее так пересохло, что звука не получилось. Дотянувшись до стоявшего на столике стакана, где еще оставалось на четверть воды, она с трудом сделала глоток и спросила: – В чем дело?

Из-за двери ответили громко, но не более внятно.

– О господи боже мой! – Алиша героическим усилием встала с постели и пошла к двери, путаясь в разбросанной по полу одежде.

В дверном глазке перед ней – в несколько искривленном виде – предстало лицо Брейди Мура. Алиша успела закончить осмотр места преступления и уложить оборудование до того, как приземлился его самолет, так что по дороге в гостиницу она отправила ему на сотовый сообщение, где поселилась. Брейди скучающе осмотрел коридор, бросил взгляд на дверной глазок, поправил галстук и посмотрел на часы.

– Погоди секундочку, – сказала Алиша.

Женщина, посмотревшая на нее из зеркала в ванной, никак не могла быть ею, Алишей. Да, она тоже была блондинкой с волосами до плеч. Но Алиша носила аккуратные прически, не закрывавшие лица. А у этой во все стороны торчали слипшиеся космы: причем вся правая половина шевелюры вздымалась над головой сантиметров на десять, а левая спускалась на лицо растопыренными сосульками. Глаза, правда, были, как и у Алиши, большие и зеленые, почти без красных прожилок на белках. Вот только синеватые ободки под глазами на «готский» манер Алиша никогда не решилась бы подвести. Не ее стиль.

– О-о-о, – простонала она, приглаживая волосы руками. Алиша никогда не уделяла слишком большого внимания внешности, но ей не хотелось быть посмешищем. Потратив секунд пятнадцать на почти бесплодные усилия, она обнаружила, что расческа лежит перед ней на полке. Алиша взялась было за нее, но махнула рукой: «Сойдет и так». Вот только надеть что-нибудь, не в трусиках же показываться. Накинув гостиничный белый пушистый халат и затянув потуже пояс, она открыла дверь.

Брейди выглядел безукоризненно. Даже с суточной щетиной и слегка покрасневшими глазами, он смело мог бы играть агента ФБР в голливудском фильме. Алиша тут же пожалела, что не дала себе побольше времени на прихорашивание.

Брейди рассеянно улыбнулся. Она знала, что это наивысшая степень приветливости, на какую он способен. Если не считать его отношения к сыну. Насколько заметила Алиша за тот год, который они проработали вместе, сын был единственным существом, в присутствии которого лицо Брейди по-настоящему прояснялось.

– Доброе утро, солнышко, – с дежурным радушием произнес он, не проявляя желания зайти.

– На чем добрался? – Она еще туже затянула пояс, так что пришлось напрячь мышцы брюшного пресса.

– Первый рейс был в шесть сорок. Давай спускайся в кафешку внизу, заодно и позавтракаем!

Алиша отрицательно покачала головой и оглянулась на упакованный ЦМП, стоявший на полу возле кровати.

– Я лучше закажу завтрак в номер. Хочется просмотреть записи вчерашних съемок ЦМП.

– Как прошло?

Она улыбнулась, вспомнив местных полицейских. О том, как ей было не по себе, Алиша не вспоминала и вчерашней слабости уже не чувствовала.

– Хорошо… даже отлично. – Она пожала плечами. – Главный местный детектив попался довольно вредный, ему не понравилось, что Бюро участвует в расследовании, не понравился мой пол, так что он дал мне понять, что не позволит указывать ему, как вести расследование.

– А ты все-таки объяснила? – осведомился Брейди. Он засунул руки в карманы с таким видом, будто ему вполне удобно было стоять вот так в гостиничном коридоре.

– Ага. Это надо было видеть. После того как мы с ним и еще одним экспертом прошли по дому убитой, я показала ему готовый «план атаки». Он чуть не лишился дара речи от восторга. – Она рассмеялась. – Я разложила план-чертеж на капоте его машины и стала объяснять символы: где подозрительные отпечатки, где кровь; там еще нашлась пара следов обуви и шерсть, не сомневаюсь, что собачья, – так он только охал и ахал…

Брейди понимающе улыбнулся, и Алиша вспомнила, какой у нее растрепанный вид, особенно по сравнению с его почти безупречным.

– Слушай, мне надо привести себя в порядок. Приходи через полчасика.

Он вдумчиво окинул взглядом ее прическу и халат.

– Мне кажется, ты в полчаса не уложишься.

– Ха-ха.

– Я вот там, в четыреста двадцать втором. – Брейди кивком указал направление. – Позвони, когда будешь готова.

Вернувшись в номер, Алиша прислонилась спиной к закрытой двери. Все-таки Брейди красивый мужик. Ну, допустим, не кинозвезда, но бывшие одноклассницы, собравшись вместе, без сомнения, о нем вспомнят… Не обойдут его вниманием и соседские домохозяйки, обсуждая местных красавчиков за вышиванием стеганого одеяла или выпечкой печенья для школьной распродажи… или чем там еще занимаются домохозяйки, когда они собираются вместе. Алиша не могла точно сказать, прибавляет обаяния Брейди его мученический стоицизм или нет. Он был то таинственно задумчив, то удручающе мрачен. Его шутки, обычно удачные, – Алише они казались своеобразной маскировкой или попыткой оградить окружающих от депрессии, которая его засасывала, – придавали его постоянной меланхолии видимость врожденного качества, а не душевной проблемы.

В причине его печали, как и в самой печали, было много романтического. Жена его погибла года полтора назад. Но у Алиши было ощущение, что, если бы не сын, Брейди готов в любой момент ринуться за ушедшей в вечный мрак супругой. Ни секунды не раздумывая. Похоже, он ее действительно любил. Алиша знала несколько супружеских пар, которые собирались умереть в один день, предупреждая один другого, что, в случае чего он (она) должен будет все же поискать себе новую любовь и обрести новое счастье. Алиша была уверена, что это лишь слова. На самом деле каждому хочется быть незаменимым, незабываемым. А если с этим разобраться до конца, то получится, что подсознательно каждый желает эмоциональной смерти оставшемуся без него спутнику жизни: в случае твоей внезапной смерти сердце любимого супруга должно превратиться в выжженную пустыню, в которой никакое чувство уже не способно взрасти. В конце концов, чего стоят заверения в бесконечной любви, если их так легко переадресовать другому человеку? Всем нам, полагала Алиша, хочется любви столь глубокой, чтобы человек, окунувшись в нее, никогда уже не выбрался на поверхность.

Не очень красиво. Абсолютно эгоистично. Но это так. И сколь романтично!

Ведь человек, способный любить так сильно, становится ужасно привлекательным в глазах того, кто хочет быть так же сильно любимым.

Алиша потрясла головой. О чем это она размечталась? О романчике с Брейди? Она поджала губы. Да, она уже задумывалась об этом пару раз. Коллеги – сотрудницы ФБР рассказывали ей, каким Брейди был прежде. Она слышала от них такие выражения, как «полный энергии» и даже «искры из-под копыт». Вот каким был настоящий Брейди! Может ли он снова стать таким? А если может, не лишится ли он того романтического ореола, который так привлекает Алишу?

Может, она не такая женщина, какая ему нужна. Удастся ли ей вытащить его из пучины прежнего чувства, чтобы не оказалось вдруг, что он, вообще-то, не так глубоко в него и погрузился? Или он опять ринется вниз, на сей раз под бременем любви к ней.

«А-а-а! – мысленно вскричала Алиша. – Похоже, я действительно устала». Брейди – это просто Брейди. Ее напарник. Симпатичный, но при этом страшно унылый. Замечательный парень, но слишком зациклен на себе, чтобы понять, какую досаду он может вызвать у женщины. «Кроме того, ты не на рынке невест, дорогуша. Ты здесь не лицом торгуешь. Твоя любовь и суженый – это твоя работа. Пусть так все и остается – во всяком случае пока…»

Она потрогала торчавшие во все стороны волосы и рассмеялась, коротко, громко и невесело. Даже если Брейди для нее не более чем напарник, Алише не хотелось бы оставаться в его глазах таким чучелом. Ведь будь на его месте какой-то другой мужчина, ей тоже было бы небезразлично, как она в его присутствии выглядит. Просто так надо.

«Так, настройся, девушка, – сказала она себе. – Тебе надо дело делать. А мечтать некогда, особенно о… об этом». И она поплелась в ванную, сосредоточившись на мысли о холодном душе. Очень холодном.