Текст книги "И приидет всадник…"

Автор книги: Роберт Липаруло

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 36 страниц)

11

Два года назад Брейди, случись ему вот так же отправляться из аэропорта Даллеса в Колорадо-Спрингс, пропустил бы рейс в 6:40 и полетел следующим. Агент ФБР при исполнении служебных обязанностей, в том числе в поездке, должен иметь с собой пистолет. Федеральное Авиационное Агентство признавало за сотрудниками ряда правоохранительных органов право проносить на борт самолета оружие при условии прохождения ими специальных курсов ФАА и неукоснительного выполнения некоторых условий. В числе прочих условий был запрет «подниматься на борт воздушного судна в течение восьми часов после употребления алкоголя». Насколько помнил Брейди, в последний раз он употребил алкоголь около полуночи. И хотя он никогда не напивался до потери пульса и в это утро чувствовал себя абсолютно трезвым и собранным, формально, садясь в самолет в 6:25 утра, он нарушил федеральный закон. Формально.

Брейди завидовал прагматизму Алиши. Она никогда не допускала, чтобы какой-то закон помешал ей преследовать преступника. Если она и улавливала иронию и двусмысленность подобной ситуации, то не подавала виду. Конечно, Алиша не пошла бы на кражу в целях личной выгоды или неспровоцированное убийство. Но попрание гражданских прав преступника для нее большой проблемы не представляло. Равно как и пренебрежение (при необходимости) некоторыми формальностями – они казались ей путами на ногах в той гонке с преследованием, которую она вела во имя закона. Брейди же считал, что именно неукоснительное исполнение протокола отличает полицейского от бандита.

Он соблюдал все процессуальные мелочи, но никогда не делал этого напоказ и не требовал того же от коллег; он молча, по мере сил, блюл свою пуританскую добродетель, полагая, что делает это для себя и для Бога, а не для стороннего наблюдателя.

Так, например, он всегда из своего кармана, а не по банковской карточке ФБР, оплачивал видео, которое заказывал в номер гостиницы, хотя фильмы смотрел совершенно невинные, вроде «Властелина колец» и «Вспоминая титанов». Такая щепетильность ему и самому казалась теперь странной. С того дня как погибла Карен, Брейди ощущал в душе все нарастающее стремление обходиться без лишних формальностей. Раньше он не то чтобы верил, что хорошим поведением заработает особое к себе отношение в департаменте благословений, но определенно надеялся, что оно как-то ему зачтется, когда Большой Начальник возьмется решать, кого именно ни за что ни про что сбить насмерть пьяному водителю – и чья жизнь после этого обратится в руины.

Обнаружив на собственном опыте, что с хорошими людьми случаются плохие вещи, Брейди не испытал ничего похожего на религиозное смирение святош; он пришел к выводу, что плохим людям, стало быть, удача охотнее улыбается. Небольшие грешки и ложь во спасение не делают человека негодяем, но Брейди вдруг осознал, как много его товарищей по службе – заслуживающих всяческого уважения трудяг, агентов с высоким процентом раскрываемости – спокойно перекладывают на правительство свои расходы на кино и другие дополнительные услуги в отелях, позволяют себе чуть-чуть согрешить против истины, чтобы получить ордер на обыск, и могут припугнуть свидетеля, упрямо не желающего сотрудничать со следствием. По сути дела, в той или иной мере они нарушали все этические, юридические и нравственные принципы. Некоторые утверждали, что в теперешней атмосфере «защиты прав преступника» по-другому просто невозможно изолировать от общества истинных мерзавцев.

А ловить их ему теперь хотелось даже сильнее, чем раньше. Не считая общения с сыном, участие в поимке преступников осталось единственным бальзамом для его измученной души. Если собственная жизнь представлялась ему в виде разгромленного вандалами жилища с переломанной мебелью и изрисованными всякой гадостью стенами, то изловить очередного преступника было все равно что склеить разбитую статуэтку и водворить ее обратно на полку. И если от Брейди потребуется нарушить пару правил или, больше того, изменить свое отношениек этим правилам в пользу большей жесткости и практической целесообразности – что ж, теперь он был к этому готов.

Плечистый пассажир, сидевший справа от Брейди, с виду бизнесмен, набросился на свежий выпуск «Уолл-стрит джорнэл»; он принялся так яростно листать страницы и устремил в газету столь агрессивный взгляд, словно ожидал увидеть среди таблиц и статей клеветнические обвинения лично в свой адрес. Для облегчения своих трудов «мистер Деловой» с треском развернул газету пошире, и при этом его рука нарушила воздушное пространство перед лицом Брейди. Брейди ее оттолкнул. Сосед пробормотал извинения, а через несколько минут, когда он принялся за следующую страницу, рука с тем же шумом вернулась на прежнее место.

Кресло слева от Брейди занимала старушка – даже, пожалуй, мумия старушки. Воздушное путешествие она, очевидно, считала прекрасной возможностью пообщаться – если под общением понимать подробный, в мельчайших деталях, пересказ своей жизни совершенно незнакомому человеку. Старушка свела на нет действие четырех таблеток тайленола [5]5
  Средство от головной боли.


[Закрыть]и все усилия организма Брейди по преодолению последствий вчерашнего мини-запоя.

– Мэм! – произнес наконец Брейди, когда самолет выровнялся на высоте десяти тысяч метров.

Никакой реакции, старушка продолжала повествование.

– Мадам! – еще решительнее сказал Брейди.

Она замолчала, словно с удивлением обнаружив рядом живого человека.

– Прошу прощения, мне необходимо заняться неотложной работой. – Он достал из кейса для документов блокнот и папку-скоросшиватель с бумагами.

Старушка продолжила монолог с того самого места на середине фразы, где Брейди ее перебил. Брейди, вздохнув, пришел к выводу, что она не заметит или, во всяком, случае, не будет возражать, если он углубится в свои дела.

Он опустил откидной столик перед собой и положил на его середину блокнот. Поверх блокнота он разместил папку-скоросшиватель, но раскрывать ее пока не стал. Брейди сидел, касаясь ее обложки кончиками пальцев.

Снизу из папки виднелись три желтых разделительных закладки. Они делили документы на четыре секции – по числу предполагаемых «убийств Пелетье», не считая того, которое произошло прошлой ночью. Только накануне власти штатов, уступив просьбам главы учебно-исследовательского отдела Джона Гилбрета, переслали документы и фотографии с мест преступлений. Брейди скопировал их перед поездкой.

Помимо докладов, стенограмм опросов и набросков чертежей места преступления в папке были фотографии трупов – вернее, ксерокопии фотографий. Очень хорошо выполненные, со всеми подробностями. Сотрудники правоохранительных ведомств, от местных шерифов до агентов ФБР, в процессе подготовки к должностным обязанностям просматривали десятки, если не сотни подобных снимков. Они не только оттачивали при этом навыки ведения следствия, учились отличать, к примеру, самоубийство от других видов смерти и узнавать, как было дело, по кровавым следам, но и вырабатывали иммунитет к ужасу, охватывающему человека при виде следов страшного физического насилия. Следователь, которого тошнит при виде человеческих останков, вряд ли сможет восстановить по ним картину происшедшего, он скорее запутает следы и улики. Трудно представить, каких только телесных повреждений не способны нанести ближнему или себе человеческие существа: разнесенные выстрелом в клочья лица, от которых остались лишь хрящевые ткани, ошметки горла и заполненные кровью внутренние полости и глазницы; начисто выпотрошенные тела, от которых остались одни оболочки; расчлененные трупы, разложенные по пакетам и зарытые в таком виде…

По сравнению с другими ужасами, которые повидал Брейди, отрубленные головы, казалось бы, не должны были производить на него такого впечатления. И все же при мысли об этом его мутило. Особенно ужасала непоправимость совершенного. История хранит примеры того, как люди выживали после нанесенных им чудовищных увечий, пулевых ранений, страшных рубленых ран, отсечения конечностей, колотых ран вплоть до сажания на кол, электрического шока, удушения, сдирания кожи, отравления, побоев, ожогов, укусов, падений с большой высоты.

Обезглавливание не оставляло никакой надежды, ни единого шанса на выживание. Это более жестокая версия «контрольного» выстрела в голову, излюбленного способа гангстеров и тиранов.

Работа Брейди в том и состояла, чтобы быть свидетелем последствий подобных преступлений, изучать их и составлять психологический портрет человека, который мог такое совершить. В моменты прилива душевных сил он казался самому себе благородным рыцарем, который прокладывает дорогу через ад, чтобы другим не приходилось этого делать. Когда подступало уныние, а убийцы творили что-нибудь особенно отвратительное, он чувствовал себя созерцателем в каком-то ином, ненормальном мире, где все не так, как должно быть. Рождение, жизнь, радость, надежда, любовь, красота – он пребывал в мире явлений, абсолютно противоположных этим. Чаще всего отношение к собственной работе у Брейди колебалось где-то посередине между этими двумя полюсами.

Вздохнув, он взялся за папку, которая показалась ему несообразно легкой, если учесть бремя утраченных жизней, которые были в ней представлены. Брейди придвинул ее поближе к груди, взял так, чтобы старушка слева не могла случайно в нее заглянуть (с другой стороны папка была надежно прикрыта газетой), и раскрыл.

12

 
Под Иерусалимом
 

Люко Скарамуцци глубоко вздохнул и отогнал желанное видение: он представил себе людей, сидевших напротив него за внушительным круглым столом, в виде горы трупов. Несмотря на огромный соблазн осуществить свою мечту, обойтись без этих людей, без их денег и власти он не мог. Пока – не мог.

В скудном свете электрических лампочек без абажуров, висевших над стульями, казалось, что лица собравшихся отделены от тел и парят над столом, как подвешенные на леске хэллоуинские маски. Зрелище жутковатое, и оно абсолютно соответствовало как месту, так и цели собрания.

Заседание проходило в восьмиугольном подземном зале, находившемся на глубине двадцати метров в Старом городе в Иерусалиме, под улицами Христианского квартала. Зал был частью подземного комплекса помещений, который расширяли и приспосабливали для своих нужд различные правительства, сменявшие здесь друг друга на протяжении трех тысячелетий. Последние несколько веков он был замурован и забыт. Но двадцать три года назад строители, работавшие в здании Латинской семинарии и Патриархата, разломали стену и обнаружили за ней древний водосток. Он переходил в огромный лабиринт туннелей, катакомб, залов и пещер. Этот лабиринт располагался в стенах Старого города между Яффскими и Новыми воротами, на достаточном удалении от знаменитых Хасмонейских катакомб, пещер Цидкияху и других известных подземных сооружений Иерусалима. О существовании этой системы ходов до тех пор никто не знал и – благодаря решению, мгновенно принятому тогдашним ректором семинарии, – не узнал. Он позвонил влиятельным людям, состоявшим, насколько он знал, в какой-то organizzazione oscura – тайной организации. За очень приличное вознаграждение он передал тайному обществу исключительное право на доступ в лабиринт. Рабочим заплатили за молчание (хотя, по некоторым слухам, всех их потом убили). Новые рабочие провели в подвал отдельный вход, установили железную дверь и окружили ее стенами, чтобы новые хозяева подземных ходов могли проникать в свои владения в любое время и относительно незаметно.

В числе новых владельцев лабиринта был Люко, а также двенадцать мужчин и женщин, сидевших по другую сторону стола.

Лампы смутно выхватывали из темноты фрагменты стоявших за их спинами колонн, которые еще усиливали впечатление о размерах помещения. Оно составляло примерно двадцать пять метров в ширину и больше походило на королевский склеп, чем на казармы, которыми когда-то служило. Каменные стены понемногу осыпались, и на полу вдоль стен лежал слой крошки. Вверху колонны переходили в капитель и антаблемент, украшенные витиеватым орнаментом из виноградных лоз и человеческих ликов; время не пощадило и их, превратив в бугры и рытвины, более напоминавшие рубцы на давно зажившей ране. Балки сходились в верхней точке куполообразного потолка, который в данный момент был скрыт во мраке.

Лампочки висели на проводах, протянутых через центр зала. Они едва освещали безукоризненный стол вишневого дерева, казавшийся в этой обстановке неуместным, как крюгерранд [6]6
  Южноафриканская монета, содержит 1 тройскую унцию золота, используется для накопления и хранения денежных средств в золоте.


[Закрыть]в руке у наркомана.

Люко занимал один из двадцати одинаковых стульев, расставленных вокруг этого роскошного стола. Сидевшие напротив него восемь мужчин и четыре женщины составляли правление организации, краткое наименование которой звучало весьма неопределенно: Смотрители. Полное название было настолько длинным и древним, что им никто не пользовался, да уже и мало кто знал. Большинство членов Совета унаследовали эту должность от своих родителей вместе с высоким положением в обществе. Очень немногие пришли на место выбывших в результате полного разорения клана, измены общему делу, политических неудач или преждевременной смерти, постигшей до того, как успел вырасти наследник, готовый осознанно принять бремя ответственности. Каждый из «директоров» был очень богат и влиятелен; это были первые среди равных, мировая элита.

Обладая с рождения исключительными правами и не менее исключительными обязанностями, эти люди отличались друг от друга не столько какими-то страстями и стремлениями, сколько наследственными и национальными чертами. Когда любое желание можно быстро и легко удовлетворить, самые яркие события человеческой жизни: любовь, достижение успеха, рискованное приключение – перестают волновать душу и становятся в один ряд с самыми обыкновенными. А потому общим у членов Совета было одно чувство – скука.

Было, пока в их жизни не появился Люко. Он был таким человеком, о каком они мечтали, таким, какого они еще никогда не видели. При мысли о том, какое действие он на них произвел, Люко хотелось воскликнуть с подростковой самовлюбленностью: «Я потряс их мир!» Фраза немножко банальная, конечно, но она точно выражала отношение Люко к этим аристократам, не испытавшим в своей жизни никаких потрясений с момента выхода из родовых путей.

Человек, сидевший прямо напротив Люко, о чем-то тихо совещался со своими коллегами. Это был Коджи Аракава, наследник огромной империи недвижимости, глава финансового отдела Совета и фактически лидер Смотрителей. Он выглядел царственно даже в убогом освещении подземного зала. Люко знал, что в уме и сообразительности Аракаве не откажешь. Нетрудно было представить, как он принимает подданных в штаб-квартире своей компании в Токио и издает указы – этакий азиатский Соломон, царь царей. Если бы Люко и мог восхититься кем-то из них – из этих стервятников, которые питаются остатками его трапезы, притворяются его наставниками, стражами, советниками, а сами держат в цепких когтях то, что по праву принадлежит ему, – если кто-нибудь и мог вызвать у него восхищение, так это был бы Аракава. Сдержанный японец являл собой такую стальную решимость, которую остальные могли только изображать.

Люко поднес к губам бутылочку воды «Даджио» и отпил половину. Поставив бутылку на обратно на стол, он встретился взглядом с Аракавой. Голос у японца был под стать его благородной внешности.

– Люко, – мягко произнес он, – мы не вполне поняли, что тебе нужно.

– Все, – сказал Люко.

– Что значит «все»? – с сильно выраженным тевтонским акцентом спросил Никлас Хюбер. При слове «все» он хлопнул ладонью по столу, будто раздавил козявку. Он владел крупными телекоммуникационными фирмами Германии и являлся главным противником Люко. Его мрачное лицо словно сошло с картины Эдварда Мунка, а черные косматые брови резко контрастировали с копной серебристых волос.

Люко спокойно, без всякого выражения смотрел на своего недоброжелателя.

«Если бы взглядом можно было убить…»

Остальные также ждали ответа. Все, за исключением его соотечественника Донато Бенини. Старина Донато. Самый горячий его сторонник, можно сказать, фанат. Но сейчас его неизменная улыбка немного померкла, от неловкости или даже стыда за грубияна Хюбера.

Донато сидел с края полукруга, который образовывали члены Совета, с другого края сидел Никлас. С течением времени Смотрители, вероятно неосознанно, стали выбирать места за столом соответственно тому, насколько каждый из них поддерживал Люко: чем правее от Донато, тем меньше энтузиазма, вплоть до полного презрения со стороны Хюбера.

Задача Люко, во-первых, состояла в том, чтобы по меньшей мере не дать этому спектру мнений измениться в худшую сторону, а лучше – склонить сомневающихся к восторженной вере – к полюсу Донато.

– Все, – повторил Люко и пожал плечами. – Банковские счета, недвижимость, охрана, доступ к политикам, медиа-магнатам, инвесторам, контроль над учеными, священниками, киллерами… все.

– Ты рехнулся! – выпалил Хюбер, раздавив ладонью еще одну козявку.

Другие возмущенно загомонили: одних шокировали слова Люко, других – реакция Хюбера.

Молчал один Аракава. Он вновь встретился с Люко взглядом, и губы его искривились в улыбке. Люко не мог понять, что именно она означала: «Надо же было оказаться в компании таких идиотов!» – или: «У тебя проблемы, дружок».

Через несколько секунд Аракава успокоил остальных и сказал, обращаясь к Люко:

– Ты ведь знаешь, что для тебя составлен план действий, график.

– Это ваш график, не мой.

– У тебя есть информация, свидетельствующая о том, что мы действуем слишком медленно?

– Она у меня вот здесь, – ответил Люко, коснувшись своей груди.

Красивая женщина лет сорока, одетая в шелковое сари различных оттенков фиолетового цвета, подняла руку, желая что-то сказать.

– Господин Скарамуцци, – начала она, – мы уже и так дали вам очень много. Один только ваш личный доход…

– Принцесса Ваджра Кумар, – с почтительным поклоном перебил ее Люко, – прошу прощенья. Я в курсе, что кое-какие средства и малая толика власти у меня имеются…

– Ты имеешь влияние на премьер-министра Италии, – вмешался Хюбер. Он хотел еще что-то сказать, но Люко опередил его:

– Да, как посол – имею. Но все же я чувствую, что мне препятствуют, и пророчествам… мешают осуществиться.

В любом обычном общественном учреждении само упоминание о каких-то пророчествах вызвало бы всплеск не слишком сочувственных эмоций. Но Совет Смотрителей был теократической организацией, основанной на идеях, сильно отличающихся от положений Гарвардской школы бизнеса, – хотя трое из присутствующих закончили это престижное учебное заведение.

Собственно, реакцию у них вызвало утверждение, что они препятствуютосуществлению пророчества. Целью организации было распознавание, воплощение и использование пророчеств. И вдруг Люко Скарамуцци, по сути, обвиняет их в невыполнении обязанностей.

Никлас Хюбер, вытаращив глаза, резко повернулся к Аракаве. Лицо его походило цветом на отшлепанную задницу – Люко про себя улыбнулся этому сравнению.

– Не думаю, что… – заговорил Хюбер.

Аракава, не отводя взгляда от Люко, жестом его остановил.

– А если не все,то что тебя интересует в первую очередь? – спросил он.

– Начну с Италии.

Величавый японец еще несколько секунд смотрел в глаза Люко, затем обвел взглядом остальных.

– Время пришло, – произнес Люко.

На какой-то момент Аракава, казалось, сосредоточил все мысли на стоявшем перед ним пустом стакане.

– Люко, – сказал он, – будь добр, позволь нам обсудить это в своем кругу.

– Пожалуйста, – кивнул Люко.

Он поднялся из-за стола и отошел во мрак подземелья, продолжая чувствовать на себе их взгляды. Он знал, что выглядит великолепно в своем отлично пошитом, немного щеголеватом костюме. У него все было рассчитано. На Люко работали как психологи, вычислявшие ихповедение, так и имиджмейкеры, просчитывавшие его образ – так, чтобы его внешность производила не меньшее впечатление, чем слова и поступки. Одежда Люко, прическа, каждое движение должны были выражать силу и власть. Понемногу (порой ему казалось, слишком медленно) он становился таким, каким нужен был миру.

Отойдя к стене, Люко обернулся и стал смотреть на них – свой «совет директоров», своих инквизиторов. Они сгруппировались вокруг Аракавы и перешептывались, споря и жестикулируя. Люко потер пальцем ухо, словно почесываясь, включив маленький незаметный наушник. Разноголосый шепот зазвучал отчетливо:

– …слишком рано!

– Это всегда было нашим предназначением, единственным предназначением нашей организации, начиная с…

– Все же я пока не уверен, что…

Люко установил на электропровода, ведущие к лампочкам с той стороны стола, миниатюрные микрофоны. Кому принадлежит тот или иной шепот, он догадывался или угадывал по движениям губ. Дискуссия принимала направление в целом неблагоприятное, хотя и предсказуемое. Они собирались ответить ему, что им пока недостает нужных свидетельств, какого-то знака. На самом деле им нужны были не знаки. Они хотели знать наверняка,что он – именно тот, за кого себя выдает, тот, кого они столько ждали. Благодаря их доверию Люко смог занять нынешнее положение, но следующий шаг, следующая ступень, на которую он уже занес ногу, являлась точкой невозврата, «горизонтом событий», как называют физики поверхность «черной дыры».

Однако он хорошо подготовился. У него в запасе был двойной удар, который должен был сокрушить их сомнения. Хюбера, конечно, не переубедить – но остальные уверятся настолько, что заставят его присоединиться. Первый сюрприз Люко преподнесет так же, как предоставлял предыдущие доказательства; пусть проверяют с помощью своих экспертов. На сей раз свидетельство будет убедительным, как никогда. А завершающий удар будет просто коронным, настоящий шедевр. Он уже начал реализовываться в Соединенных Штатах, и – благодаря тактическому таланту Арджана и смертоносной удали скандинава – дело идет полным ходом. Но Смотрителям Люко отчитываться об этом не будет. Они сами все разнюхают. На это и расчет: так будет и убедительно, и достоверно.

Люко не терпелось поскорее начать действовать, и он направился к выходу из зала. В сводчатом проеме не было двери: комната от коридора отделялась разве что порогом. Где-то там, в темноте, стояли охранники с фонариками, но так далеко и за столькими поворотами, что коридор был черен, словно заполнен дымовой завесой. «Куда он пошел?» – слышал Люко шепот в наушнике, но продолжал идти, пока Аракава не позвал громко: «Люко!» Голос, усиленный электроникой и акустикой зала, отдался в черепе болезненным импульсом. Люко поднял руку к уху и выключил наушник.

– Люко!

Люко, не оборачиваясь, поднял указательный палец, чтобы им было видно. Через секунду он шагнул в коридор и растворился во мраке.