Текст книги "Слёзы Эрии (СИ)"

Автор книги: Рэй Эйлин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 28 страниц)

Глава 11

Он завидовал свободе Старцев с малых лет.

Проклятье, века назад пропетое ведьмами, заковало тамиру в темницы собственных тел, они стали пленниками Чащи и своего Короля. Нестерпимо жгучие узы его разума подобно острым струнам оплели всю стаю, проникли в самые сокровенные мысли, не позволяя остаться в тайне ни одной из них, связали лапы, не давая шанса покинуть древние руины в которых волки нашли безопасное пристанище. И лишь к Старцам Король никогда не протягивал свои призрачные когти.

Задолго до того, как черная шкура окрасилась в рыжий, а широкая морда по-лисьи заострилась, молодой волк с жадностью наблюдал за Старцами, свободно покидающими Чащу, провожал их взглядом из густого подлеска, и не понимал, почему обладая подобной свободой мудрые волки никогда не уходили насовсем, рано или поздно возвращаясь во мрак разрушенного города. Он сгорал от зависти, слушая их смелые приглушенные беседы, – любым другим волкам Король бы уже связал пасти и в наказание всего лишь за мимолетную невысказанную мысль вывернул разум на изнанку.

Старцы часто подкармливали мечтателей сладкими сказками о временах, когда тамиру еще передвигались на двух ногах, обзаводились собственными домами и жили среди людей, ничем от них не отличаясь. Но помимо житейских историй, – порой грустных, порой веселых, – за потускневшими, будто подернутыми пеленой, взорами мудрых волков хранилась память и о том роковом дне, когда ведьмы наложили свои чары. Старцы помнили боль с которой сползала человеческая кожа, помнили, как против воли ломались кости, и помнили ужас, обуявший волчьих предков, когда черная шкура запечатала их души в звериных телах. Эти воспоминания были для Старцев одновременно благодатью и тяжкой ношей. Король подарил им свободу, потому что боялся погрязнуть в трясине чужого прошлого. Но эта свобода была полна холодного одиночества, неунывающей боли и жутких кошмаров, которые овладевали сознанием с заходом солнца, прокладывали себе путь острыми иглами под кожей и вонзались в холку ледяными когтями.

Молодой волк хорошо знал о боли Старцев. Ни одну ночь он провел под боком дрожащей матери, вслушиваясь в ее тихое, неразборчивое бормотание, изредка прерываемое сдавленным скулежом. И не смотря на зависть, которую он испытывал к мудрым волкам, он никогда не желал для себя их участи, – свобода не стоила ни бремени многовековых воспоминаний, ни пережитой и принесённой смерти, через которую лежал путь к разорванным узам.

На его глазах из этого мира ушли трое Старцев и одной из них стала его мать.

Когда пепельная седина касалась жесткой черной шкуры и годы брали своё, мудрые старые волки на ослабевших лапах в последний раз поднимались по ступеням разрушенного храма в сердце Чащи, – густая зелень увила его останки задолго до того, как в Гехейн пришли первые боги, – и ждали тех, кто осмелится вкусить их кровь, разделить мучительно страшное мгновение смерти и забрать с собой память нескольких поколений. Занять их место решались не многие, лишь самые отчаянные мечтатели, тешащие себя фантазиями о побеге из Чащи, но судьба их всегда была одинакова, – груз памяти прижимал лапы к холодной лесной земле и новоиспеченные Старцы никогда надолго не покидали холодных руин.

Это был священный ритуал и благородная смерть для Старца. Но по воле людей его мать её не удостоилась.

Он нашел её на берегу каменистой реки. Шерсть на боку черной волчицы выгорела от соприкосновения с магией зачарованных Слёз, из широкой зияющей раны сочилась тёмная кровь, веки были плотно сомкнуты, натужное дыхание ослабевало с каждым глотком воздуха. Молодой волк, замерев от ужаса, смотрел на мать, но был не в силах помочь – людская магия въелась глубоко под кожу, отравила тело и очередное биение сердца приближало неизбежный конец. В тот момент впервые за свою тогда еще не долгую жизнь тамиру возжелал разделить бремя Старца – её личное бремя. Её воспоминания. Её свободу. Он не был готов отпускать её так рано и желал спрятать в своем сердце её душу, хотя быту часть, которую мог унести.

Но стоило сделать шаг к волчице, как незримые стальные когти впились в загривок, а ноги налились свинцом, приковав к месту.

Король никогда не позволит ему обрести свободу.

Кому угодно, но не ему.

Безвольно замерев на берегу, молодой волк наблюдал за тем, как жизнь покидала поджарое тело матери. Она приоткрыла голубые глаза и в них читалось лишь сочувствие. Он склонился, попытался напоследок коснуться хотя бы ее холодного носа, но стальные узы натянулись, оттягивая назад, к сердцу Чащи.

Где-то среди деревьев под легкой лапой хрустнула ветка и зашелестела высокая трава. Из леса выскользнула стремительная тень и вот уже чужие острые клыки сомкнулись на шее Старицы. Она тихо, но благодарно пискнула и с облегчением прикрыла отяжелевшие веки. Раздался короткий, едва слышный, вздох и жизнь покинула Старицу, а черный волк, один из тех отчаянных мечтателей, жалобно взвыл. Его лапы подкосились, тело сотрясла дрожь. Волчица уже не дышала, а ее новоиспеченный приемник еще долгое время выл в пустоту. Стоила ли свобода этой смерти?

Так уходили все Старцы, издавая последний вздох в клыках молодых волков. Но никогда прежде они не уходили так рано.

С того дня осиротевший волк никогда больше не приближался к Старцам, не провожал взглядом их удаляющиеся спины, не слушал историй из их уст. Он сохранил лишь те сказки, которые однажды поведала ему мать. И как когда-то она рассказывала их под сенью плакучей ивы, он рассказывал их маленькому Йору.

Эти сказки, как и отрывки воспоминаний, я впитала с его кровью.

Я думала, что теперь хорошо понимаю волков. О них слагали страшные, жуткие истории, представляя тамиру чудовищами и кровожадными хищниками. Вот только люди не знали или позволили себе забыть о том, что волки не убивали. По крайней мере собственными клыками.

Кровь для них была священна. Тамиру находили в ней определенную Силу: вкушая, они обретали возможность изменять облик, перенимать чужие черты. Но мало кто решался воспользоваться этим даром – даже мельчайшая капля крови порождала одностороннюю Связь, обнажала чужие страхи, эмоции и отголоски мыслей от которых невозможно закрыться. И во время охоты поймать зубами прыткого зайца было сродни самоубийству – чувствовать, как собственные клыки вонзаются в плоть, ощущать страх и предсмертные судороги несчастного зверя, вторить его последнему вздоху, а после, преодолевая жгучую боль в груди, открывать глаза и учиться жить заново.

На это была способна лишь одна капля чужой крови. Что уж говорить о той, что объединила нас с Эспером.

Я наивно полагала, что теперь хорошо понимаю и нашу Связь, осознаю её Силу и опасность, представляю ту боль, которую она способна причинить.

Но по-настоящему я поняла ее лишь в ту ночь, когда тамиру ушел.

❊ ❊ ❊

«Йору…»

Имя, сорвавшееся с уст Лукреции, назойливой мухой жужжало в голове Эспера. Едкий, насмешливый девичий голос непрестанно звенел в его ушах. И в груди, будто в раскаленном котле, кипели злость и ненависть, ядовитые пары которых я ощущала даже сквозь возведенную между нами стену.

Тамиру последовал за братом от самого парка. Скрываясь в тени городских улиц, он проводил его до дома Артура Моорэт, спрятался в переплетении ветвей старого дуба и не спускал взгляд с окон Ария, готовый растерзать любого чье существование станет угрозой для брата.

«Звериный Король уже близко, и он жаждет твой крови».

Холодная решимость наполняла Эспера: больше он не бросит брата одного перед оскаленными клыками тварей, охотящихся в сумерках, когда их шесть сливается с тьмой, не позволит причинить ему боль, не допустит, чтобы Король вновь дотянулся до его разума своими призрачными когтями. Тамиру кипел от злости и непоколебимого желания защитить родное существо во чтобы то не стало.

Я ощущала все его эмоции, пыталась противиться их силе, но они глубоко вонзались в сердце, заставляя его учащенно биться. Я разделяла и понимала тревогу тамиру, но так и не смогла понять почему той же ночью он бросил нас с Арием в Эллоре одних.

Почему?

Это был очередной секрет Эспера. Секрет, причинивший мне мучительную боль.

Я спала, забывшись крепким спокойным сном, потому не ощутила, как холодный камень городских мостовых под кошачьими лапами сменился мягкой лесной землей, – тамиру не дал мне шанса себя остановить. И когда он покинул город, ночь наполнилась жгучим огнем и кошмарами. Она показала, насколько слабой я была на самом деле: с появлением в моей жизни Эспера я не стала сильнее или храбрее, как думала, – тамиру не научил меня быть смелой и бороться со своими страхами, всё это время он просто прятал их от меня в когтистых лапах.

Уход Эспера обнажил все ужасы минувших дней, будто напоследок сорвал повязку с незажившей раны. Моё сознание кровоточило, и недавние события ожили в ночных кошмарах: я вновь пережила день, когда пробудилась Сила Зверя, услышала душераздирающий крик и липкий хруст с которым древесные корни ломали кости юного вора, – оказывается, я видела как мучительно он умирал, но Эспер оберегал меня от моих же воспоминаний, – и я вновь столкнулась с двуликим Призраком в отражении зеркала, как и прежде застыла в немом крике, не в силах оторвать взгляд от жуткой кривой усмешки, а на задворках сознания вновь зазвучал безмолвный зов из зеркального лабиринта.

Я беспомощно металась по кровати, сминала мокрую от пота простынь, кричала в отчаянной попытке вырваться из болезненных пут сна, но они оплетали меня всё туже. Изредка где-то одновременно близко и недосягаемо далеко я слышала встревоженные голоса Омьенов, но не могла разобрать сказанных слов, ощущала чьи-то пальцы в своей руке и чувствовала на губах усиливающийся горький вкус травяной настойки.

Рассветные лучи, залившие комнату золотым светом, и солнечные зайчики, разбегающиеся по стенам от серебристых крыльев тэмру, не принесли успокоения.

Казалось, в моей груди разверзлась дыра и там, где прежде, будто второе сердце, пульсировало теплое сознание тамиру теперь бушевал сквозняк. Я больше не чувствовала Эспера, не слышала отголосков его мыслей, а о нашей Связи напоминало лишь давящее чувство, словно ребра оплели шипастые лозы, стискивая до боли.

По щекам потекли горячие слезы.

Обуреваемая по-детски жалкой надеждой, что это оградит меня от нахлынувших проблем и снедающего одиночества, я забралась с головой под одеяло. С губ сорвался тихий жалобный стон. Я зажала рот руками, до боли впившись зубами в палец, – ночью кто-то перевязал мои ладони хлопковыми лентами. Этот кто-то защитил мои шрамы от чужих глаз, но явно видел их сам, и впервые я не испытала страха. Мне было безразлично, у меня не было сил размышлять об этом человеке. Всё, о чем я могла думать – это неистовый огонь, медленно пожирающий изнутри.

Внезапно грудь сдавило тисками, дыхание спёрло. Я жадно хватала ртом, но не могла сделать и вдоха. Перед глазами стремительно темнело. Я в панике отбросила одеяло, вскочила с кровати, но ноги предательски налились свинцом. В попытке ухватиться за тумбу, мои дрожащие пальцы лишь проскользили по холодному серебру подноса, – кто-то оставил его у кровати вместе с влажными полотенцами и чашкой, наполненной темной настойкой, – он съехал на край, опасно накренился и, потеряв опору, вместе со мной обрушился на пол. По комнате разнесся оглушительный звон.

Я не сдержала сдавленного крика.

Тело полыхало огнем, сердце превратилось в раскалённый уголек, выжигающий во мне дыру. Боль стала невыносимой. Я вновь закричала сквозь слезы, застилающие ничего невидящие глаза, сжалась в тугой комок, прижавшись щекой к прохладному паркету, и в отчаянной попытке вырвать обжигающий камень из груди до боли вонзила ногти в кожу.

Кровь шумела в ушах и за бешенным стуком собственного сердца я не могла разобрать чужих голосов, – встревоженных и дрожащих, – наполнивших спальню. Кто-то перевернул меня на спину, зажал запястья, не позволяя дотянуться до разодранной шеи и груди. На лоб опустилось холодное полотенце и нос защипало от горьких трав. На краткий миг жар обманчиво отступил. Я набрала полную грудь воздуха, словно несостоявшаяся утопленница, которую только что вытащили из бурной реки, и в этот момент меня вновь накрыло сокрушительной волной боли. С губ сорвался истошный крик, я выгнулась дугой, попыталась дотянуться до своей груди, в которую будто вонзили раскалённое копье.

Его нужно лишь достать и всё закончится…

Но внезапно сквозь белесую пелену боли, наполнившую мое сознание, прорвалась непомерная усталость. Тело мгновенно обмякло, и я провалилась в блаженную тьму.

Шейн был первым кого я увидела, когда пришла в себя. Я всё так же лежала на полу, а моя голова покоилась на коленях друга. Шеонна сидела неподалеку. Поймав мой проясняющийся взгляд, подруга заметно оживилась, её плечи распрямились, а на лице растаяли хмурые тени. Элья тоже была здесь. Она сменила мокрое полотенце на моем лбу и, устало улыбнувшись, произнесла что-то ободряющее, но её слова уплыли от меня, будто подхваченные темной водой, из которой я, кажется, так до конца и не выбралась. Служанка вновь заговорила, Шейн кивнул и расслабил пальцы, стискивающие мои запястья. Отяжелевшие руки безвольно опустились на живот. Сквозь повязки я чувствовала теплую ладонь друга, которую он не спешил убирать, мягко сжав мои пальцы. Сил, чтобы противиться прикосновениям не осталось, любое движение отзывалось ломотой в костях. Я чувствовала себя потерянной и совершенно опустошённой. И мне было всё равно что происходит вокруг.

Обжигающая буря в моем теле и разуме стихла и где-то на задворках сознания замаячила мысль, оставленная Эспером перед уходом, будто записка, приколотая к приоткрытой двери: «я вернусь». Я тянулась к ней словно к спасательному кругу, но очередная сокрушительная волна боли настигла меня прежде, чем я успела её коснуться.

Огонь вновь объял моё сердце.

❊ ❊ ❊

Ночью вернулись кошмары.

– Нужно снять с нее эту проклятую штуковину, – однажды сквозь вязкую пелену сна прорвался раздраженный голос Шейна.

– Невозможно, – устало ответил Велизар Омьен. – Кристалл не отпустит Алессу, а я не могу противостоять магии, природу которой не понимаю. Нам остаётся лишь надеяться, что вскоре это пройдет, и пытаться облегчить ее боль.

– Должен быть хоть какой-то способ, – воспротивился друг.

Кровать мягко отпружинила, когда кто-то сел рядом. Я с трудом разлепила будто налитые свинцом веки и увидела перед собой Элью. Тусклый, едва живой свет Слезы Эрии, оставленной на комоде в дальнем углу, очерчивал два широкоплечих силуэта у изножья. Служанка провела холодным полотенцем по моей щеке и, воспользовавшись моим пробуждением, осторожно приподняла голову и приложила к губам чашку. Кривясь, я сделала глоток горькой настойки и тут же погрузилась в очередной мучительный сон.

В следующий раз проснулась я только после полудня. Некоторое время неподвижно лежала на влажной от пота простыни, прижав к груди скомканное одеяло и прислушиваясь к мерному биению собственного сердца. Связь с тамиру не спешила испепелять меня изнутри и вновь ломать кости. Погас её огонь навсегда или всего лишь дал обманчивую передышку перед очередной сокрушительной бурей, – об этом думать я не хотела. Тело всё еще ныло при каждом движении, но эта едва уловимая боль казалась сладкой, – она напоминала о том, что я всё еще жива и не стремилась меня убить. Главное избегать опрометчивых движений, – не тянуться к недосягаемому разуму Эспера, – и тогда пробужденное нашей Связью пламя не разгорится вновь, а останется в груди лишь тлеющими угольками.

На ватных ногах я добрела до ванной, стянула с себя липкую, пропахшую потом сорочку и не удивилась, обнаружив под ней тугие бинты, покрывшие тело от шеи до груди. Снять их я смогла лишь под прохладной водой, – ткань напиталась кровью и присохла к глубоким царапинам, которые я нанесла себе в беспамятстве. Со стороны могло показаться будто на меня напал дикий зверь и исполосовал когтями в попытке вскрыть грудную клетку. Я переоделась в платье с высоким воротом, сменила повязки на ладонях и выскользнула из дома прежде, чем Элья или кто-либо ещё пришли меня навестить. Уходя, я слышала звон посуды, доносящийся из столовой.

Я не знала куда иду.

Ноги вывели меня на широкую оживленную улицу и понесли к дальнему концу Эллора. Вокруг бурлила жизнь, но я не ощущала себя её частью: женщины спорили у прилавка с пряностями, мужики перебрасывались красноречивыми ругательствами у обочины, пытаясь выяснить кто виноват в перевернутых ящиках с фруктами и отловить озорных гогочущих детей, снующих рядом и набивающих карманы спелыми яблоками и фруктами с мостовой. Мне не хотелось ни смеяться, ни злиться, ни плакать, словно все мои человеческие эмоции иссохли в жаре вчерашнего огня.

Понурив голову, я едва замечала людей, даже когда задевала встречных прохожих плечом. Не сбавляя шаг, я упорно шла вперед, игнорируя брань за спиной. А один раз и вовсе чуть не угодила под колеса телеги, – крепкие руки вовремя схватили меня за плечи и оттащили к краю дороги. И не поблагодарив спасителя, не обращая внимания на его тень, преследующую меня от самого дома, я продолжала идти: сквозь чахлый парк, мимо шумных мастерских и кузниц – всё дальше на запад.

Сердце вело меня к Эсперу.

И если бы путь мне не преградила городская стена и, будто вросшая в нее, черная башня с узкими зарешеченными бойницами, я бы добрела до самого Беспокойного моря.

– Дальше пути нет, – раздался за спиной голос.

Я нехотя обернулась и встретилась взглядом с Арием. В его глазах не было ни сочувствия, ни жалости, лишь понимание: он знал о том, что я сейчас испытывала, ему были знакомы боль, которую причиняла Связь, и безграничное чувство потери, порожденное уходом родного существа. Ведь в этот раз Эспер бросил нас двоих.

Эспер…

Стоило вспомнить о тамиру и сердце оказалось зажато в тиски. Дремлющий в груди огонь мгновенно откликнулся на мою тоску. Незримые нити, связывающие с Эспером, натянулись и по телу разлилась жгучая боль. Пальцы непослушно метнулись к горлу, ногти впились в кожу и потревоженные, поддернутые тонкой корочкой раны, вновь закровоточили.

– Алесса, – сокрушенно выдохнул Арий, стремительно схватив меня за руку.

Боль удушала. Сил на борьбу с Арием не оставалось, я не могла дотянуться до горла и освободить то пламенное чудище, что поселилось в моей груди. Перед глазами заплясали черные пятнышки, и я обессиленно осела на землю. Арий опустился следом. Обмякнув, я уткнулась лбом в его грудь, позволив горячим беззвучным слезам вырваться на свободу.

Арий настороженно замер. Не оттолкнул, но и не притянул ближе, не положил сочувственно руку на спину, не пытался утешить. Он просто терпеливо ждал, когда натянутые нити нашей с Эспером Связи перестанут меня душить и вновь позволят вдохнуть полной грудью.

Вскоре боль отступила так же неожиданно, как и возникла.

– Однажды ты научишься с этим жить, – бесстрастно произнес Арий.

Меня кольнула злость. Я не хотела учиться с этим жить, не хотела до конца своих дней чувствовать себя опустошенной и мириться с болью. Единственное чего я хотела – это чтобы рыжий кот вновь оказался рядом и пусть даже со всеми своими тайнами.

– Настоящий Арий научился? – буркнула я.

– Он уже давно мёртв, – равнодушно отозвался тамиру.

Я ошарашенно раскрыла рот, хотела выказать сочувствие, но не смогла подобрать подходящих слов. Арий истолковал мое замешательство иначе.

– Я к этому не причастен, – он недовольно фыркнул и без тени сожаления добавил. – Мальчишка уже был присмерти, когда мы познакомились.

В моих глазах застыл немой вопрос, но Арий проигнорировал его и рывком поднял меня на ноги.

– Пора возвращаться, пока тебя не бросились искать. Я ведь правильно понял, что ты никого не предупредила о том, что собираешься блуждать по городу и искать смерти под колесами телег?

Я недовольно поджала губы, но позволила Арию увести меня от черной башни.

❊ ❊ ❊

Элья никому не рассказала о моем побеге.

Не обнаружив меня в спальне, она заперла комнату на ключ, соврала домочадцам о том, что я наконец предалась спокойному сну, и сохранила в тайне долгие часы поисков по округе. Когда мы столкнулись на тихой улице недалеко от дома Омьенов, моё сердце виновато сжалось при виде встревоженной служанки: её глаза блестели, волосы растрепались от бега, черные пряди, выбившиеся из пучка, спадали на лоб и липли к разгоряченной коже. Понурив голову, словно провинившийся ребенок, я безмолвно шагнула к ней навстречу.

Элья не проронила ни слова, лишь окинула Ария недоверчивым взглядом, – он ответил очаровательной улыбкой, но она не произвела на женщину никакого впечатления, – приобняла меня за плечи и увлекла в сторону дома.

Остаток дня Элья больше не выпускала меня из виду, держала рядом с собой пока сама хлопотала над приготовлением ужина и настойчиво отпаивала горькими настойками. И несмотря на то, что никакие травы не могли избавить от болезненного жжения в груди, – страдала моя душа, а вовсе не тело, – я каждый раз покорно принимала очередную теплую чашку и осушала ее до дна. Может это и не унимало мою собственную боль, но хотя бы успокаивало Элью.

Для меня же целительнее любых трав был её голос.

Она не ругалась, не задавала вопросов, её молчание тяжелым грузом опустилось на плечи и давило сильнее любых упреков. Но, женщина не наказывала молчанием слишком долго, вскоре разрушила окутавшую нас гнетущую тишину и как ни в чем не бывало придалась пересказу житейских историй, накануне подслушанных у торговцев и горожан. Я едва улавливала их смысл, но с жадностью ловила каждое слово. Нежный завораживающий голос служанки согревал и притуплял зудящую тревогу и одиночество, поселившееся во мне после ухода Эспера, – они всё еще копошились в груди, словно голодные мыши, но больше не кололи крошечными когтями и не приближались, чтобы вновь причинить боль.

А вот с Омьенами всё было иначе.

За ужином царило гробовое молчание. Над широким столом звучал лишь неторопливый звон столовых приборов. Три пары глаз неотрывно следили за мной, явно выискивая во мне признаки отступления неизвестного недуга или же наоборот предвестия нового срыва.

Я неуверенно поерзала на стуле, уткнувшись взглядом в свою тарелку. Пряная курочка таяла на языке, будоража аппетит и напоминая, что я не ела больше суток. Но под тяжестью взглядов я не могла проглотить ни кусочка.

Омьены смотрели на меня так, как последние десять лет смотрела Терри – с сочувствием и затаённым страхом, словно не знали как теперь вести себя в моем присутствии. Но я была благодарна хотя бы за то, что они не задавали никаких вопросов, не спрашивали о самочувствии и причинах моей лихорадки, – минувшей ночью они сами придумали ответ на этот вопрос, возложили всю вину на алый кристалл и меня это устраивало.

После напряженного ужина я поспешила скрыться в спальне, но Шейн перехватил меня в холле и настоял на том, чтобы залечить мои раны. Я не стала возражать.

Пока его руки плавно витали у моей шеи, так близко, что я ощущала их тепло, я безучастно разглядывала витиеватый узор на обоях позади Шейна и упорно делала вид будто не замечаю изучающего взгляда, блуждающего по моему бледному лицу. Сила Древней Крови иголками вонзалась в израненную кожу, но боль, вызываемая ее прикосновением, не могла сравниться с той, что терзала меня накануне.

Неожиданно ладонь Шейна легла на мою ключицу. Я вздрогнула и перевела изумленный взгляд к лицу друга, но он, кажется, ничего не заметил. Между его бровями пролегла хмурая морщинка, пальцы переместились на цепочку и заскользили вниз по серебряным звеньям. Прежде чем Шейн успел прикоснуться к алому кристаллу, я поймала его руку и что есть силы сжала запястье. Он удивленно вскинул голову, поймав мой встревоженный взгляд.

– Его невозможно снять, – напомнила я.

«И он не виноват в том, что происходит со мной», – мысленно добавила, не в силах произнести это вслух.

Я стиснула зубы. Мне хотелось довериться Шейну, хотелось рассказать ему всю правду, развеять его иллюзии относительно кристалла и наконец сбросить с плеч груз недомолвок и тайн. Но я была вынуждена молчать, понимая, что никогда и никому не смогу раскрыть тайну об Эспере, ведь обитатели этого дома были людьми, – они рождены с ненавистью к тамиру, взращены на лжи о проклятых волках и вряд ли мои слова смогут противостоять их предубеждениям.

– Он причиняет тебе боль, – произнес Шейн.

Моё сердце пропустило удар, на мгновение я забыла, как дышать, но быстро взяла себя в руки, осознав, что друг говорит всего лишь о кристалле.

– Не только он, – я попыталась сменить тему, пока мысли о тамиру вновь не разожгли болезненное пламя, и опустила взгляд к запястью, овитому браслетом со Слезами Эрии.

За последние сутки он тоже доставил мне не мало боли. Не счесть сколько раз мне хотелось сорвать его с руки и выпустить Силу, что рвалась на свободу в ответ на мои душевные терзания и желала разрушить мир, заставляющий меня страдать. Но бирюзовые осколки Слёз усмиряли разъяренную стихию пронзающей электрической болью, от чего кожа под ними покрылась красными пятнами.

Не проронив больше ни слова, Шейн понимающе опустил ладонь на мое запястье, и я ощутила покалывающее прикосновение его Силы.

❊ ❊ ❊

На следующее утро я вновь стояла перед черной башней, прожигала взглядом пустые глазницы бойниц и серые стены, разделяющие меня с Эспером. Я всё еще не чувствовала его присутствия в своей голове, но отчего-то была уверена, – зверь возвращается в Эллор. Возвращается ко мне.

Кажется, я могла бы простоять так целую вечность, пока городская стена не рассыпалась бы прахом, открыв мне путь к тамиру, но голос Ария вырвал из задумчивости.

– Пора возвращаться, – напомнил он. – Ты ведь опять никого не предупредила о своем уходе?

Он был прав.

Эту ночь я провела без сна: боялась сомкнуть глаза и вновь оказаться в зыбкой трясине из мучительных кошмаров. Я ворочалась на кровати, отрешенно разглядывала кривые тени на потолке, отбрасываемые яблоней за окном. Ее ветви скорбно скрипели и скрежетали по стеклу, но я не обращала внимания на ее зловещие стоны, – реальность была куда безопаснее моих снов. Утром я с трудом нашла в себе силы, чтобы спуститься к завтраку и выдавить притворную, ободряющую улыбку в ответ на настороженные взгляды домочадцев. Но как только с ужином было покончено, Велизар Омьен и Шейн скрылись в кабинете, а Шеонна с Эльей отвлеклись на уборку, я незамеченной выскользнула из дома.

– Не хотелось бы мне снова встречаться с той Ксаафанийкой, – продолжил Арий, повернувшись спиной к башне, – кажется, я ей не очень понравился.

Сегодня он был на удивление напряженным. Вел меня незнакомыми людными улицами, резко петлял на поворотах, то и дело оглядывался, хмуря брови. Вскоре его нервозность передалась и мне. Я вертелась по сторонам, с тревогой всматривалась в равнодушные лица прохожих, но так и не смогла понять, чего именно нам нужно опасаться. Я собиралась спросить Ария о причинах его беспокойства, но вопрос неожиданно застрял в горле – я больше не знала, как обращаться к тамиру, носящему несколько имен.

Наверно, теперь, когда я узнала его настоящее имя, мне стоило называть его Йору. Но это имя казалось вязким, оно прижимало язык к нёбу и совершенно не подходило тому, кого я видела рядом с собой. Оно должно принадлежать беззаботному человеку с яркой, сияющей улыбкой, не омраченной бременем прошлого, а не тому чьи губы чаще всего искривляла лукавая, злая усмешка. Имя Арий подходило ему гораздо больше, оно было таким же ледяным, как взгляд его светло-голубых глаз.

Задумавшись, я поняла, что никогда не слышала от Эспера ни одного из этих имен. Кажется, тамиру сам не знал кем теперь был его брат: волком в человеческой шкуре или человеком с волчьим сердцем.

– Называй меня Арий, – получила я ответ, когда наконец набралась храбрости и озвучила мучивший меня вопрос. – Йору умер десять лет назад, вместе с ребенком, отдавшем мне свою человеческую жизнь.

Мне хотелось расспросить его о многом, пока был такой шанс, узнать о прошлом братьев, которое Эспер ревниво держал в тайне. Но вместо этого с губ слетел совершенно иной вопрос:

– Почему ты меня преследуешь?

Я пыталась игнорировать мысли о том, что вот уже второй день Арий следует за мной по пятам от самого дома, но они навязчиво пробирались в голову, сворачивались в тугие клубки и порождали тревожные подозрения. Как долго тамиру стоял у стен особняка, ожидая, когда я выйду? Следил ли он ночами за окнами или рыскал в темноте сада? И самое главное: зачем? От мыслей об этом пробирала дрожь.

– Я не преследую, а сопровождаю, – поправил Арий, недовольно поморщившись. Он собирался ограничиться этим невнятным ответом, но сдался под давлением моего вопросительного взгляда и нехотя пояснил. – Перед тем как исчезнуть, Эспер попросил приглядеть за тобой.

– Я думала ты злишься на него.

Арий небрежно пожал плечами.

– Мне доводилось видеть, как связанные и разлученные с тамиру люди умирали или становились калеками: кто-то калечил себя нарочно, вытесняя душевную боль физической, а кто-то бездумно брел вслед за тамиру и, не останавливаясь для отдыха, умирал от жажды или падал в пропасть, не замечая её под ногами.

– Я бы не стала себя калечить или убивать, – уверенно ответила я.

Арий надменно усмехнулся.

– Да ну? Шейн излечил твои раны, и ты тут же о них забыла? – от его осведомленности по спине пробежали мурашки, тамиру тем временем назидательно продолжал. – Попади тебе под руку что-то поострее твоих обломанных коготочков, ты бы на себе живого места не оставила.

Я отрешенно коснулась пальцами гладкой кожи на шее. Сейчас, когда тоска не раздирала мою душу на части и осела терпимым зудом на задворках сознания, прошедшие дни и ночи казались дурным сном. И пусть о моей слабости всё еще напоминали царапины на рёбрах, к которым я не позволила прикоснуться и залечить, было трудно поверить и признать, что я способна причинить себе физический вред.

– Я бы не стала, – тихо, но настойчиво произнесла я.

Вот только кого пыталась в этом убедить?

– Мне всё равно, – небрежно оборвал Арий. – Скоро ты снова станешь проблемой только моего брата. Я нянчусь с тобой лишь потому, что сейчас именно ты привязываешь его к этому городу. Не хочу, чтобы он вновь пропал на несколько лет, потеряв очередного человека.

Я опустила взгляд, уставившись себе под ноги, стараясь не выдать как меня обидели его слова. Чего я вообще ожидала? Искренней симпатии и сострадания? Наивно было надеяться, что мы сможем стать друзьями. Мне казалось, что Эспер сближает нас, связывает незримой прочной ниточкой, но в действительности рыжий волк был всего лишь тяжелыми кандалами, против воли сковавшими нас с Арием.