Текст книги "Боги Вирдвуда"
Автор книги: Р. Дж. Баркер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 38 страниц)
– Я заплатила за схватку, – сказала стоявшая рядом с ним женщина, – и рассчитывала увидеть кровь.
Все согласно закричали: эти люди были готовы к насилию.
– И вы увидели кровь, – сказал хозяин клетки. В дальней части комнаты Кахан заметил мужчину и женщину в шишковатых, грубых доспехах из коры, в руках они держали дубинки. – Если только вы не хотите, чтобы следующая кровь стала вашей… – он кивнул в сторону стражей. – Радуйтесь тому, что вы уже получили.
Женщина из толпы сплюнула на пол и бросила злобный взгляд на Кахана.
Хозяин клетки дождался, когда комната опустеет, и протянул руку:
– Мои деньги, друг, – сказал он.
Стражи внимательно на них смотрели.
Кахан покачал головой:
– У меня с собой их нет. – Только глупец стал бы отдавать деньги здесь. – Встретимся за стенами, приведите с собой корнинга. Я заплачу вам, как только он будет свободен.
Хозяину клетки его слова понравились не больше, чем толпе, лишившейся зрелища, но у него не оставалось выбора. Кахан огляделся по сторонам, два стража смотрели на него с подозрением. Он решил, что лучше всего уйти. Покинуть комнату, здание и город. Как только корнинг получит свободу, он отыщет команду небесного плота и наймется на него. Чтобы убраться подальше отсюда.
Он ждал за городом, сидя, скрестив ноги, у деревянных стен Большого Харна. Вблизи они не казались такими высокими, но заканчивались заостренными кольями и виселицами; впрочем, сейчас они пустовали. Стены плохо защищали город. Война никогда сюда не добиралась, настоящая армия преодолела бы их, даже не заметив. Но Большой Харн находился далеко от сражений, красных воинов Чайи отбросили от самых северных территорий много лет назад силы синих и новых Капюшон-Рэев. Теперь страдал юг, где Чайи пользовался самой большой поддержкой.
Мужчина и женщина из ямы для схваток вышли из ворот, волоча за собой корнинга на поводке. Он заметно хромал. За ними шагали солдаты – не слишком много, всего четверо, – но они были вооружены копьями из закаленного дерева. Кахан встал; ему не понравилось то, что он увидел, но он понимал, что бегство вызвало бы подозрения, к тому же корнинг был бы тогда обречен. Стражи могли позвать своих друзей со стен. Он не хотел, чтобы они его разглядели, но и не собирался позволять им увести корнинга обратно, где его ждала смерть.
– Я привел с собой друзей, – сказал мужчина, – чтобы поговорить с тобой. Вот только Туриф, моя помощница, считает странным то, что ты хочешь так много заплатить за корнинга. Она опасается, что ты можешь оказаться предателем, возможно – шпионом красных. Или тем, кто почитает лесных богов.
Он подошел ближе. Кахан стоял, опираясь на посох.
Мужчина стал заметно храбрее, когда за ним шли солдаты.
– Ты ведешь себя не так, как положено хорошему синему человеку, – сказала женщина, Туриф. Она потерла нос и фыркнула: – Платить деньги за корнинга. Ни один из известных нам богов не захочет такого, как он. Мы против тех, кто почитает лес.
– Посредники платят хорошие деньги за предателей, – сказал мужчина. Солдаты обошли Кахана сзади. – Мы подумали, что сможем получить твои деньги, награду и сохранить урода из леса. – Он кивнул в сторону корнинга.
Кахан кивнул. Перевел взгляд с мужчины на женщину, затем посмотрел через плечо на солдат. Пожал плечами. Солдаты и их копья представляли проблему, но вполне разрешимую. Он опустил плечи, словно признал поражение.
– Все могло пройти легко и просто, – сказал он мужчине.
– Мне тоже так кажется.
Хозяин клетки шагнул вперед, он заметно осмелел.
Он больше не сомневался, что сила на его стороне. Кахан сделал шаг и толкнул его изо всех сил. От неожиданности хозяин клетки выпустил поводок корнинга.
Несколько мгновений корнинг сидел на корточках, как человек, только совсем не похожий на человека. Ошеломленный окружающим миром. Он посмотрел на лесничего.
– Беги, – сказал Кахан.
Корнинг моргнул огромными глазами и сорвался с места. Нечто среднее между бегом животного на четырех ногах и бегом человека – на двух. Несмотря на хромоту, он мчался прочь от города, удаляясь от тени небесного плота со скоростью, недоступной для людей.
У Кахана было всего мгновение, чтобы посмотреть ему вслед. Порадоваться его свободе.
Насладиться чистой радостью бега, физической силой корнинга, когда тот перепрыгнул через расселину. Затем к нему приблизились солдаты с копьями наготове. Мужчина поднялся на ноги, и его лицо исказила злобная гримаса.
Капюшон под кожей лесничего начал скручиваться.
Ты в огне.
Стражи развернули копья, собираясь избить его тупыми концами.
И он им позволил.
В глубине леса
Ты идешь вперед, тебя никто не заставляет, ты не сопротивляешься и не сражаешься. Ты просто делаешь то, что тебе говорят, одетый в золотое и красное. Ты слаб, а они сильны, и они говорили тебе, обещали, что это сделает сильным и тебя. И где-то в глубине души ты не хочешь их подвести.
Даже если…
– Кахан Дю-Нахири. – Она смотрит на тебя, ее глаза почти скрыты под маской. Знает ли она? Известно ли ей, что ты на самом деле думаешь? – Ты стоишь перед Зориром, чтобы получить благословение бога.
– Получи благословение, – повторяет сто голосов.
– Встань передо мной на колени. – Легкое давление на руки опускает тебя вниз. – Ты принимаешь Зорира внутри себя? Будешь ли ты верным и истинным, а если нет – ты понимаешь, что огонь поглотит тебя изнутри? – Ты киваешь. – Произнеси слова, Кахан Дю-Нахири.
И как ты можешь? Как ты можешь, когда они являются ложью, когда ты смущен, когда все подвергаешь сомнению. Но даже если твои мысли таковы, тебя предает язык.
– Я принимаю Зорира, – говоришь ты, – и пусть язык превратится в пепел, если я нарушу истину. – Ты ждешь, когда это произойдет, произнеся слова, понимая, что не веришь в них.
Но ничего с тобой не происходит. Лишь сто голосов повторяют:
– И пусть мой язык превратится в пепел.
– Открой рот, Кахан Дю-Нахири, – говорит Скиа-Рэй, монах встает у тебя за спиной и тянет твою голову назад.
Монах, державший твои руки, сжимает их крепче, и в тебе начинает зарождаться паника.
– Прими кровь Зорира! – кричит Сарадис.
И ты напрягаешься. Слишком поздно останавливаться. Слишком поздно отбиваться. Холод каменной чаши придавливает твою губу к нижним зубам. Сначала ты чувствуешь кровь. Затем горечь заставляет твое тело сопротивляться, и ты пытаешься вырваться.
– Пей! Пей кровь Зорира!
Тебя обжигает, вот оно, ты платишь за свое вероломство, твой язык превращается в пепел. Ты хочешь выплюнуть его, но рука зажимает тебе рот. Другая – нос. У тебя нет выбора. У тебя нет выбора, и мир начинает растворяться в красном и оранжевом, огонь все поглощает, огонь приближается, а ты находишься в его центре.
Ты сам стал центром.
– Он приведет к нам Зорира! – кричит Сарадис. – И мир будет гореть!
Ты огонь.
Ты.
Погружаешься в темноту.
13
Первый час начала восьмерки, глаза Кирвен слипаются от усталости. Она никогда не любила рано вставать. Она бы с радостью оставила небесный плот за спиной. Кирвен не получала удовольствия от путешествия, никогда не любила полеты, будь то небесный плот или марант. Люди не рождены для полетов, им следует ходить по земле. К тому же на небесном плоту слишком жарко; когда зажигают большой огонь, чтобы наполнить шары горячим воздухом, некуда деваться от жара, и хотя на далеком севере очень холодно, плотогоны ходят с обнаженной грудью и носят только короткие штаны, когда находятся на главной палубе. Только семья Аркеон полностью одета; они расхаживают, выкрикивая команды. Всегда есть какая-то работа, но Кирвен ничего не понимает и не хочет понимать.
Венн отказался с ней разговаривать. Кирвен говорила с ним, пока в темноте их каюты надевала доспехи на ребенка. Ее слова были настойчивыми, почти умоляющими.
– Венн, – сказала она, – ты должен понимать: как только я оставлю тебя с Ванху, у меня больше не будет возможности что-то сделать. Ты больше не будешь находиться в моей власти. Ванху отчитывается перед Капюшон-Рэями, он будет поступать так, как сочтет нужным.
– Тогда не отправляй меня с ним, мать, – сказал Венн.
Его голос был мертвым, и в темноте Кирвен не могла видеть лица триона. Она молча возилась с завязками нагрудной пластины.
У нее пересохли губы, от жары разболелась голова.
– Я могу взять хисти, Венн, на борту есть животные. Пробуди своего капюшона: одна маленькая смерть, и мы сможем вернуться в Харншпиль. У Галдерина есть марант в трюме. – Кирвен ждала, надеясь, что он ей ответит.
Что она почувствует, когда его мышцы расслабятся и он сдастся? И тогда она одержит победу в этом глупейшем сражении характеров с собственным ребенком. Венн не ответил, в темноте Кирвен слышала лишь его дыхание. Пот тек по коже Кирвен. Она наклонила голову и затянула завязки доспехов, сознательно сделав это слишком сильно, чтобы они натирали тело.
– Ты не единственный, кто испытывает боль, Венн, – прошипела она. – Ты думаешь, я ее не чувствую?
Но он ничего не ответил, и Кирвен закончила возиться с доспехами в молчании.
На палубе погасили огонь, хотя огромные жаровни продолжали отдавать жар. Шары сложили, и воздух наполнился звуками работы плотогонов, которые заканчивали швартовку плота к причальному шпилю Большого Харна. Не к настоящему, а к шаткому сооружению из дерева, которому Кирвен не стала бы доверять, если бы ей предложили подняться по нему вверх или спуститься вниз. Некоторые пассажиры, нагруженные товарами, уже покидали плот, спускаясь по трапу и вниз по лестнице, шедшей вокруг шпиля. Она радовалась, что поедет вниз на лифте.
Кирвен сменила платье из многослойной шерсти на облегающую кожу короноголовых сине-коричневого цвета. Волосы она стянула на затылке, вместо того чтобы заплетать их в сложные косы. Она знала, что некоторые ее не одобрят, но не хотела, чтобы о ее присутствии стало известно. Кирвен надеялась, что сумеет незаметно появиться и столь же незаметно ускользнуть. Однако события сложились так, что ей придется встретиться с Леорик Большого Харна и монахами, хотя их и предупредили, что ее прибытие следует сохранить в тайне. Сначала она собиралась путешествовать только с Ванху, Кийк и Сорхой, но Рэй Галдерин убедил ее изменить решение. Она знала, что он требовал своего присутствия не только для того, чтобы обеспечить ее безопасность, – Галдерин не хотел, чтобы Ванху имел к ней личный доступ даже в течение нескольких дней.
Вместо того чтобы спорить с Галдерином, рискуя вызвать его неудовольствие, она разрешила ему собрать почетную стражу, договорившись, что солдаты останутся на плоту, когда она отправится в город. Как если бы желая подчеркнуть, кто наделен властью, Галдерин взял с собой не только ветвь солдат, но еще и маранта, а также несколько хеттонов. Она заявила, что они должны оставаться в трюме. Хеттоны производили неприятное впечатление на всех, кто их видел, но присутствие Галдерина и хеттонов гарантировало, что теперь ее визит не удастся сохранить в тайне.
Теперь она стояла с Венном, трион старался на нее не смотреть, как и на двух Рэев, замерших с двух сторон от них.
– Я должна встретиться с Леорик, – сказала Кирвен. – Нам придется отложить то, что мы планировали, Ванху. – Рэй кивнул.
– Разве вы одеты для встречи с местной Леорик? – спросил Галдерин.
Как и всегда, его грим и доспехи были безупречными, словно он только что вышел из своих покоев в Харншпиле, а не из тесной каюты небесного плота.
– Я Высокая Леорик, – резко ответила она, – и всегда одета правильно. – Галдерин склонил голову. – Кроме того, будет лучше, если провинциальные города увидят Высокую Леорик, которая выглядит как они, так я и оделась. А не какую-то утратившую связь с людьми аристократку в одежде, для покупки которой им пришлось бы работать целую жизнь – и все равно не хватило бы денег.
– Конечно, Кирвен, – сказал он, словно его позабавили ее идеи.
– Мы можем немного подождать, Высокая Леорик, – сказал Ванху. Она поняла, что его небрежный внешний вид выбран сознательно – как и у Галдерина, – чтобы показать, что его больше заботит состояние оружия. – Я намерен послать вперед Кийк, чтобы она нашла подходящее место и приготовила все необходимое для восхождения триона к Рэй. – Он улыбнулся Венну, хотя тот на него не смотрел, полностью сосредоточив внимание на плотогоне, который что-то делал с веревками. Галдерин постарался сдержать усмешку, но у него не получилось. – И мне нужно, чтобы вы подготовили материал. Трех или четырех пленников будет достаточно.
– Я поговорю с Леорик, – сказала Кирвен.
– Хорошо. Если все будет готово, завтра мы отправимся в лес, и к вечеру наш дорогой трион познает свою силу и будет готов править. – Он посмотрел на Венна. – И тогда их отношение изменится, Высокая Леорик, я вам обещаю.
В ответ Венн бросил на него взгляд, полный презрения.
На миг Кирвен показалось, что он заговорит, но Венн хранил молчание. И продолжал наблюдать за работой плотогонов. Кирвен почувствовала пустоту внутри.
Венн был ее ребенком, ее частью. Она не могла переносить его ненависть. Ведь она все делала для него. Пыталась защитить. Если бы у нее было немного времени…
– Я пойду в лес с вами, – сказала она.
Венн вновь бросил на нее сердитый взгляд.
– Это ошибка, – слишком быстро ответил Ванху. Но Рэй не был глупцом и все понял, как только замолчал. Как и Галдерин. И Кирвен увидела, как он улыбнулся. – Я лишь хотел сказать, Высокая Леорик, что будет трудно сделать то, что необходимо. На такие вещи тяжело смотреть матери. – Она бросила на него пристальный взгляд.
Кирвен понимала, что он прав: ее присутствие не поможет. Ей предстояло перенести пытку, как и Венну придется пережить то, что задумал Ванху. Она изо всех сил старалась не задавать лишних вопросов.
– Лифт прибыл, – сказала Кирвен, указывая на устройство, подвешенное к кранам. Она подумала, что оно выглядело слишком хрупким, чтобы выдержать вес грузов и людей, которые его ждали. – Галдерин, – продолжала она, – проводи Венна к лифту. – Он кивнул, взял ребенка и увел. Ванху остался, дожидаясь, что скажет Кирвен. – Я хочу, чтобы ты знал, Ванху, – негромко продолжала она, – если мой ребенок не вернется из леса, я сдеру с тебя кожу. Потом подожду, когда твой капюшон отрастит новую, и сдеру ее с тебя снова. Такой будет твоя жизнь.
Он улыбнулся, а потом тихо рассмеялся.
– Конечно, Высокая Леорик, – сказал он. – Как жаль, что у вас нет капюшона. Из вас получился бы превосходный Рэй.
14
Головная боль. Отвратительный вкус во рту. Боль в костях. Камера.
Такими были первые мысли лесничего, когда он очнулся. Совсем неплохие, ведь они были правдивыми, «у всех правдивых мыслей есть какая-то польза». Садовник Насим однажды ему это сказал, очень давно, в другой жизни. Странно, что воспоминания о нем проснулись вместе с ним и не уходили так часто в последнее время. Он не думал о нем, сидя в своей растущей комнате в монастыре Зорира, а запрещенные книги, с любовью переплетенные, были зарыты в землю на много лет.
Камера была одной из четырех в сыром подвале, их разделяли прутья, сделанные из закаленной лозы. Никакого уединения для узников – хотя сейчас он находился здесь один.
Внутри плохо пахло, но этим свойством обладали все тюрьмы, в которых он побывал, и его характер, гнев, сидевший внутри, который он тщательно контролировал в детстве, сейчас им овладел.
– Значит, проснулся?
Тюремщица стояла у прутьев, наблюдала за ним и ела какую-то кашу. Вырезанная из дерева рука, в которой она держала миску, была гладкой и блестящей, в отличие от кожи, бугристой и шелушившейся, и сквозь коротко подстриженные волосы просвечивали ее неровности. Не вызывало сомнений, что она пострадала во время сражений, потому что женщина походила на старого солдата. Кахан видел такое у тех, кто пережил огонь капюшона. Его последствия не проходили после того, как исчезала первая боль, – кожа сохла, так капюшон разрушал дух того, кем питался.
– Да. Я проснулся, – сказал он и пожевал ртом, пытаясь избавиться от отвратительного вкуса. – За что я здесь сижу?
Рядом с ее столом стоял его прислоненный к стене посох.
– За бродяжничество, – сказала она с набитым кашей ртом.
Он почувствовал себя немного лучше. Бродяг попросту выгоняли из города. Если бы его посадили в тюрьму за святотатство, наказание было бы намного хуже.
– У меня были деньги в сумке, и довольно много. – Его рука поднялась к груди. Кошелек с деньгами исчез, но его это не удивило.
– Но не после того, как ты рассчитался за корнинга и заплатил штраф за то, что выпустил его в городе.
Он хотел возразить и сказать, что не выпускал его в городе, но решил не тратить силы. Это все равно не имело смысла. У них наверняка найдется множество свидетелей среди стражников, которые скажут, что все так и было, а содержимое его сумки, вне всякого сомнения, разделили между солдатами и офицерами. Чужаки не могли рассчитывать на справедливость в таких местах, как Большой Харн, тем более бесклановые. Налоги оплачивали войну на юге, деньги забирали у городов, и никто не думал о милосердии или доверии.
– Ты отпустишь меня в первую восьмерку? – спросил Кахан.
Она смотрела в миску.
– Уже два из первых восьми, ты очень неплохо поспал. Да, ты уйдешь отсюда через час или около того, когда станет светло, – сказала она, продолжая жевать.
– Небесный плот еще здесь?
– Да, и останется еще на некоторое время.
– Хорошо, – сказал он и убрал волосы с лица.
Они украли даже маленькое деревянное кольцо, которое он использовал, чтобы скреплять длинные волосы на затылке.
– Я хочу попроситься в команду плота и убраться отсюда.
Она пожала плечами, отвернулась и села за маленький столик, повернувшись к нему спиной.
Поставила миску с кашей на стол и потянулась деревянной рукой за бутылкой.
Ее пальцы заскрипели, когда сомкнулись на горлышке.
Должно быть, она оказала услугу важной персоне: ее рука была сделана из виллвуда, а такие вещи стоят дорого. Плоть деревьев Вирдвуда сражается с резчиком, выращивает хребты и шипы, когда его обрабатывают. Вирдвуд обижается на всякого, кто приходит, чтобы забрать его богатства.
Тюремщица не обращала на него внимания, то и дело прикладываясь к бутылке. Кахан попытался найти удобное место на жестком полу, прекрасно понимая, что между тем, выпускают тебя или отпускают, существует огромная разница.
«Между тем, что мы слышим и что сказано, может быть целый океан смыслов». Когда-то Насим произносил и эти слова, и Кахан начал думать, что он каким-то образом призвал его призрак. Он вновь почти почувствовал маленькую деревянную игрушку, принадлежавшую ребенку, убитому в его доме. Всем известно, что вина порождает призраков. От этой мысли он стал чувствовать себя еще хуже. Едва ли Насиму понравилось бы, кем он стал.
Тюремщица не стала его кормить, хотя дала солоноватой воды, которая перекатывалась в его пустом желудке, – он попытался с ее помощью избавиться от отвратительного вкуса во рту. Исправить ничего не удалось, но теперь он знал, откуда брался отвратительный вкус.
Он сидел и терпеливо ждал освобождения. Наконец тюремщица попросила его встать и вытянуть руки через решетку, чтобы она завязала их веревкой.
– Ты думаешь, бродяга настолько опасен, что его нужно связать? – спросил он.
Женщина не ответила. Она сильно качалась, и Кахан подумал, что она опасалась того, что не сможет внятно произносить слова. Он смотрел, как работала ее деревянная рука – красивая вещь, исключительное мастерство. Должно быть, ее статус сильно упал с тех пор, как она заслужила руку.
– Пойдем, – невнятно пробормотала она, открыла клетку и вытолкнула его наружу.
– Ты возьмешь мой посох? – Он кивнул в его сторону. – Он мне дорог как память.
Она перевела взгляд с него на посох, пожала плечами и взяла его.
– Туда, – сказала она, кивая в сторону двери.
Она подтолкнула его в спину концом посоха, и они вышли из тускло освещенной тюрьмы на маленький, ярко освещенный дворик, где пахло навозом. В центре находился огромный плот, который держали на плаву большие летучие пасти, привязанные под деревянным днищем, и тянули четверо короноголовых. Их требовалось подстричь, в противном случае шерсть сваляется и их будет невозможно продать.
На плоту стояло четыре клетки. В двух находились печальные мужчины, грязные, дрожавшие и обнаженные. Они не обратили на Кахана внимания, погруженные в свои страдания.
Плотогон оглядел Кахана с головы до ног и кивнул тюремщице. Кахан позволил ей отвести себя в тесную клетку, тюремщица ее закрыла и развязала веревку. Затем они с плотогоном исчезли, но скоро вернулись с сетью из бладдер-травы. С ее помощью они оценили вес Кахана, лениво перебрасываясь словами, как делают умелые работники. Он услышал, как тюремщица прошептала плотогону:
– И не забудь: все, что ты получишь, мы поделим.
После чего, пошатываясь, зашагала обратно в тюрьму, к своей бутылке.
Плотогон поднял посох Кахана с пола, изучил резьбу, довольно улыбнулся и положил его на плот.
Сначала Кахан подумал, что проведут его мимо горожан, которые будут швырять самой разной дрянью, которая попадется им в руки. Такие развлечения популярны в городах, – считается, что это должно заставить бродяг не возвращаться.
Он с облегчением обнаружил, что они обошлись без этого.
Они покинули Большой Харн через задние ворота и двинулись по дороге прочь от города и небесного плота, где он рассчитывал найти работу. Кахан посмотрел вперед и увидел две фигуры на обочине дороги. Неподвижные, как камень, и такие же серые. Возрожденные, приходившие к нему на ферму, следили за ним, дожидаясь сигнала, который он не собирался им подавать. Он не доверял возрожденным, хотя они были наводившими ужас воинами, но из того, что он про них знал, являлись тупыми инструментами. Они убивали врагов, а также всех, кто выглядел как враг, забывались в сражении, получая радость от смерти.
К тому же он был не тем, кто им требовался. Он не хотел и не мог стать таким. Это перестало быть частью его жизни. Он потерпел поражение. Оказался неполноценным. Кахан повернулся в клетке так, чтобы не видеть возрожденную, которая опустила забрало – именно она разговаривала с ним на ферме, – и обнаружил, что смотрит на другую возрожденную: она также опустила забрало и повернула лицо в его сторону, продолжая следить за ним, когда плот проплывал мимо. Кахан вновь пошевелился, теперь он смотрел вперед, через плечо плотогона, но тот не обратил на возрожденных никакого внимания, они не показались ему странными.
Кахан ожидал, что плот остановится, когда город скроется из вида, и плотогон, который раньше был солдатом, судя по дешевой, усиленной смолой шерсти, прикажет ему убираться прочь и не возвращаться в Большой Харн, предупредив, чтó с ним произойдет, если он ослушается. Но этого не случилось. Плот продолжал плыть дальше и свернул в сторону темной линии Вудэджа. Кахан подумал, что ему следовало возмутиться, но ощущал странную усталость. Когда же наконец удалось сформулировать слова, в них прозвучало скорее любопытство, чем гнев.
– Плотогон! – позвал он. – Послушай, плотогон! Куда мы направляемся? Когда ты меня отпустишь? Мне нужна работа, а небесный плот находится там, где я смогу его отыскать.
Плотогон не обращал на него внимания.
Один из мужчин в другой клетке поднял голову и посмотрел на Кахана сквозь спутанные грязные волосы глазами обессиленного человека, который перестал за собой следить. В Круа всюду грязь и голод, но эти мужчины были слишком худыми, а их тела покрывали синяки. Тот, что находился дальше, не выказывал ни малейшего интереса к Кахану, он придерживал одну руку другой, словно защищал ее. Кахан решил, что она либо вывихнута, либо сломана.
Кахан подумал, что никого из них не ждало ничего хорошего, но обнаружил, что это его совершенно не беспокоило. «Как странно, – подумал он. – Как странно». Время передвинулось от ранних восьми к средним восьми, и вскоре они оказались в Вудэдже на тропе, которая выглядела прорубленной совсем недавно. Она шла прямо, как стрела, сквозь подлесок, направляясь в более темную и извилистую часть Харнвуда.
На тропе их поджидали пять Рэев. Они выглядели великолепно в полностью черных доспехах, темно-синих и пурпурных плащах и куртках поверх деревянных нагрудников; фарфоровые цепи украшали плечи, руки и грудь, юбки из полированного дерева защищали верхнюю часть ног, массивные сапоги – нижнюю.
– Привет, плотогон, – сказала первая из них, женщина в плотно прилегавшем шлеме из полированного дерева, гладком и имевшем форму ореха. В отличие от остальных, у нее было поднято забрало, и Кахан разглядел завитки тщательно наложенного грима. – Это пленники?
– Да, так и есть, Рэй, – ответил плотогон, хотя не был уверен относительно титула.
Кахан более внимательно посмотрел на женщину; он не был уверен, что она Рэй, хотя держалась она так, словно обладала силой. Она повернулась к плоту, и Кахан опустил глаза.
Рэи воспринимали прямой взгляд как вызов, а Кахан не хотел рисковать. В Круа сила соседствовала с жестокостью. Кахан считал, что это связано с капюшонами, хотя слышал, как другие утверждали, будто характерно для всех людей. Монахи, которые его вырастили, выразили бы сомнение по данному поводу; у них имелось собственное мнение почти по любому вопросу.
Женщина, Рэй или нет, отвернулась от плотогона к одному из четырех Рэев, стоявших у нее за спиной. Коренастый мужчина, шлем которого украшал плюмаж из обработанной и укрепленной шерсти, а грим выглядел так, словно его наложили несколько дней назад и с тех пор не обновляли.
– Итак, Ванху, у тебя есть все, что требуется. – И женщина повернулась к самому маленькому из четверки.
Он поднял голову, и Кахан с удивлением обнаружил, глядя ему в лицо, что у него над глазами шла длинная синяя линия, указывавшая на то, что он трион. Он никогда не слышал, чтобы трион становился Рэем. Они часто исполняли роль посредника в семейных группах, в трудных ситуациях, но в последнее время стали редкостью. Трион в браке свидетельствовал о богатстве.
Кроме того, они выступали в качестве дипломатов, способных разрешать споры и находить выходы из сложных положений. Женщина выпрямилась.
– В таком случае я вас оставлю, – сказала она.
Кахану показалось, что в ее голосе он уловил печаль. Он почувствовал: что-то здесь не так.
– Тогда уходи, – сказал трион, но его голос прозвучал слишком тихо, и женщине это не понравилось.
– В чем дело, Венн? Что за писк? Ванху, – она указала на приземистого Рэя с плохо разрисованным лицом, – сказал мне, что ты достоин быть Рэем, так что веди себя соответственно. Не будь слабым.
– Я буду сильным, – сказал он громче, но столь же печально.
«Интересно, – подумал Кахан, – что эта женщина, явно занимающая высокое положение, здесь делает?»
– Ну, Ванху, – сказала женщина приземистому Рэю. Его глаза были жесткими от войны или жестокости, скорее всего по обеим причинам. – Сделай то, что обещал, и я буду перед тобой в долгу.
Ванху кивнул и улыбнулся, но тепла в его улыбке Кахан не увидел.
– Меня радует, что я могу вам помочь и стать тем, кто приведет Венна к власти, он станет Рэем для Тарл-ан-Гига.
Трион отвел взгляд, и Кахану это показалось странным; он еще не был Рэем, капюшон не приведен в действие через смерть живого существа. Большинство не могло дождаться момента, когда они станут Рэями, чтобы обрести силу и управлять другими.
Женщина коротко кивнула Ванху.
– Плотогон, оставь плот с ними, ты исполнишь роль моего стража на обратном пути в Большой Харн.
Плотогон согласно опустил голову и спрыгнул с плота, и его тут же заменил один из Рэев.
Кахан принялся изучать клетку в поисках пути к спасению. Когда женщина проходила мимо, она заглянула в клетки, и на миг ему показалось, что ее глаза остановились на нем. Она смотрела на него немногим более внимательно, но потом пошла дальше. Плот качнулся и снова поплыл вперед. То, что здесь происходило, не обещало ничего хорошего, но клетка была хорошо сделана, а замок надежно запирал дверь. Все казалось странным, туманным и нереальным.
Ты нуждаешься во мне.
Голос возникал всякий раз, когда Кахан чувствовал себя слабым, искушая его. Он прогнал его.
Они продолжали идти через Вудэдж, когда вторая восьмерка закончилась, быстро стемнело, и они вошли в Харнвуд. Они не стали далеко углубляться в лес – немногие так рисковали в Харнвуде, даже Рэи, которые считали себя могущественными, но начинали нервничать, когда вокруг смыкались деревья. Воздух изменился, стал более влажным, наполнился свежим ароматом зелени и живых существ, земным запахом мертвых существ и, быть может, более сильным, ударявшим в голову ароматом вещей – не совсем живых, но и не совсем мертвых.
Деревья становились более толстыми, на них появился мох и ползучие растения, подлесок образовывал вокруг них холмы и стены, задевавшие плот и заставлявшие его менять направление.
Кахан уже не думал о том, чтобы освободиться. Рэи могли так сильно углубиться в лес только по одной причине: они не хотели, чтобы кто-то увидел то, что они собирались сделать. Значит, они задумали нечто ужасное. Теперь он беспокоился о том, чтобы выжить, хотя это была странная тревога, каким-то образом не связанная с ним. Как если бы он волновался о ком-то другом.
Он наблюдал за Рэями. Коренастый мужчина, который их вел, Ванху? У него на бедре висел меч, другие два держали в руках копья. А третий, трион, оказался почти ребенком. Венн, – кажется, так называла его женщина? У триона не было оружия, и он следовал за более крупным Рэем – так дети идут за взрослыми, когда их ведут работать. Они понимают, что сбежать не получится, но немного отстают, чтобы дать себе несколько лишних мгновений свободы перед целым днем в поле.
Интересно, догадались ли другие мужчины в клетках, что их ждет? Скорее всего нет; тайны Рэев редко становились понятны обычным людям Круа. Кроме того, они испытывали такие же ощущения, как он, словно их не слишком волновало то, что произойдет.
Короноголовых остановили, и плот начал слегка подпрыгивать на месте.
– Ты волнуешься, Венн? – спросил Ванху, подходя к триону. – Сегодня тебя ждет великий день, верно?
– Угу, – сказал Венн – универсальное словечко юных по всему миру.
– Кийк, Сорха, – крикнул Ванху, – откройте клетки! – Он подошел к повозкам и остановился рядом с клетками. – Вы здесь для порки, – сказал он. – Будьте покорными и получите десять плетей, ничего больше. Если начнете сопротивляться, наказание будет удвоено. Ну, если окажете серьезное сопротивление, мы сдерем кожу с ваших спин и привяжем вас к деревьям.
Два других узника, измученные, грязные и избитые, только молча кивнули, Кахан сидел, опустив голову и стиснув зубы.
