Текст книги "Боги Вирдвуда"

Автор книги: Р. Дж. Баркер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 38 страниц)

67

Хеттоны зашипели. Тот, что справа, держал меч. Стоявший слева – копье. Кахан вдруг подумал об Анайе, уцелела ли она после поединка с хеттоном. Вряд ли.

А потом он перестал думать.

Он сражался в мерцавшем свете пламени.

Паутина Раньи, какие же они быстрые! Хеттон сделал шаг вперед, и его меч взлетел вверх. Кахан отклонился, второй враг воспользовался моментом – последовал выпад копьем, направленный в щель между нагрудником и пластиной, защищавшей спину. Кахан увернулся в последнюю секунду, и копье со скрежетом прошло вдоль нагрудника. Он ощутил воспоминание о боли, призрак острия, рассекавшего кожу. Кахан взмахнул топором, и хеттон с копьем отскочил назад. Его напарник с мечом попытался его атаковать. Кахан принялся отбивать выпады меча – и каждый был подобен удару молота. Кахан отступал, стараясь не споткнуться и не выпуская из поля зрения копье второго хеттона. Тот слегка хромал из-за двух стрел, торчавших из правого бедра.

У врага имелось слабое место.

Тебе требуется сила.

Верно.

Лучший его шанс состоял в том, чтобы оказаться рядом с раненым хеттоном с копьем. Использовать его в качестве щита в те несколько мгновений, которые потребуются, чтобы высосать его жизнь и накормить капюшон. На самом деле он заберет не настоящую жизнь. Он не убьет человека, лишь освободит мир людей от ужасной твари.

Так ли это? Или он, находясь в отчаянии, лгал себе?

Хеттон с мечом атаковал, в другой его руке появился кинжал.

Он попытался обмануть Кахана, сделав ложный выпад мечом. Его мастерство пугало. Хеттон был полностью сосредоточен, а его быстрота наводила ужас. Кахан позволил себе расслабиться, предоставив капюшону защиту. Больше всего он хотел сохранить жизнь, продолжать существование. Прошло много лет с тех пор, как Кахан в последний раз так поступал. Как странно оставить свое тело. Смотреть со стороны, как приближается хеттон с мечом, атакует, а он совершенно бессознательно обороняется. Капюшон защищал себя и Кахана. Это ему немало стоило, он испытывал боль, ему грозила слабость, если его не накормить.

Пока капюшон его защищал, Кахан размышлял о хеттоне с копьем. Он видел, как тот начал приближаться, стараясь беречь раненую ногу, занес копье для выпада, целясь в то же место в доспехах Кахана, что и в первый раз. Копье начало движение. Кахан перехватил контроль.

Прыжок.

Вверх и назад, в сторону хеттона с копьем.

Тело Кахана изогнулось в воздухе, вокруг древка копья, точно дым возле ветки. Мир уменьшился. У него возникло ощущение, будто он наблюдает за происходящим со стороны медленного сознания леса. У него оставалось полно времени для планирования следующего движения. Хеттон с мечом, посреди шага, клинок делает круговое движение, но рассекает воздух.

Хеттон с копьем пытается уйти в сторону, когда Кахан приземляется.

Он за спиной хеттона с копьем. Роняет правый топор. Оказывается рядом с хеттоном и захватывает его голову. Враг так близко. Кахан чувствует сильный позыв к рвоте, хочет избавиться от воздуха, который они разделяют. Его тело яростно реагирует на присутствие омерзительного существа. Кахан наносит удар правым кулаком в челюсть хеттона, шип латной рукавицы входит в мозг.

Существо продолжает извиваться и сопротивляться. Кахан позволяет капюшону устремиться вперед, чтобы забрать жизнь у врага и Порчи.

И не может.

Кровь гниет в его жилах, органы становятся грязью. Воспоминания испачканы. Он ничего не может использовать. Это синие вены полей, но увеличенные в сотни, тысячи раз.

Порча.

Он смотрит. Мимо хеттона. В нечто, и нечто смотрит в него.

А потом возникает жар. Течет от него в хеттона. Он не просил об этом. Не хотел. Все произошло само собой, он утратил контроль. Хеттон застыл, когда огонь наполнил и превратил его мозг в пепел. Он стал безвольным, и Кахан уронил тело. Отступил назад, а тлеющий труп рухнул на землю.

Хеттон с мечом перешел в атаку, и его оружие замелькало в воздухе. У Кахана остался только один топор. Его тело дрожало, оно ослабело от огня.

Удар. Шаг назад. Удар. Два шага назад. Его теснили к шеренге крестьян. Удар. Шаг назад. Удар, царапина на доспехах. Удар по шлему. Кахан не мог допустить, чтобы хеттон оказался среди его людей. Начнется ужасная бойня. Как если бы копье-пасть оказалось среди короноголовых.

Он постарался расслабиться, позволил капюшону взять защиту на себя. Уступил его желанию взять ситуацию под контроль. Даже ослабев, он оставался таким же быстрым, как хеттон. Капюшон был достойным противником хеттону – чем бы тот ни являлся.

Однако его капюшон оставался пассивным, он только защищался. Им удавалось удерживать равновесие. Капюшон парировал все атаки. Когда Кахан увидел слабые места врага, он вернул себе контроль. И нанес ответный удар. Топор рассек доспехи хеттона. Несмотря на то что они выглядели гнилыми, доспехи оказались такими же прочными, как у Кахана.

Но теперь он побеждал. Шаг за шагом теснил врага. Перенес схватку на его территорию. Он слышал, как у него за спиной радостно закричали жители Харна.

Они его поддерживали. Выкрикивали имя.

За все, что это ему стоило.

Он подумал, что могло стоить жизни.

Отдать им.

Эту.

Победу.

А потом он превратился в ничто.

Сорха, порченый Рэй, выступила из-за шеренги солдат.

Силы оставили Кахана. Он почувствовал, как у него подогнулись колени.

Связь между капюшоном и человеком исчезла, а Сорха улыбнулась.

Хеттон поднял меч и издал жуткий триумфальный крик.

Что-то длинное и мохнатое ударило его в лицо.

Верещавшее, царапавшееся и кусавшее белые глаза.

Сегур. Лохматый шар ярости и ненависти. Хеттон зашипел. Схватил зверька и оторвал его от себя. Несмотря на царапины и укусы, у хеттона не текла кровь. Его разорванная плоть оказалась белой и прозрачной. Одно мгновение он смотрел на гараура, а потом поднял меч, собираясь рассечь его на две части.

– Сегур!

Кахан протянул к нему пустую руку и тут же выругал себя – ему не следовало показывать хеттону, что гараур для него важен.

Животное рычало и плевалось в руке хеттона. Хеттон посмотрел на Кахана, потом перевел взгляд на Сегура, и на его лице появилась отвратительная пародия на улыбку. Он еще выше поднял меч.

И в этот момент в воздухе пропела стрела.

Кахан ожидал, что она собьет хеттона с ног, но этого не случилось. Он услышал крик из рядов Рэев. Затем хеттон произвел самый жуткий звук из всех, что Кахану доводилось слышать. Мерзкий, скребущий звук, словно наконечником стрелы провели по керамике, отчего у всех заболели зубы. Существо смеялось. С лишенного губ рта выскользнуло слово.

– Прома-х-х-х. – Жуткий смех продолжался.

Меч приближался к сопротивлявшемуся гарауру.

И застыл в воздухе.

Хеттон издал странный, хриплый звук. В дверях длинного дома стояла Юдинни с луком в руках. Рядом он увидел Венна с вытянутыми вперед руками, на его напряженном, вспотевшем лице застыла гримаса полной концентрации. Между Сегуром и мечом сиял щит, малая версия того, что делали форестолы.

Раздались крики со стороны рядов солдат Рэев, и Кахан обернулся.

– Нет! Нет!

Он увидел Сорху, из ее плеча торчала стрела, и солдаты уносили ее подальше от передней линии.

Они выполняли приказ: охранять жизнь Рэев. Они не понимали, почему она хотела остаться. Они знали одно: Рэев необходимо защищать любой ценой.

К Кахану вернулись силы.

Он нанес удар рукавицей с шипом в живот хеттона, тот издал утробный звук, какой можно услышать от пьяницы после долгой ночи возлияний.

– Гори! – сказал Кахан, и хеттон превратился в огонь.

Уронил гараура и сам рухнул на землю. Кахан почувствовал, как его покидают последние силы.

Чьи-то руки подхватили его.

– К дому Леорик! Ворота рухнули!

– К последней линии обороны!

68

Кахан почти ничего не помнил о времени, что прошло между убийством хеттона и моментом, когда он оказался в длинном доме. Он не знал, какие именно жители деревни принесли человека, которого презирали, и позаботились о том, чтобы он выжил, несмотря на страх за собственную жизнь. Он лишь смутно осознавал, что снова и снова повторял одни и те же слова: «Я должен сражаться». В какой-то момент кто-то, Юдинни или, быть может, Фарин, сказал ему, что он достаточно сражался и сейчас ему следовало отдыхать.

В темноте дома, среди мертвых и умиравших, теряясь в собственной боли, капюшон боролся за их жизнь.

Яркое сияние.

Сначала туманное, словно свет неба проникал сквозь полог леса. Потом ярче, пока Кахан не оказался на прогалине своего разума, – боль отступила, так тает снег на земле. Он почувствовал спокойствие, тепло и умиротворение.

– Кахан, проснись, Кахан.

Он не хотел.

– Кахан, проснись.

Граница леса и голос задрожали, подобно шелесту листьев под холодным ветром, – он не мог его ослушаться.

Открыл глаза.

И увидел над собой юное лицо Венна, на котором появились морщины.

– Ты жив, Кахан?

«Венн», – громко ответил он в своем сознании, но с его губ слетел лишь едва слышный шепот.

– Ты снова предельно утомил себя, – сказал трион. – Я отдал тебе немного своей силы. – Теперь, когда он произнес эти слова, Кахан почувствовал, как много Венн отдал на исцеление раненых. Его кожа стала сухой, словно могла начать отслаиваться от любого прикосновения. Скулы заострились.

– Я должен встать и сражаться…

Но когда Кахан произнес эти слова, то понял, как глупо они звучали.

Сейчас он даже говорил с трудом.

– Они не атакуют, Кахан, – сказала Юдинни, появившаяся за спиной Венна.

– Мы не знаем почему, – заговорила Фарин. – Но форестол Анайя готовит людей к отражению новой атаки.

– Я…

– Мы должны тебя перенести, – сказал Венн. – Я сожалею, тебе будет больно. Но так нужно.

Он ничего не успел ответить, руки подхватили его и потащили по полу.

Его ноздри наполнил запах горящей плоти, разум ощутил чужую боль. У него не осталось сил, чтобы ее блокировать. Он увидел тело, лежавшее напротив. Дайон, помощник Фарин.

Завитки дыма поднимались над его лицом, угли Рэя продолжали жечь его плоть.

– Вам конец, вы разгромлены! – послышался голос снаружи.

– Кахан, – сказал Дайон, с трудом преодолевая собственную боль. – Венн говорит… – он сделал вдох и зашипел от боли, – что ты берешь силы… – он снова зашипел от боли, – от жизни. – В его карих глазах плескалась боль.

Снаружи снова донесся голос. Рэй Галдерин.

– Отдайте мне триона. Отдайте Кахана Дю-Нахири. И я обещаю быструю смерть всем жителям вашей деревни.

– Я не стану… – Кахан говорил с таким же трудом, как Дайон.

Рука Дайона сжала плечо Кахана, и его потрясло, что этот человек все еще был способен шевелиться. Его почерневшая кожа шла трещинами от малейшего движения, медленная струйка крови ползла вниз, пока ее не остановил жар тела. Жизнь пульсировала между ними.

– Дар Звездной Тропы, – тихо сказал Дайон. – Возьми мою жизнь ради Харна.

– Я не могу, – ответил Кахан. – Я обещал не брать…

Рука на его плече, комок боли и страдания, сжалась.

Жар Дайона обжигал кожу Кахана, соединяя их. На миг между ними возникла необычная общность.

– Дар, – сказал Дайон, его глаза умоляли Кахана, – не тебе. Моим людям. Я совершил ужасную ошибку.

– У меня осталось две сотни солдат, – снова послышался голос Галдерина. – Отдайте мне то, что я требую, или я сожгу дом, в котором вы прячетесь.

– Я не хочу это…

– Мне все равно. – Теперь в голосе Дайона, несмотря на боль, появилась страсть. – Мы с тобой привели сюда врага. Не отказывай мне.

– Я сожгу всех, кто сумеет выйти! – крикнул снаружи Галдерин.

– Я не могу украсть жизнь у другого человека. Это…

– Не можешь… украсть… дар, Кахан Дю-Нахири. Прими его.

– Вы будете умирать целый сезон! – продолжал кричать Галдерин.

– Возьми ее… – прошипел Дайон. – Избавь меня от мучений.

На миг через прикосновение Кахан почувствовал его боль.

И отчаяние.

– Будет больно, – сказал Кахан.

– Не может… быть хуже, – сказал Дайон, – покончи с моими мучениями.

Рядом стоял Венн, не спуская с него взгляда. А чуть дальше – Юдинни и Фарин. Он не знал, чего они ждали. Он знал, что жизни одного человека будет недостаточно. Возможно, он сумеет подняться на ноги и некоторое время сражаться. Быть может, он им должен.

– Пожалуйста, – сказал Дайон, поднимая обугленную руку, – погаси… огонь.

Нам это необходимо.

Что ему оставалось делать?

– Закрой глаза. Я отправлю тебя на Звездную Тропу, Дайон.

Его глаза закрылись. Кахан сделал вдох, а потом принял предложенный ему дар.

Но за жизнью Дайона…

Оказалась ловушка.

Дар, пусть и нежеланный, был невероятно щедрым. Колодец столь глубокий, что Кахан начал в него падать, хотя отчаянно пытался сопротивляться.

Еще одна жизнь поджидала его, соединенная с Дайоном прикосновением. А за ней другая – и еще одна. Кахан попытался освободиться. И не смог. За волей Дайона вставала могущественная сила духа.

Все люди Харна, чьи раны направляли их на Звездную Тропу, приняли решение отдать свои жизни за тех, кто еще жил, и тяжесть их воли не позволяла ему им отказать.

Он пытался, но здесь присутствовала не только его собственная воля – капюшон хотел уцелеть, и для этого ему был необходим Кахан. А чтобы Кахан жил, требовалась сила, и когда ее предложили, капюшон ее взял.

Кахан стоял в вихре жизней, обтекавших и вливавшихся в его тело. В нем собралось больше силы, чем в течение всей его жизни, десять, двенадцать, шестнадцать, восемнадцать, двадцать, тридцать жизней – люди отдавали ему свое могущество. И что-то в их даре, в этом желании усиливало его. Они ушли из жизни, оказались за пределами его досягаемости, он не чувствовал их боли, ненависти, гнева или страха.

Все было совсем не так, как прежде.

Мир потемнел вокруг него.

Кахан нашел себя.

В глубине леса

– Твоя сестра мертва, Кахан Дю-Нахири. – На лице Скиа-Рэй непроницаемое выражение, когда она смотрит на тебя со своего высокого трона. – Ее убил разбойник. За хлеб, который она держала в руке. Хлеб, что несла для тебя. – Ты ощущаешь ни с чем не сравнимую боль. Словно горишь. Словно что-то пожирает тебя изнутри. – Ты полон гнева, и у тебя есть на то все основания.

Она не смотрит на тебя, ее взгляд направлен куда-то над его головой, а служители, прячущиеся за масками и плащами, размахивают курильницами с травами, отчего у тебя кружится голова.

Здесь так жарко. Твои суставы горят, однако ты дрожишь, словно замерзаешь.

За Скиа-Рэй стоят ее муж и трион. Они смотрят на тебя.

Твой гнев усиливается. Вся боль, вся несправедливость и утраты твоей жизни соединяются в единое целое.

Перед тобой ставят мужчину.

– Это убийца, Кахан.

Убийца не может говорить, ему отрезали язык. Ты испытываешь к нему обжигающую ненависть, ведь он отнял у тебя Нахак, твою сестру. И за многое другое, о чем у тебя даже нет представления. Ты не понимаешь, что тобой манипулируют, подводят именно к этому моменту. Конечно, не понимаешь, потому что ты ребенок и рассуждаешь как ребенок. Ты смотришь в глаза, которые умоляют тебя не делать то, что ты собираешься сделать.

Я умоляю тебя не делать то, что ты собираешься сделать.

Не делай этого.

Но ты молод, полон боли и гнева. И тогда мой голос был тише.

Ты помнишь, Кахан, как я нашептывал тебе на ухо? Просил не делать этого?

Не делай этого. Не выбирай путь уничтожения. Путь порока.

Ты не послушал.

И стал огнем.

Ты огонь, Кахан.

Ты всегда им был.

Он рыдал.

Он кричал.

Он горел.

Он рос.

Огонь расцветал в нем, но не тот, который он знал. Может быть, дело было в том, что они ушли добровольно, – он не знал. Он чувствовал, что становится чем-то большим, чем прежде, не просто огромным и могущественным, но аватаром этих людей, их жизни. Он стал тем, через кого они будут отомщены, и с ними вся деревня, все свалившиеся на них несправедливости. Отмщение.

У него было очень мало времени и еще меньше контроля. Силы оказалось слишком много.

Между тем Галдерин за стеной дома заканчивал свою речь:

– Приведите тех, кого я хочу! Или вы будете медленно умирать.

Рэи ходили между солдатами, строили их.

Голос Анайи:

– Мы уже дважды вас победили. И сделаем это еще раз.

Барабаны били так же отчаянно и громко, как колотилось его сердце. Жители деревни собрались в плотную группу, приготовившись сражаться и умирать. Последние форестолы проверяли луки и оставшиеся стрелы. Солдат Рэев наполняло возбуждение, они не сомневались в скорой победе. Хеттон испытывал ужасный голод. Остальные Рэи радовались тому, что находились здесь, предвкушали, как они припишут себе победу. Сорха уцелела, но она удалялась от деревни, маленький водоем пустоты в паутине Раньи. Корнинги прятались в лесу.

Кахан уже понял, что именно Юдинни выпустила стрелу, которая ранила Сорху, и чувствовал тихую гордость за ее меткость. Венн предложил создать группу людей, которые отдадут ему силу своих уходивших жизней. Фарин сумела их убедить. Они с Венном радовались, что он получил ранения в сражении, в противном случае им не удалось бы его уговорить принять их дар. И только отчаянное положение позволило этого добиться.

Ему бы следовало испытывать гнев. Возможно, он придет потом.

Но сейчас Кахана не волновала мораль, причины и следствия. Он знал лишь, что ему предстояло сражение, которое они пока проигрывали.

Теперь они не потерпят поражения.

Мы больше, чем огонь.

И капюшон. Они стали единым целым. Разрушение, равнодушие, жестокость заключались не в том, чтобы забрать силу, а в том, как это сделать. И как с ней потом поступить.

До сих пор Кахан гасил горевший у него внутри огонь, но теперь он горел жарко, чисто и сильно – по-другому. То не был огонь уничтожения. Не тот, что пожирает. Огонь жизни.

Она пылала вокруг него. Он чувствовал ее. Видел.

Все вокруг пересекали черные и белые линии паутины Раньи. Сотня точек указывала ему на жизни селян и солдат, и все они горели одинаково, бело-желтым пламенем.

Он ощущал хеттона как искажение паутины, что-то неправильное. Рэи были на них похожи, но не настолько полны порчи, хотя она в них присутствовала. Кахан чувствовал это и знал, что даже с силой, которая текла сквозь него, ее будет недостаточно. Он владел огнем и мощью, но их наполняла ярость. Как если бы ему предстояло при помощи молота сделать ювелирное украшение.

Он встал.

Он пошел.

Он двигался.

Он горел.

Путешествие из внутренней части дома наружу стало самым долгим в его жизни. При каждом шаге ему приходилось сдерживать огонь.

У тебя были годы практики.

Он видел селян – и одновременно не видел. Он видел Рэя Галдерина и его войско – и не видел их. Он существовал и находился вне этого мира. Рэи приближались, пришло время покончить с этим. Но, несмотря на то что сила изменилась, он знал лишь огонь. Он станет взрывом. Огромной, неотвратимой, обжигающей волной.

Огонь в переулках, дверях и окнах, на крышах. Никто не спасется. Набирающее силу пламя, которое промчится по всей деревне, пока не сгорит все – кроме тебя. Ты останешься стоять в дымящемся черном круге, где когда-то те, кого ты знал, проводили с тобой время.

Это не должно повториться. Такого быть не должно.

Последние усилия. Они идут, идут, но защитники смотрят на него. Он видит себя, а они видят его. Мерцающая фигура в белом, почти ослепительная, чтобы смотреть на нее, его глаза – два пожара, из которых изливаются жар и туман.

Время пришло. Время пришло. Время пришло.

Он есть огонь.

И у него нет другого выбора – только быть огнем.

Нет.

– Кахан. – Голос. Юдинни, на лице странная улыбка. Рядом с ней Венн. Они держатся за руки. – Боуреи просили, чтобы я им служила, и я служу, – сказала монахиня. Что-то появилось в ее голосе: тоска и печаль. – Возьми мою руку.

– Я огонь. – Его слова повисли в воздухе, многократно повторяясь. – Я огонь и разрушение. Я тебя сожгу.

– Огонь – часть природы, часть тропы, – ответила монахиня. – Это смерть и возрождение. – Слова, наполненные шорохом листьев и качающихся ветвей.

Венн протянул руку, но, в отличие от Юдинни, выражение его лица оставалось пустым, почти бессмысленным. Сквозь паутину Раньи он увидел, что они связаны воедино. Лоза и листья тянулись от монахини к Венну. И когда лоза касалась триона, она превращалась в веревку и узлы из камня и земли. Венн протянул к нему руку. Он не хотел ее брать.

Он был огнем. Он горел. Он был смертью.

Венн взял его за руку. Веревки вокруг триона и монахини обвились вокруг него и превратились в нити сияющей энергии.

Все трое были связаны воедино.

Листва, веревка и огонь.

Паутина открылась. Теперь он видел много больше. Не только черные и белые линии. Венн связал его с Юдинни. Он видел мир глазами Юдинни. Видел глазами Венна.

А они смотрели его глазами. Он чувствовали все, что находилось вокруг них.

Жизнь всюду. Земля, что давала ее. Растения. Огонь, горевший и возвращавший жизнь земле.

Они видели прогалину, где стоял Харн. Видели деревья, которые росли вокруг. Видели горевшую деревню. Войско Рэев. Они чувствовали синие вены в земле, медленную гибель отравленных растений. Они видели лес, каким он был – и каким будет. Жизнь на земле и жизнь, скрытую в ней. Пульсирующую энергию Круа, места, что поддерживало в них жизнь и питало каждого из них.

Деревья, животных и растения наполняла такая же энергия, дар умиравших селян. Все было связано между собой, все бесконечно обменивалось силой.

И он увидел их со стороны. За каждым стоял один из боуреев, но огромный, высокий, как туче-древа, с выставленными перед собой руками. За боуреями теснились ряды корнингов, а еще дальше – легионы и легионы сварденов.

А за сварденами он видел лесничих, чьи огромные деревянные статуи можно увидеть у стволов деревьев. И всех окутывала паутина Раньи.

На плечи Кахана опустилась ужасная тяжесть, на него смотрели боуреи, смотрели на всех. Словно чего-то от него ждали. Как если бы время пришло. Он слышал голоса собравшихся существ, песню яркую и громкую, но незаконченную.

Кахану хотелось заплакать. Им всем хотелось.

Затем фокус изменился.

Через Венна он увидел то, что видела Юдинни. Жизнь, дремавшую вокруг них. Миллионы семян и растений, готовых к росту. Спавших в костях земли. Синие вены, выпустившие щупальца, словно они их искали.

Нам не нужно быть огнем.

Голос у него внутри.

Мы можем быть жизнью.

Его голос. Голос Юдинни. Голос Венна. И голоса боуреев.

Слушай-чувствуй-смотри.

Юдинни говорит. Ее лицо перед ним. Ее доброта и правда. Она показала путь. Другую тропу. Между ними – Венн. Трион, равновесие и проводник. Течение энергии. Венн поднимает ее вверх, пока он не становится сияющей фигурой, аватаром силы Кахана. Через Венна Юдинни обеспечивает концентрацию, которой ему не хватает.

Он был рукой, что натянула лук. Венн стал тетивой, удерживавшей энергию. А Юдинни – глазом, который помогает прицелиться.

– Оно того стоило, – сказала Юдинни или не сказала, может быть, просто подумала. Ее разум был полон удивления и радости. – Все того стоило.

Сила, текущая от Венна к Юдинни, превращалась в трионе в нечто новое, дающее жизнь. Он услышал хриплый вздох боуреев. Венн, Юдинни и Кахан вместе коснулись каждого зерна и луковицы, что прятались в земле. Синюю вену унесло прочь в волне чистой энергии. Кахан почувствовал возрожденных, живых или нет, и его сила излечила поврежденную плоть, уничтожила последствия ожогов. Возрожденные обнаружили, что все их раны исцелились.

За одно биение сердца, краткий вдох песня стала цельной. Зазвучали внезапно воссоединившиеся миллионы малых частей, мелодия, которая существовала прежде и должна повторяться снова.

А затем они вернулись на прежнее место. На прогалину. Перед домом Леорик.

В каждой пригоршне земли. Повсюду вокруг них начали всходить семена. Появились деревья.

Все вокруг росло. Юдинни показала, где находилась жизнь, а он дал ей силу, поток и его направление.

Деревца вырастали подобно копьям.

Галдерин обнажил меч. Призвал в руку огонь. Но прежде чем он начал действовать или заговорил, Рэя подняло в воздух и он закричал от боли. В следующее мгновение его пронзила острая ветка молодого дерева. Новые, новые и новые деревья появлялись из-под земли, разрывая на части солдат, хеттона и Рэев, стремясь поскорее вырасти. Мертвецы поднимались из земли, опутанные растениями, маршировали, как свардены, и падали среди солдат. У врага не было времени, чтобы закричать, убежать или даже почувствовать страх.

Победа была абсолютной, полной и внезапной.

Кахан, Венн и Юдинни вместе разбудили древний гнев спавшего леса. Проснулось то, что подчинили себе люди, жившие здесь очень долго. Теперь у них появилась цель. Только что они готовились к смерти, но теперь стояли посреди молодого леса, а вокруг них на ветвях висели отвратительные трупы первого урожая.

Мертвецы вражеской армии, пронзенные деревьями и ветвями.

Кахан услышал звук, подобный тяжелому вздоху, точно нечто древнее, старое и разгневанное испытало умиротворение.

И все закончилось.

Сила ушла. Кахан снова стал человеком, который просто стоял в лесу. Рядом, смущенно моргая, замер Венн. И Юдинни. Она с улыбкой повернулась к нему. Протянула руку.

– Оно того стоило, – повторила монахиня. – А теперь, Кахан, меня призывает лес.

Он хотел спросить, что она имела в виду, но в этом не было необходимости. Он нашел ответ в ее глазах и во взгляде.

– Юдинни, – сказал он, протягивая к ней руку. – Нет…

– Все хорошо, – тихо ответила она. – Ты чувствуешь? Слышишь? Теперь я часть леса, Кахан Дю-Нахири. В лесу ничто и никогда по-настоящему не умирает. Это цикл.

И в тот момент, когда он попытался ее коснуться, подул ветер, Юдинни превратилась в пыль, и ее унес зефир, гулявший среди деревьев.

Кахана пронзила боль, такая же острая и сильная, как если бы ему в живот вонзилось копье. Монахиня делала все это, зная, что произойдет, и понимала – контакт с такой силой, которую он удерживал, она не имела ни малейшей надежды пережить.

Она заплатила цену, которую потребовали у нее боуреи.

– Тропа Раньи, – сказал он. – Юдинни прошла ее до конца.

Он ощутил рядом присутствие Венна.

– Кахан, – сказал трион, и теперь в его голосе появилось нечто более сильное, чем прежде. – Паутина Раньи сложна, а ее тропа более странная и длинная, чем мы в состоянии понять. – Кахан посмотрел на триона и с удивлением обнаружил, что в его глазах нет скорби, словно он познал недоступную лесничему тайну.

Прежде чем он успел задать вопрос, трион отступил в сторону.

За ними толпились люди Харна, которые в изумлении смотрели на новый лес.

– Мы не ходили в лес, и он пришел к нам, – сказала Фарин.

Жители повернулись к Кахану. Онт опустился на одно колено и заговорил:

– Капюшон-Рэй! – Все жители последовали его примеру, и на маленькой поляне в окровавленном лесу прозвенело имя, с которым его вырастили, от которого он убегал и никогда больше не хотел слышать. – Капюшон-Рэй!

Он хотел заговорить. Но не мог.

Он бежал, но недостаточно быстро.

Бежал всю свою жизнь, когда бежать было некуда.

Это место. Эти люди. Они были дома.