Текст книги "Боги Вирдвуда"

Автор книги: Р. Дж. Баркер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 38 страниц)

22

Не так просто отправиться в Харнвуд, но осмелиться войти в Вирдвуд намного сложнее. Люди Харна, несмотря на то что жили рядом с Вудэджем, никогда не рисковали заходить так далеко. Жители Круа отправлялись в Вирдвуд только большим числом, когда падали деревья, и желание получить твердо-древо великих деревьев перевешивало страх перед существами, поджидавшими неосторожных путников во мраке.

Кахан взял на своей ферме тыкву и наполнил ее водой из водной лозы, питавшей водоем, из которого пили короноголовые.

Иногда лесная вода проделывала странные вещи с разумом тех, кто ее пил, поэтому Кахан взял с собой как можно больше воды с фермы. Он нашел заплечный мешок, положил туда сушеного мяса и немного овощей из запасов за домом. Затем засунул за пояс нож; многие также брали топоры, чтобы прорубать путь сквозь подлесок, но только не он. Он знал, что чем глубже заходишь в лес, тем меньше следует нарушать его порядок, а потому решил, что, если не сможет пробираться сквозь заросли без топора, просто их обойдет. Кроме того, Кахан взял веревку, немного острых шипов из твердо-древа, чтобы взбираться на деревья, а также смену одежды на случай, если промокнет. Теперь он был готов. Кахан взял посох и покинул ферму, свистнув Сегуру, который подбежал к нему, забрался наверх по телу и устроился на шее. И они вместе зашагали в Харн.

Стражи ворот Тилт стояли в доспехах, которые обеспечивали им скорее удобство, чем защиту. Леорик правильно оценивала своих людей, от них едва ли могла быть польза в сражении.

Ее история об утраченной семье была не единственной, войны на юге унесли жизни всех, кто мог держать в руках копье. В Харне оставались слишком юные, слишком старые, больные или искалеченные, чтобы сражаться. Они не могли защитить деревню – как старые доспехи этих стражей. Однако они скрестили перед ним копья, не давая ему войти.

– Почему ты здесь, бесклановый? – спросила женщина, стоявшая справа.

У нее не хватало одного глаза, и длинный шрам пересекал глазницу и все лицо. Кахан ее не знал, но она выглядела так, словно когда-то была хорошим бойцом. Мужчина, довольно старый, от которого едва ли могла быть какая-то польза, молча на него смотрел.

– Меня позвала Леорик, – ответил Кахан.

– Значит, ты пойдешь в чащу? – спросила одноглазая женщина. – Чтобы отыскать ребенка Леорик?

– Да, – ответил он.

Она шагнула вперед, от нее пахло древесным дымом и жидким алкоголем, который был не только выпивкой, но и едой.

– Я не труслива. То, что наша Леорик вынуждена довериться бесклановому, а не кому-то из нас, покрывает нас стыдом в глазах наших матерей…

– Эйслинн! – Голос прозвучал резко и жестко.

К воротам шел Дайон, помощник Леорик.

Страж отступила и через плечо посмотрела на приближавшегося Дайона. На нем были длинные одежды из потускневшей желтой шерсти, которая прежде выглядела дорогой. Он брил голову, а лицо, как у Леорик, покрывал белый грим.

Он недавно нарисовал свою родословную, используя более крупные символы, чем обычно. Должно быть, он ею гордился, если так постарался, – ведь большинство могло прочитать только символы собственного клана.

– Мы понапрасну тратим с ним наше время, Дайон, – сказала Эйслинн, отступая в сторону.

– Неужели? – сказал Дайон, вставая между Каханом и стражем. – Возможно, его послал Тарл-ан-Гиг.

– Значит, он теперь твой бог, Дайон? – спросил Кахан. – Звезда знает, что в этом месте богов было полно. Я помню, как ты, будучи монахом, говорил, будто Чайи наблюдает за людьми, а также приглядывал за святилищами еще нескольких богов в Вудэдже.

Дайон улыбнулся.

– Cледи за тем, что говоришь, лесничий, – улыбнувшись, сказал он, потом взял Кахана за руку и провел мимо стражей. Он никогда не питал добрых чувств к Лесничему, но всегда оставался верен Харну и тому, что считал правильным для деревни. – Новые обычаи прощают ошибки прошлого, но наказывают тех, кто отказывается принять истинного бога. Склони голову перед Тарл-ан-Гигом и держи рот на замке.

Это был хороший совет, хотя Кахан думал иначе.

Чем меньше был чей-то мир, тем увереннее они утверждали, что только их путь правильный, а мирок тех, кто жил в Харне, всегда оставался очень маленьким.

– Это не обычные стражи, – сказал Кахан, решив, что лучше сменить тему разговора.

– Верно, – сказал Дайон. – На нас напали ориты.

– Ориты? – Кахан не сумел скрыть удивления.

Эти существа обитали в Харнвуде и Вирдвуде. И их редко видели в Вудэдже.

– Да, они построили гнездо к северу от нас. – Он не смотрел на лесничего, когда они шли рядом по деревне. На улицах было гораздо меньше людей, чем во время его последнего визита сюда. – Нам пришлось его сжечь. Ферден и Духан возглавили отряд, который это сделал.

– Они пострадали? – спросил Кахан.

Дайон покачал головой:

– Не слишком сильно, но Леорик решила, что им лучше отдохнуть. – По его тону Кахан понял, что Дайон с ней не согласен; впрочем, его мысли было трудно прочитать. – Сначала ориты, теперь ребенок Леорик. – Он остановил Кахана. – Кое-кто считает, что лес обратился против нас, они винят Леорик за то, что она пустила в Харн Тасснига, который запретил поклоняться старым богам. А тот, в свою очередь, ругает Леорик, что она не наказывает тех, кто придерживается старых обычаев. – Дайон огляделся по сторонам и заговорил, понизив голос: – Монах нашел святилище боуреев восемь дней назад, и я думал, что он обделается. Если наши люди помалкивают, Фарин разрешает им почитать того, кого они пожелают. – Он посмотрел на Кахана и продолжил шепотом: – Если ты не сможешь привести ребенка обратно, Тассниг скажет людям, что это плохое предзнаменование. И что Тарл-ан-Гиг не хочет, чтобы она здесь осталась. И тогда они перестанут ей верить. – Он бросил на Кахана жесткий взгляд. – А когда она перестанет быть главой деревни, чужаков здесь не станут терпеть.

Его слова повисли в воздухе, как вонь дубильных ям.

Кахан постарался спокойно отнестись к его словам, ведь Дайон сейчас говорил, как он будет править, но всегда думал о людях наихудшим образом.

– Я приведу ребенка домой, – сказал Кахан.

Дайон фыркнул, потом закашлялся и что-то сплюнул на холодную землю.

– Хорошо, – сказал он, делая шаг назад. – Хорошо, пусть Тарл-ан-Гиг тебя благословит. – Он склонил голову. – Леорик тебя ждет с нетерпением, она беспокоится о ребенке. Пойдем.

Дайон повел его через круглые дома Вулсайда на рыночную площадь.

Теперь это было печальное место: прилавки исчезли, осталось только святилище с неаккуратной звездой и балансирующим мужчиной.

Повсюду царили тишина и пустота, Кахан даже подумал, не пригласили ли его под ложным предлогом. Быть может, Леорик устроила для него ловушку? Продала его Рэям? Он пожалел, что не взял с собой топор, впрочем, едва ли он ему помог бы.

– Подожди, – сказал Дайон, – она скоро появится. Фарин приносит жертвы в одиночестве своего дома. – Он кивнул на здание. Кахан отметил, что Дайон не назвал имя бога, которому она приносила жертвы. – Людям не следует видеть, как страдает их Леорик.

– А куда идешь ты? – спросил Кахан.

– Мне нужно отвлечь Тасснига. Он сильно тебя не любит, лесничий.

Кахан смотрел вслед Дайону.

– Леорик зря теряет время, если приносит жертву Тарл-ан-Гигу. – Он повернулся и увидел монашку, которой дал монету, когда побывал здесь в прошлый раз. – Эта фальшивка плюет на детей. Его интересует только он сам.

– Тебе известно о богах больше, чем ей? Твой бог сделал из тебя нищенку, и я знаю совсем немного монахов, которые просят милостыню.

Она выпрямилась в полный рост, – впрочем, она не была слишком высокой, несмотря на торчавшие шипы волос. Каким образом ей удавалось говорить высокомерно, несмотря на грязную и потрепанную одежду?

– Я монахиня, – сказала она. – Я же говорила тебе во время нашей прошлой встречи. Мне многое известно о богах. – Она кивнула, словно этих слов было достаточно, чтобы доказать ее правоту. С одной стороны ее носа белел шрам: наказание воровки. Она заметила, что он на него смотрит, и подняла руку, чтобы коснуться шрама. – Напоминание о прошлой жизни, – объяснила она. – До того как я нашла свое истинное призвание.

– И кто же тебя призвал, монашка?

Странствующие монахи встречались довольно часто, они рассчитывали отыскать последователей и богатства, которые им сопутствуют.

Сейчас она покажет либо смелость, либо безрассудство, если осмелится назвать имя другого бога.

Ее ответ оказался для Кахана неожиданным, подобным удару молота в висок:

– Ранья.

Несколько мгновений Кахан не мог произнести ни слова. Он снова стал ребенком, листающим книги в дымной хижине старого садовника.

Тогда он слушал истории о боге, не похожем на других, о способах обучения, которые не предполагали хлыст и побои, стояния часами на одной ноге или боли и бесконечных повторений. Грязная маленькая монахиня насмешливо смотрела на него.

– Что ты сказала? – Ничего другого он не придумал.

Монашка улыбнулась ему, и на ее лице появилось загадочное выражение: так свет пробегает по небу.

– Ты о ней слышал.

Он кивнул, больше ничего Кахан сделать не мог.

Ему вдруг показалось, что мир вокруг меняется и искривляется, события выходили из-под контроля. Ему не нравилось это ощущение.

– Лишь немногие слышали о Ранье, – тихо сказала монахиня. – Как, к примеру, я. – Она усмехнулась: – Пока богиня не заговорила со мной. – Она склонила голову набок, разглядывая Кахана, как какое-то диковинное существо, которое она обнаружила на земле. – Большинство предпочитает верить в богов, работа которых видна, а новые Капюшон-Рэи чистят землю именем Тарл-ан-Гига, так что возникает впечатление, будто это восходящий бог. – Она шагнула к нему.

Вблизи от нее пахло луговыми травами, что было приятно на фоне вони Харна.

– Но ты слышал о моей Леди Потерянных. – Теперь она говорила удивленно и задумчиво. – Возможно, мой путь направляют в большей степени, чем мне казалось.

Она рассмеялась собственным мыслям, и хотя Кахан подумал, что в ее смехе пробивались нотки безумия, он показался Кахану заразительным.

Он привык к тому, что люди, которых он встречал, были серьезны, напуганы или его не одобряли. Его удивил человек, которому весело.

Ему это не нравилось.

– Ты надо мной смеешься? – прорычал он.

– Я смеюсь над миром, смеюсь все время. – Она обошла его и встала напротив. – Однако я вижу, что смех для тебя нечто чуждое. – Она захихикала. – И ты довольно суровый. – Затем она перепрыгнула с одной ноги на другую. Кахан вздрогнул, хотя не понял почему – от нее не исходило угрозы. – И большой, – добавила она. – Такой большой.

Она подошла ближе.

– Но несчастный и потерянный, такой потерянный, – прошептала она и погладила его по щеке.

Он не стал противиться, но потом вспомнил, что у него нет времени на монахов.

– То, какой я, не имеет к тебе никакого отношения, монашка. Жизнь поступает, как считает нужным, а мы должны делать то, что необходимо.

Она снова рассмеялась, странное грязное существо с резкими чертами.

И она совсем не походила на монахиню. Обычно они хорошо одевались и украшали себя дорогими деревянными бусами.

– Ну, – сказала она и снова рассмеялась, – это правило, по которому можно жить, если они вообще существуют. – Она повернулась. – Леорик идет. – Она указала в сторону длинного дома.

Леорик Фарин вышла из дома и повернула в сторону алтаря Тарл-ан-Гига, установленного в конце рыночной площади. Когда она отходила от него, Леорик поклонилась фигуре балансировавшего мужчины и восьмиконечной звезде Ифтал, чтобы показать свое уважение. В одной руке она держала тряпицу, которую использовала, чтобы стереть кровь с кожи после жертвоприношения, а затем прижала ее к ладони, чтобы прикрыть рану. Потом Фарин остановилась и посмотрела на руку, сдвинув тряпицу в сторону. Когда она убедилась, что рана больше не кровоточит, она быстро зашагала к тому месту, где стояли Кахан и монашка.

– Юдинни, – сказала она, но тут же выбросила монахиню из головы и повернулась к Кахану: – Я не была уверена, что ты придешь, лесничий.

– Я же сказал, что приду.

Она кивнула:

– Полагаю, ты всегда держишь слово.

– Покажите мне место, где мальчика видели в последний раз. – Фарин махнула рукой в сторону Лесных ворот, затем повернулась и зашагала в сторону Тансайда.

Он последовал за ней, монахиня не отставала. Леорик вывела их из деревни, и они прошли мимо ям кожевенников в сторону небольших полей, расположенных между Харном и фермой летучих пастей, у опушки леса. За полями высилась громада леса, наступавшая темнота увеличивала его размеры. Бледная зелень Вудэджа, более глубокая – Харнвуда, где старые деревья достигали неба, а еще дальше совсем темная листва, переходившая в черный цвет, – вершины огромных туче-древ Вирдвуда исчезали в туманном небе.

– Он был в поле, вон там, – сказала Леорик тусклым голосом, словно все другие эмоции в ней сгорели. – Вместе с остальными детьми Харна он очищал землю, чтобы подготовить ее для посадок, когда придет Малый сезон. Они искали синие вены среди сорняков. С каждым сезоном их становится все больше. – Она остановилась посреди поля. – Почему лес не позвал других детей?

– Кто знает, почему лес кого-то призывает? – Кахан пожал плечами. – Мне лишь известно, что такое случается. – Он зашагал через поле. – Где именно он стоял?

Она повела его к краю поля, где были сложены камни, отмечавшие конец одного участка и начало другого.

Кахан знал, что урожай, который они соберут, окажется недостаточно большим.

Он подумал, что им было бы лучше кормить короноголовых и продавать шкуры и мясо за зерно, когда небесные плоты прибудут в Большой Харн. Конечно, в том случае, если форестолы позволят им пройти через лес. Он подошел к каменной границе и отыскал место, где находились дети. Земля здесь была очищена от старого урожая и синих вен. Леорик ушла ближе к лесу, а он стал изучать почву и камни.

– Это случилось здесь, – сказала она. – В середине первой восьмерки. Дети оставались на поляне почти до самых сумерек, поэтому я не знала, что он пропал. Они рассказали мне, что Иссофур перестал работать. Он довольно долго смотрел на лес, в то время как они продолжали расчищать поляну, – они рассердились и начали бросать в него землю, но он не обращал на них внимания. А потом ушел.

– Он ничего не сказал? – спросил Кахан. Она покачала головой и обхватила себя руками, смяв яркую синюю шерсть одежды. Кахан принялся копать концом посоха землю – едва ли он рассчитывал что-то найти, но ее боль заставила его отвернуться. – Они не попытались его остановить? И не пришли к вам, когда это случилось?

– Нет, они продолжали работать. – Фарин взглянула на стены деревни. – Тот, кто не сделает свою часть работы, не получит еды. – Она снова повернулась к нему: – Прежде чем ты станешь нас судить, лесничий, тебе следует знать, что этот закон распространяется на всех жителей Харна, а не только на детей. Все не могут отправляться на охоту в Вудэдж. Дети должны понимать, что они живут в общине и мы зависим друг от друга.

– И цена не важна? – спросил он и сразу почувствовал себя мелким и жестоким.

– Да, – едва слышно ответила она, склонив голову, – цена не имеет значения.

– Иссофур, – тихо сказал Кахан.

– Да. – Она снова подняла взгляд. – Он хороший мальчик. Старательно работает для деревни.

Кахан кивнул:

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы его вернуть. – Он поудобнее переместил заплечный мешок. Кахан обшил лямки шерстью короноголовых, но они все равно могли натереть плечи. – Леорик, – сказал он.

– Меня зовут Фарин. Ты можешь так меня называть.

– Хорошо, Фарин, – сказал он. – Я сделаю для вас то, что смогу. – Он немного помедлил и решительно зашагал к лесу. – Знаете, даже если я приведу обратно вашего мальчика, люди иногда… – Он поискал более мягкое слово, но не нашел или просто не привык к мягкости. – Вирдвуд часто меняет людей. Не всегда, – добавил он, – но часто.

Она кивнула, скорее для себя, чем для него.

– Приведи обратно моего Иссофура, лесничий, – сказала она, – и я разберусь с проблемами, которые возникнут. – Она шагнула к нему, чтобы он услышал ее шепот: – Как тебя зовут? Я хочу знать имя человека, который мне помогает.

Он посмотрел на нее, Кахан всегда охранял свое имя. Оно было опасным не только для него, но и для тех, кто его знал. Назвать имя значило оказать доверие, а он был не из тех, кто доверял другим. Леорик смотрела на него, и он видел боль в ее глазах и потерю. Быть может, это было глупо с его стороны, но он ощутил близость с ней.

– Кахан, – сказал он. – Кахан Дю-Нахири. Я очень с немногими делюсь своими именем.

Почувствовал ли он, как задрожала земля? Началось ли одно из постоянных маленьких землетрясений, которые приходили на землю Круа?

– Спасибо, что ты поделился им со мной, Кахан Дю-Нахири. Я буду хранить твое имя. – Она отступила на шаг. – Пусть старые боги приглядывают за тобой, а Осере остаются внизу – там, где пройдешь ты.

Он кивнул, не зная, что сказать. Прошло много лет с тех пор, как кто-то искренне желал ему чего-то хорошего.

– Мне пора.

Она кивнула, и он зашагал к лесу.

Кахан остановился, когда услышал шаги за спиной, подумал, что Леорик решила за ним последовать, и уже собрался сказать ей, что она не должна его сопровождать, хотя какая-то его часть об этом жалела.

Но это была не Леорик; она стояла на поле, в стороне, и смотрела в землю – туда, где остановился ее сын, когда его видели в последний раз. За Каханом шла монахиня с торчавшими вверх волосами, и ее одежду взметнул ветер, когда она забросила мешок за спину.

– В лесу опасно, – сказал он ей, когда она остановилась перед ним.

Она усмехнулась:

– Опасно везде, Кахан Дю-Нахири. – И она снова рассмеялась своим мыслям. – Это хорошее, сильное имя, и оно тебе подходит.

– Но я не делился им с тобой.

Если она услышала угрозу в его голосе, то не подала вида.

– Тем не менее я его знаю. – И снова на ее губах появилась все та же странная улыбка. – Я спрашивала себя, может быть, моя Леди Потерянных отправила меня в Харн из-за тебя. – Она посмотрела на него снизу вверх. Ее белый грим был минимальным, а глина, что поддерживала колючки волос, растеклась по голове и попала на лицо. – Слишком диковинное совпадение – я встречаю человека, знающего ее имя, так далеко от цивилизованных мест.

Он подумал, не отослать ли ее обратно, но не нашел причины, по которой она бы его послушалась.

Она не производила впечатление человека, который кому-то подчиняется.

– Если ты решила пойти со мной, монашка, то должна делать все, что я скажу.

Она кивнула.

– Люди из деревни говорят, что ты знаешь лес. Думаю, ты пугаешь их именно по этой причине. – Она улыбнулась ему, и ее глаза заблестели. – Так что я буду дурой, если не стану тебя слушать, Кахан Дю-Нахири.

– Леорик называла тебя Юдинни?

– Это такое же хорошее имя, как любое другое. – Она прикусила губу. – Однако не настолько, как твое.

– Ну, Юдинни… – Интересно, подумал он, знает ли она, как сильно он не хочет, чтобы она его сопровождала. – До тех пор, пока ты делаешь то, что я скажу, ты сможешь выйти из леса живой, если ты настаиваешь на том, чтобы меня сопровождать.

– Ты думаешь, что наш путь будет полон опасностей? – спросила Юдинни.

– Я думаю, – ответил он, снова поправляя лямки заплечного мешка, – что лес забрал ребенка и может не захотеть его возвращать. – С этими словами он повернулся и пошел к лесу, пытаясь не думать о том, что всего за несколько сезонов он перешел от спокойной жизни, когда его крайне редко кто-то беспокоил, к путешествию в Вирдвуд вместе с монашкой по просьбе главы Харна.

Он чувствовал себя так, словно оказался на открытом месте, и огляделся по сторонам, ожидая увидеть возрожденных, но вокруг никого не было.

Кахан смотрел, как монашка шла по полю вместе с ним. Она служила богине – почитаемой тайно – так же, как единственный известный ему мужчина. Им снова едва не овладело головокружение: казалось, вокруг разворачивались события, которые он не мог контролировать.

Он повернулся от монашки к лесу и сделал глубокий вдох. Среди деревьев находилось то, что должно было тревожить его в первую очередь.

Ты нуждаешься во мне.

23

– Нам предстоит долгий путь, – сказала Юдинни из-за его спины, когда они продирались сквозь подлесок Вудэджа. Кахан проворчал что-то невнятное. – Твой дружок…

– Сегур, он гараур, – сказал Кахан, когда тот пробежал мимо них.

Сегур присоединился к ним, как только они вышли из деревни.

Как и все гарауры, он обладал невероятной любовью к бегу, что являлось одной из черт, необходимых хорошему пастуху. Ноги Кахана уже болели, а Сегур даже ни разу не остановился, чтобы перевести дух.

– А гарауры… – поинтересовалась Юдинни, – они кусаются?

– Сегур тебя не побеспокоит, если ты его не обидишь.

Они шли в молчании. Кахан смотрел в просвет в пологе листвы на линию тумана, формировавшуюся вокруг вершин туче-древ, высокомерных в своем величии.

– Я слышала, что они очень большие, – сказала Юдинни, присоединяясь к нему. – Я из Тилта, и люди рассказывают о богах деревьев, которые находятся на краю мира, но невозможно представить, насколько они велики, пока не увидишь их собственными глазами. Даже с большого расстояния.

– Они станут еще больше, – ответил Кахан. – Намного. Деревья Вирдвуда настолько массивны, что они кажутся ближе, чем на самом деле. Ты идешь и идешь, и они становятся такими огромными, что ты думаешь: они не могут быть больше, но ты ошибаешься. Со временем от их размеров у тебя перехватывает дыхание, но ты все еще далеко от них. И от того, чтобы понять, насколько они велики. – Он произнес больше слов подряд, чем за многие годы.

Кахан немного ускорил шаг, надеясь, что это заставит монахиню помалкивать. Пока они шли через Вудэдж, он обнаружил, что она не закрывала рот. Он надеялся, что это не заразно.

– Я слышала, – сказала Юдинни – у нее был высокий голос, который начал его раздражать, – что в лесу есть люди, которые живут вечно и ничего не делают, только строят башни. И ни один мужчина или женщина не знают, как их использовать.

– Да, свардены. Но они не люди.

– Я бы хотела увидеть свардена, – заявила Юдинни.

– Молись о том, чтобы твое желание не исполнилось.

– Почему? Я никогда не слышала, чтобы они причиняли кому-то вред. – Теперь, когда Кахан пошел быстрее, она стала слегка задыхаться.

– Подумай, монашка.

Она задумалась над его словами. Интересно, теперь она будет молчать?

– Значит, – воскликнула она, когда они зашагали по тропинке в кустарнике, – ты хочешь сказать, что только те, кого не убили эти свардены, могут о них рассказать. – Кахан не стал отвечать. Он считал, что ее слова не требовали ответа. – Наверное, многие существа леса такие же, как они, верно? – Он остановился, и монашка едва не налетела на него.

Он обернулся и обнаружил, что она смотрит на него с улыбкой.

– Ты всегда так много говоришь? – спросил он.

– Нет, – ответила она.

– Хорошо.

Он повернулся и зашагал вперед.

Она последовала за ним.

– Обычно я путешествую в одиночестве! – крикнула она и побежала за ним. – Так что мне нет смысла разговаривать. У меня очень редко бывают спутники, поэтому мне хочется компенсировать недостаток общения, ведь теперь у меня есть собеседник.

– Мы не спутники, – возразил Кахан.

– А я считаю, что спутники, во всяком случае на время этого путешествия. – Она шагала рядом с ним. – К примеру, я не всегда была монахиней. Моя жизнь не раз менялась. Я незаметно жила в башнях среди богатых, нищенствовала на улицах Тилтшпиля, и… мне разрезали нос, как воровке.

Обычно упоминание столь позорного шрама заставляло замолчать большинство людей.

Но только не монашку Юдинни.

– Да, это правда, активная жизнь оставляет шрамы, а моя была наполнена самыми разными событиями. Однажды я…

Он снова остановился и повернулся к ней:

– Мы на пути к Харнвуду, там начинается настоящий лес.

Она кивнула, посмотрела на низкорослый кустарник, отмечавший место, которое отделяло луга, где паслись короноголовые, от Вудэджа.

Здесь в основном росли молодые деревца, тонкие и гибкие, тянувшиеся к свету в те несколько часов, когда они не оказывались в тени своих более могучих родственников, выросших среди них. Чем дальше они шли, тем толще и выше становились деревья вокруг. Идти было все труднее, тропинки сужались, а лес потемнел и казался более опасным.

– Лес и его обитатели не слишком нас любят. А потому после падения деревьев в Вирдвуде сюда входят целые армии, поскольку обычно людям опасно находиться в лесу. – Он кивнул туда, куда они направлялись. Юдинни смотрела на него широко раскрытыми глазами, продолжая улыбаться. – Даже здесь, в Вудэдже, рядом с границей, лес может быть очень недобрым. Я уверен, что поиски ребенка заведут нас в Харнвуд. Или даже в сам Вирдвуд. И лучший способ для нас вернуться оттуда живыми – стать незаметными.

Монахиня посмотрела на него и дважды моргнула.

– Звучит как замечательное приключение, – сказала Юдинни, продолжая улыбаться.

Кахан покачал головой.

– Приключение, которое, весьма возможно, тебя убьет, – сказал он, отвернулся и зашагал дальше.

– Я тебя поняла, – сказала Юдинни и бегом догнала его. – Ранья говорит: не причиняй вреда – и с тобой все будет хорошо.

– Ну, в данном случае она мудра, – ответил Кахан.

– Она мудра во всем, – заявила Юдинни.

– Путь будет трудным, монашка, – сказал он. – Мы постараемся идти по тропинкам, даже если покажется, что они ведут не туда, чтобы нам не пришлось прорубать себе путь через лес. Так мы поступим только в том случае, если у нас не останется другого выхода. Мы не будем разводить костры и, главное, постараемся поменьше шуметь.

– Нельзя разговаривать? – спросила она, склонив голову набок и шагая рядом с ним.

– Да, никаких разговоров. Или совсем немного, – сказал Кахан.

На лоб монахини села мошка, и она собралась ее прихлопнуть. Кахан перехватил ее руку, оба остановились, и он осторожно сбросил маленькое существо.

– Мы должны идти через лес осторожно, Юдинни, монахиня Раньи, стараясь оставаться частью леса, насколько это возможно. – Она кивнула. – Мы шли по следам ребенка через папоротники, но я их потерял из-за твоей болтовни. И пока я их ищу, если ты хочешь сделать что-нибудь полезное, заглядывай под упавшие деревья и найди себе надежный посох, как у меня. – Он показал свой, украшенный искусной резьбой посох. – С его помощью удобно отодвигать растительность с пути, и он тревожит лес меньше, чем рука, к тому же облегчает путь.

Она кивнула и принялась искать подходящую палку, давая ему так необходимую тишину, пока он старался найти следы ребенка.

Впрочем, их было не так трудно отыскать – ребенок не пытался скрывать свое присутствие в лесу. Кахан находил сломанные ветки, кусочки оторванной ткани на шипах. Потом стал ждать, когда монашка вернется. Она держала в руках две палки.

– Вот что я нашла, – сказала она. – И не знаю, какая лучше.

– Лес дает. – Он взял палку побольше. – Мы оставим ее для тех, кому она потребуется.

Юдинни кивнула и взвесила в руке оставшуюся палку, затем нашла место, за которое было удобно ее держать. Монашка выглядела очень довольной. Кахан позвал Сегура; гараур появился из подлеска с хисти в зубах. Кахан забрал зверька, выпотрошил его и содрал с него кожу, оставив потроха для стервятников.

– Гараур принадлежит лесу, для него естественно здесь охотиться.

Он ножом отрезал филе, а остальное бросил Сегуру, который, подпрыгнув в воздухе, поймал тушку и принялся грызть кости сильными челюстями.

Кахан протянул кусок мяса Юдинни.

– И что мне с ним делать? – спросила она, взяв у него мясо. – Мы не можем готовить, ведь ты сам сказал, что костер разводить нельзя.

– Есть другие способы, – сказал Кахан, усаживаясь на землю и снимая сапоги. Затем он разрезал филе на две узких полоски, завернул их в листья и положил по одной в каждый сапог. – Делай как я. После того как ты походишь по мясу, оно в некотором роде будет приготовлено.

– Я не думаю, что мне понравится еда из обуви, – призналась монашка.

– Тогда отдай мясо Сегуру, – сказал Кахан, – но вечером не жалуйся на голод. – Лесничий не стал упоминать о сушеном мясе у себя в заплечном мешке.

Будет лучше, если монашка привыкнет к такой еде. Она посмотрела на него, покачала головой и села на землю. Потом она разрезала мясо и засунула в свою обувь.

– Идем дальше, – сказал Кахан.

– Оно неприятно хлюпает, – сказала монашка. – Не думаю, что мне понравится быть лесничим.

– Ты привыкнешь, – сказал он и зашагал дальше по тропе.

Кахан знал, что лес – странное место. Можно было идти по нему несколько дней и никуда не попасть, а иногда проходило всего несколько часов, и ты оказывался гораздо дальше, чем тебе хотелось бы. Ребенок нашел самый прямой путь через Вудэдж, и они быстро следовали за ним.

Обычно Кахан не любил входить в настоящий лес; несмотря на то что думали о нем жители деревни, он редко так поступал.

Еще реже он заходил в Вирдвуд. От жизни леса вокруг у Кахана бежали по коже мурашки. Он слишком хорошо его чувствовал после того, как капюшон помог ему с трионом, Венном, и лес стал серьезным искушением.

– Пока мы идем, – сказал он, чтобы отвлечься от щекотки капюшона, – я буду отслеживать ребенка, но в лесу полно еды. Фрукты и ягоды на удобной для тебя высоте, можно брать их спокойно. Если увидишь дерево, которое люди или животные использовали, чтобы добыть сок, скажи мне, и мы возьмем немного. Но не выкапывай корни, лес этого не любит.

– А как насчет грибов? – спросила она. – Я люблю хорошие грибы.

– Как правило, они съедобны, – ответил он, – хотя некоторые виды способны тебя убить, если ты их съешь, а другие убьют, если к ним прикоснешься.

– Я думаю, что буду обходить грибы, – заявила монашка.

Кахан улыбнулся.

– А если ты увидишь еду высоко, или летучие пасти, или кого-то похожего на летучую пасть, поедающую растение, избегай растения. Оно будет ядовитым.

– Ой, – сказала Юдинни и остановилась, моргая, а Кахан зашагал дальше через подлесок.

Воздух становился холоднее, по мере того как свет двигался по небу. Суровый сезон подходил к концу. Сначала большинство деревьев сбросило листву, но сейчас начали появляться первые почки и молодая листва Малого сезона. На севере никогда не бывает по-настоящему тепло, во всяком случае после завершающего поворота, но если новым Капюшон-Рэям удастся взять под свой контроль весь Круа, тогда в середине года, когда свет стоит в наивысшей точке, можно будет сделать великое жертвоприношение, и мир снова повернется. Тепло и слава придут на север, а юг погрузится в холод. Северянин скажет вам, что они это заслужили, ведь когда-то они украли тепло у севера. И так продолжалось снова и снова, каждое поколение питалось обидами предыдущего, боги тускнели и увядали, а их жрецы и монахи боролись за власть.