Текст книги "Изгнание из Эдема. Книга 1"

Автор книги: Патриция Хилсбург

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 28 страниц)

Глава 3

Блэкфорд оторопело смотрел на это обшарпанное здание старой унылой гостиницы, название которой почти уничтожили солнце, дожди и годы. Присмотревшись, Блэкфорд все же разобрал название: «Кофейня «Свинья и дудка». Под названием было изображение, видимо, некогда розовой свиньи, стоящей на задних ножках, к пятачку которой была прикреплена не то дудка, не то старинный флажолет. В открытую дверь кофейни можно было заглянуть прямо с улицы. Прямо перед дверью просматривался старинный буфет, главным украшением стеклянной витрины которого было чучело колоссальной рыбы не менее чем вековой давности.

Уныло двигаясь за Стэфани, Эндрюс Блэкфорд с нескрываемым отвращением рассматривал интерьер кофейни.

– Как мило.

– Что вы сказали?

Не услышав ответа, пораженный Эндрюс Блэкфорд, остолбенев, продолжал пристально изучать интерьер: два длинных стола, накрытых каждый человек на двенадцать, жесткие из некрашеного дерева стулья массивны и неудобны. Столовые наборы дешевые, между ними вкраплены рахитичные серебряные солонки и горчичницы, уксусницы из дешевого бутылочного стекла. Грубые холщовые скатерти давно не знали, что такое свежесть и утюг. Самое удручающее впечатление производили стены, оклеенные некогда викторианскими обоями, раскрашенными бледно-лиловыми гирляндами по желтому фону. В настоящее время – это были грязные пятна на еще более грязном фоне, загаженном мушиными следами.

Немного опомнившись, Блэкфорд увидел Стэфани в углу за дверью возле старомодной вешалки, которую она рассматривала с целью, как лучше повесить на нее свой легкий плащ. Оказавшись на этой вешалке, плащ выглядел драгоценностью в лавке старьевщика.

– Раздевайтесь, дорогой Эндрюс. Не правда ли, здесь так спокойно, и мы мило проведем время.

– Вы уверены?

– А вы сомневаетесь?

– Какие могут быть сомнения, – монотонно ответил он, осторожно ступая по сомнительной чистоты половым доскам без ковра и давно не знавшим метлы.

Устроив свой плащ и шляпу на вешалку, Эндрюс с отвратительным настроением двинулся к дальнему от двери концу стола, где Стэфани уже распорядилась насчет обеда.

– Что вы так двигаетесь, дорогой? Садитесь. Обед будет подан через несколько минут, а пока мы можем насладиться обществом друг друга, нам здесь никто и ничто не помешает. У нас сегодня был нелегкий день.

– Он, к сожалению, еще не кончился.

– Кто?

– День.

– Вы ожидаете еще сюрпризов?

– Дорогая Стэфи, находясь рядом с вами, их можно получить каждую минуту, вы непредсказуемая, полная очарования, огня и блеска. Даже в аду с вами будет интересно.

– Но нельзя об этом говорить так уныло, дорогой. Вы расточаете комплименты даме, а слова вылетают у вас, как у плохого ученика на нелюбимом уроке.

Эндрюса выручила хозяйка кофейни, появившись с подносом, уставленным тарелками и салатницами. Пока она сервировала стол, Эндрюс и Стэфани молча наблюдали за ней. Стэфани очень оживленно, а Эндрюс с неприкрытым ужасом от мысли, что ему придется пообедать тем, что поставлено перед ним.

Когда хозяйка удалилась, Эндрюс вздохнул и развернул салфетку, стараясь на нее не смотреть. Онеметь около этого стола ему было мало, он почему-то и оглох: слышал оживленный голос Стэфани, которая долго не умолкала, очевидно, даже с пищей во рту, так ему казалось. Что ел, что пил, что жевал, что просто передвигал по тарелке, переворачивал и рассматривал. Вот уж когда он действительно был глух и нем.

Подняв глаза и увидев веселую, счастливую Стэфани с кусочком сыру на страшной вилке, он подальше отодвинулся от стола и стал уже смотреть только на нее.

– Что-то с вами произошло – вы производили с пищей удивительные операции. Я ела с аппетитом, но никогда еще не видела, чтобы вы с пищей играли в кошки мышки.

– Что значит мышки?

– Это когда горько съесть, и жаль покинуть.

– Было бы жаль, если бы это была пища.

Стэфани весело засмеялась, не обращая внимания на занудство своего спутника, и опять упорно повторила:

– Не правда ли, здесь так мило?

Продолжая гневаться, Эндрюс с пренебрежением оглядел все вокруг, потом посмотрел на Стэфани и после довольно значительной паузы спокойно сказал:

– Я, должно быть, очень привлекательный мужчина.

Стэфани широко раскрыла глаза, которые перестали улыбаться:

– Серьезно?

– Да.

– Я, конечно, не спорю.

– Разумеется.

– Но какое это имеет отношение к нашему обеду?

– Вы сказали: «Как мило!» – и еще раз взглянули на этот старый, грязный трактир, который стараются безуспешно выдать за старинную гостиницу.

– Вас это шокировало?

– Несомненно.

– Не надо быть таким снобом, уважаемый.

– Мы с вами только что съели отвратительный не то завтрак, не то обед – томатную бурду, под громким названием суп, остатки воскресного окорока, погнившую и дурно пахнущую брюссельскую капусту и засохший консервированный сыр.

– Не драматизируйте, милейший.

– Драматизировать потом будет наш организм.

– В смысле…

– Во всех смыслах. А теперь вы смогли вытерпеть все это и еще иметь радостное настроение, что бы воскликнуть: «Как мило!» – значит здесь есть нечто неотразимо привлекательное для вас.

– Вы сказали наш организм, но у нас с вами разные организмы, вы не находите?

– Простите. Так вот, тут все отвратительно, все может только отталкивать, за исключением меня. Вот почему я считаю, что я, должно быть, очень привлекательный мужчина, раз вы можете иметь хорошее настроение среди этой отвратительно грязной рухляди.

– Неужели вам не нравятся такие трогательно милые старомодные места? Я их бесконечно обожаю.

– А я – нет!

– Не верю.

Блэкфорд не позволял себе нервничать, но голос его звучал с некоторым напряжением:

– Вы, женщина с изысканным вкусом, хотите убедить меня в том, что в этом есть нечто привлекательное? Милое? Ценное? Эстетичное?

– Не распаляйтесь, дорогой.

– Всю эту рухлядь надо искоренить, сметя с лица земли, сжечь дотла. Одна обстановка вашей гостиной стоит в несколько раз дороже чем весь этот дом с его подвалами и пристройками, с его берегом так называемой реки.

– У вас претензии даже к реке?

– В этом месте даже река похожа на сточную канаву – так грязно вокруг.

– Вы сегодня очень мрачны, Эндрюс.

Но Блэкфорда не могли остановить миротворческие реплики Стэфани – он намерен был высказать все, что пережил сегодня и освободить свою душу от унижения и отвращения к окружающему его сегодня дискомфорту:

– У себя дома…

– А мой дом в чем виноват?

– У себя дома вам достаточно только снять телефонную трубку, и вы получите вполне приличный завтрак или обед с прекрасной сервировкой.

– Но я не хотела сегодня обедать дома.

– Ваш роскошный, комфортабельный, надежный автомобиль может мгновенно доставить вас в любой первоклассный отель, расположенный в действительно живописной местности, не то что здесь. А вы приезжаете к этой отвратительной свалке, в этот мерзкий, запущенный трактир и еще восклицаете: «Как мило!» Стоит ли для этого быть миллионершей?

– Ах, вот в чем дело?

– Именно.

– Чушь!

– Что чушь?

– Ваш вопрос. Когда-то я, впервые получив неограниченные деньги, со стремительной радостью окунулась в светскую жизнь. И как вы думаете, сколько мне потребовалось времени, чтобы устать от беготни по магазинам и почувствовать отвратительную тошноту от всей этой роскоши и бесполезной суеты, которая вам так по душе?

– А вам нет?

– В некотором смысле.

– И все же?

Не отвечая на последний вопрос, Стэфани продолжала начатую раньше мысль:

– Я устала раньше чем через две недели от бесполезной светской жизни со всеми ее прелестями. Мой отец…

– Но мы говорим о нас с вами.

– А что мы без своих родителей? Без того, что они заложили в нас и построили для нас?

– Не всегда.

– Очевидно, – примирительно сказала Стэфани и все же настойчиво продолжала: – Мой отец, имея сто миллионов, всегда ездил в третьем классе и тратил на себя только разумный минимум, кроме тех случаев, когда ему приходилось принимать нужных людей. Для чего ему было тратить лишнее? Ел и пил он столько же, сколько обычный человек на этой земле, одежды носил тоже не больше, только с большей аккуратностью. Я стараюсь поступать так же, как он.

– Тогда почему же вы любите деньги и терпеть не можете тратить их?

– Приходится все же тратить.

– Не без того, но для вас это наказание господне – расстаться даже с мелкой монетой.

Сказав это, Эндрюс Блэкфорд почти с испугом посмотрел на Стэфани, удивляясь своей смелости – этого он себе ни разу не позволял, общаясь с этой неординарной женщиной.

– Потому что деньги – это сила. Деньги – это свобода. Деньги – это уверенность. Деньги – это значимость, не напускная, а настоящая.

– В этом я с вами согласен.

– Еще бы вы не согласились!

– Но…

– Знаю, знаю, что вы хотите сказать: у нас с вами разное отношение к деньгам, дорогой Эндрюс.

Стэфани Харпер, а теперь она выглядела истинной дочерью своего отца. Ох, и порадовался бы он, взглянув на нее в эту минуту. Разговор о капитале, о деньгах делал ее возвышенной, недосягаемой и даже монументально-прекрасной той особенной красотой, непонятной многим. Эта красота не только притягивала, но и пугала, как водопад, как гейзер, в общем, как разбушевавшаяся стихия. Отвести от нее взгляд было невозможно.

– Превратить один миллион в два мне легче, чем какой-то бедной женщине сделать десять из пяти, даже если она сумеет раздобыть эти первые пять.

– Надо иметь особые способности.

– Это талант. Способности плюс трудолюбие, бережливость, ум и чувство радости видеть, как деньги делают деньги. По существу говоря, они потом оборачиваются сами собой, надо только разумно их направить.

– Конечно, дорогая Стэфани, у вас столько талантов, но самый главный из них – делать деньги: все это знают. Я же умею их только тратить.

– Это я хорошо знаю.

– Обратили внимание?

– И на это тоже.

– На что же еще?

– Но мы говорили о деньгах.

– Ах да! Для меня деньги – это вульгарная проза, растлевающая душу забота.

– Когда их нет?

– И когда есть тоже. Конечно, они мне нужны, но я их не люблю.

– Не любите? Странно?

– Ничего странного. Когда это возможно, я стараюсь о них не думать.

– Не думаете?

– Именно, не думаю.

– О чем же вы тогда думаете, если не о деньгах? О женщинах?

– Да, но не только прекрасный пол занимает мои мысли, есть еще интерес.

– Думаете о еде?

– Тоже не всегда, хотя я к ней довольно привередлив. Сознаюсь, не ожидал такого, – он обвел взглядом стол и вздрогнул от отвращения.

– Чревоугодие – один из сакраментальных грехов.

– Не надо о грехах, дорогая.

– Так вот отчего у вас плохое настроение?

– Не только.

– Согласитесь!

– Вовсе нет.

– И все же?!

– Вы обещали мне изысканное развлечение.

– Вы не получили его?

– Нет.

– Почему?

– Вы сказали мне, что нашли прелестное местечко на берегу реки, где мы можем съесть восхитительный завтрак, приготовленный по-деревенски, на лоне природы.

– И что?

– Разве эту грязную дыру можно назвать восхитительным местом?

– Вы раздражительны.

– Скажите честно, приходилось ли вам хоть раз в жизни завтракать более отвратительно, чем сегодня?

– Что здесь так отвратительно?

– Здесь нет даже отдельного кабинета, и сюда в любую минуту может войти кто угодно.

– И что?

– Мне это, мягко скажем, неприятно. Я хочу наслаждаться вашим обществом там, где нам никто не помешает.

– Нам и здесь никто не мешает.

– Мне мешает грязь, дискомфорт, плохая, даже отвратительная, обстановка…

– Не продолжайте в том же духе. Перестаньте киснуть, а то можете сквасить и меня. Я тогда вам не завидую.

– Сегодня я и сам себе не завидую. В городе, в хорошем ресторане нам было бы куда лучше. К тому же, по-моему, пошел противный дождь.

– Это тоже моя вина?

– И даже это.

– Я что, позвонила в небесную контору и заказала на сегодня дождь?

– Не смейтесь. Это дополняет ваше представление о прекрасном дне, проведенном за городом.

– Загородная прогулка так вас утомила, дорогой Эндрюс, что вы стали не похожи сами на себя.

– А я, как раз, хотел обратить ваше внимание на себя, больше здесь не на что.

– А вы кто или что?

– Вот видите, ваша ирония дополняет весь антураж нашего завтрака.

– У меня нет чувства юмора.

– Есть, и еще какое, на него натыкаешься, как на подводный риф, когда совершенно не подозреваешь об этом. Но меня сегодня мучает еще один вопрос.

– Спрашивайте.

– Почему у людей, умеющих наслаждаться жизнью, никогда не бывает денег, а люди, у которых они есть, не умеют пользоваться ими?

– Вы не слишком любезны, Эндрюс.

– А вы не слишком щедрая хозяйка.

– Что же вы хотите, дорогой мой гость, если считаете меня здесь хозяйкой?

– Умоляю вас, Стэфани, сядем в машину и прокатимся куда-нибудь.

– Для чего?

– В вашем автомобиле гораздо уютнее, чем в этом грязном трактире.

– Мне надоел мой автомобиль.

– В нем мы найдем гораздо больше уединения, чем в этой дыре.

– Я же сказала, мне надоела моя машина.

– А мне нет, я бы хотел иметь такую.

– Я думала, что вам будет приятно посидеть и поболтать со мной в этом старинном, немножко удаленном от шумного города ресторанчике. Но теперь я вижу, что вы капризный старый холостяк.

– Кто-о?!

– Вы думаете только о еде и своих мелких удобствах.

– Не скажите!

– Скажу, скажу. Вы еще хуже, чем Джон: с тем, по крайней мере, можно поговорить о боксе и теннисе. А с вами…

– О чем со мной?!

– Только о деньгах.

– И что же?

– Это меня, скажем так, утомляет.

– Неужели вам это не интересно?

– Нет… О если бы вы знали моего отца!

Эндрюс Блэкфорд, в порыве откровенности, забыл, кто находится рядом с ним и ответил на это восклицание совершенно не подумав о последствиях:

– Очень рад, что не знал его.

Стэфани выпрямилась на стуле, как пораженная током, стала даже намного выше ростом, чем была, все вокруг нее засверкало непредвиденной опасностью. Она, как рыба скат, приготовилась поразить все вокруг себя электрическими разрядами необычайной силы:

– Что-о?!

– Я говорю…

– Что вы сказали?!

– Милая, моя очаровательная Стэфани, раз мы друзья, я имею право быть откровенным.

– Откровенным!

– Да, откровенным. То, что вы рассказали мне о вашем отце, убеждает меня в том…

– В чем?

– …несмотря на всю его родительскую нежность и трогательную заботливость, которые извиняют и прощают чрезвычайно развитую в вас черту эдипова комплекса.

– Какого комплекса?

– Эдипова. Эта ваша черта страшно утомительна. Как выразился бы доктор Фрейд, который был, видимо, страшной занудой, способным обездолить и вывести из равновесия самый высокопоставленный клуб в Сиднее.

– Мой отец?!

– Успокойтесь, дорогая Стэфани, я ведь с полной откровенностью как друг…

– Как вы смеете так говорить о моем отце!

– Я…

– Не смейте, вы – полное и беспредельное ничтожество!

– Стэфи, выбирайте выражения!

– Вы спрут, который только заглатывает пищу. Мой отец сделал сто пятьдесят миллионов, а вы за всю жизнь не сделали и тысячи! Вы…

Но Эндрюса Блэкфорда не остановили электрические разряды, которых только он мог не заметить, и он пошел дальше, как вода в открытый шлюз:

– Милое дитя, ваш отец не сделал ровным счетом ничего. Он только ухитрился на законном основании присвоить то, что сделали другие.

– Вы это знаете?

– Нет, я об этом не имею ни малейшего понятия.

– Так зачем вы это говорите?

– Но я знаю другое. Знаю, что он потерял три четвертых своего состояния на том, что очень отстал от жизни и скупал земли, поскупившись на геологические исследования, и они не принесли ему ожидаемых доходов, а только погубили его состояние. Можно ли впасть в такую идиотскую, примитивную ошибку. Надо быть последним дураком в бизнесе.

– Кем?!

– Простите! Такую непростительную ошибку не совершу даже я, хоть вы и считаете меня дураком, снобом, чревоугодником и еще кем-то.

– Кем же?

– Вам нужны еще мои уничижения?

– Разумеется.

– Для чего?

– Сейчас узнаете!

– И все же, я скажу, что намерен был сказать. Одним словом, Стэфания, мир ровным счетом ничего не потерял бы, если бы ваш отец вовсе не посетил сей мир. Он не облагородил его своим рождением. Вы умная женщина и сами это прекрасно понимаете, не правда ли?

Утомленный такой длинной речью, умной речью, искренностью, которую он себе редко позволял, Эндрюс Блэкфорд, занятый только своими чувствами, почти не наблюдал, что происходило со Стэфани. Услышав ее на этот раз резкий голос, он посмотрел в ее сторону и оторопел.

Она стояла в позе профессионального боксера, и ее взгляд не предвещал ничего хорошего.

– Вот, теперь я вышла из себя!

– Не понимаю, дорогая…

– Поднимайся, жалкий трус!

– Что происходит?

– Сейчас поймешь!

– Успокойтесь…

– Встань в позицию! Кому говорю!

Эндрюс Блэкфорд медленно, как на замедленной пленке, поднялся с места, еще не осознавая до конца опасности, уставился на Стэфани.

– Чего вы хотите?

– Закройся руками.

– Для чего?

– Сейчас увидишь!

– Ей Богу, Стэфани, вы зря выходите из себя. Такой божественной женщине это не к лицу.

– Я не знаю, для чего Бог создал вас, но я сейчас вам объясню, как разговаривать с такой женщиной как я.

Она молниеносно наносит ему прямой справа в челюсть и, чтобы он не упал, сделав стремительный выпад, наносит удар слева, при этом объясняя каждый удар:

– Это тебе за то, что мой отец нудный человек, а это за то, что он ничего не сделал.

Оторопев от боли, Эндрюс Блэкфорд, как тюфяк, валится на грязный замызганный пол, где в первое мгновение не может даже пошевелиться.

– Еще добавить, мозгляк? – наклонилась над ним Стэфани, рассматривая то, что валялось перед ней на полу, а перед этим было респектабельным мужчиной, или это только он сам так думал.

Не в силах встать, а может он боялся еще получить удар, надеясь, что лежачего не бьют, Эндрюс Блэкфорд, стал, перекатываясь, ползти к двери. Наконец, у него прорезался голос и он сипло и вульгарно заорал:

– Полиция! На помощь! Убивают!

Как только он попытался встать на четвереньки, оглядываясь на свою мучительницу, Стэфани пинком под неавторитетное место выбрасывает его за дверь.

– Дрянь! Невежда! Поползень вонючий! – приговаривала она, срывая с вешалки его плащ и шляпу и с остервенением выбрасывая их туда, где было слышно падение грузного тела.

Прошла длинная минута, прежде чем, расхаживая по кофейне, Стэфани услышала жалобное: «Помогите! Помогите!»

– Я тебе помогу, падаль несчастная, довести меня до такой ярости! Не проходи даже мимо меня, я тебе так помогу!

– Помогите! – слышится еще более слабый голос Эндрюса Блэкфорда.

Но Стэфани и не думает выходить во двор. Она, отбросив с грохотом в дальний угол два стула, энергично усаживается на третий. Хорошо, что это не поддельный Чипендейл – этот даже под ней не скрипнул.

– Вот так! – громко произнесла она вслух и положила сжатые кулаки себе на колени.

Глава 4

Но побыть одной и обдумать происшедший инцидент Стэфани не пришлось.

Видимо, привлеченный грохотом упавших стульев, а может быть еще чем-нибудь, в кофейню стремительно входит джентльмен египетского или еще какого-нибудь происхождения в этом роде. Голос его был воспитанным и властным, а речь очень правильной, чтобы быть местной. Он был средних лет, в поношенном, но очень опрятном костюме и феске.

– Что случилось? Что здесь происходит? – спросил он и уставился требовательно на Стэфани.

Она медленно повернулась в его сторону и не отвечая, успокаиваясь, смотрела на него.

Требовательный взгляд и решительный вид незнакомца, явно иностранного происхождения, заставил все же Стэфани заговорить:

– Кто вы такой, черт побери? – вопросом на вопрос ответила Стэфани.

От удивления, что женщина такого утонченного вида может так резко и грубо ответить, лицо его приняло еще более решительный вид, но ответил он очень вежливо:

– Я врач из Египта.

– И что?

– Я услышал шум. Он мне показался подозрительным. Я поспешил сюда.

– Для чего?

– Чтобы выяснить, в чем дело.

– Для чего это вам?

– Я же сказал, я врач. Может быть кому-нибудь нужна моя помощь.

– Я умираю, – вдруг заунывным голосом сказала Стэфани. – Помогите!

Врач внимательно и профессионально смотрел на Стэфани, сделав еще один короткий шаг в ее сторону. Но ответил твердо:

– Глупости.

– Моя жизнь вам глупости?

– Да, очевидно, у вас был припадок, но сейчас вы в состоянии ругаться. Припадок прошел.

– Откуда вы знаете про припадок?

– Вижу по вас.

– Это заметно?

– Я же сказал – я врач.

Мгновенная перемена промелькнула в глазах Стэфани, азарт удачливого игрока взыграл в ней.

– Осмотрите меня, мне дурно.

Доктор подошел к ней, попросил сесть прямо, взял за руку, немножко подержал в том месте, где прощупывается пульс и осторожно положил руку на колени.

– Вы совершенно здоровы. До свидания!

Он решительно направился к двери, с достоинством незаслуженно обиженного человека.

– Постойте, сэр! Мне действительно плохо. Мне нужен врач. Я уплачу, я богата! Пусть вас это не беспокоит, я умею быть благодарной за услуги.

– В таком случае вы без труда найдете себе местного врача. Есть тут еще кто-нибудь, кому нужна моя помощь?

– Мне.

– Вам нет.

– А кому вы ее хотите оказать?

– Я был наверху. Я слышал, как кто-то упал с лестницы. У пострадавшего возможен перелом.

Доктор сказал все это уже возле двери, торопясь покинуть кофейню, не желая тратить время на здоровую женщину, которая стремилась его задержать.

Но от Стэфани не просто было отделаться, если она этого не желала. Устремившись за доктором, она артистично поставленным голосом взывала о внимании к своей особе:

– Бросьте его, даже если у него переломаны все кости, так ему и надо. Он это заслужил. Сейчас же вернитесь – вы мне нужны! Вернитесь! Вернитесь!

Она продолжала взывать к врачебной помощи до тех пор, пока не открылась дверь, и доктор не появился с озабоченным видом опять в кофейне.

– Я знала, что вы вернетесь.

– Я вернулся сказать…

– Это я вам скажу!

Но доктор, не обращая внимания на слова Стэфани, продолжал свое сообщение:

– Хозяин повез джентльмена в местную больницу на вашей машине.

– На моей?

– Да.

– Не разрешаю! Пусть вызывает «скорую помощь».

– Но машина уже ушла.

– Без моего разрешения?

– Вам надо бы радоваться, что вы были полезны человеку пострадавшему.

Понимая необратимость случившегося, Стэфани быстро сменила тему, опять пошла в атаку на доктора. Такое уж у нее атакующее настроение было сегодня:

– Ваше дело лечить меня, а не читать ваши дурацкие, бесплодные нотации.

– Что такое дурацкие?

– Простите.

– Прощаю и ухожу.

Но отделаться от этой дамы было так же не просто, как не просто попасть к ней на прием, если это было не нужно ей.

– Врач не может так уйти от больного человека.

– Больного увезли. А я не ваш домашний врач – я не занимаюсь частной практикой.

– А чем же вы занимаетесь?

– Я содержу клинику для неимущих эммигрантов-магометан, а также служу в больнице. Я не могу взять на себя ваше лечение.

– Нет, можете.

– Не могу.

– Должны.

– Ничего я вам не должен.

– Или вы намерены оставить меня здесь умирать? Какой же вы доктор?

– Вы не умираете!

– Мне лучше знать!

– Во всяком случае, пока что, – смягчился доктор и стал опять заинтересованно рассматривать эту воинственную женщину, которая требовала внимания к себе.

– Потом будет поздно.

– У вас еще много времени, чтобы обратиться к своему домашнему врачу.

– Моим домашним врачом будете вы. Во всяком случае с сегодняшнего дня.

– Я этого не хочу.

– Напрасно. Я повторяю – я богатая женщина. Расходы на врача для меня не имеют значения – вы получите большой гонорар. Но вы обязаны заняться мною.

– И не подумаю.

– Займетесь!

– Будьте здоровы!

– Стойте, вы, отвратительный грубиян, холодный и вредный, но как врач вы внушаете мне доверие. Это самое главное в отношениях пациента и врача. Вы не находите?

Выиграть битву, если ей это было нужно, у Стэфани хватало не только авантюрного азарта, но и дипломатической аргументации, логики.

Доктор, это было видно по лицу, хотя это и было лицо сфинкса, на котором поблескивали живые глаза, был польщен:

– Если я начну лечить всех подряд, кому внушаю доверие, то меня не надолго хватит. Я должен беречь себя, свое время для людей бедных, трудолюбивых и полезных. Они забирают у меня все время и нуждаются постоянно в моей помощи.

Стэфани оторопело смотрела на доктора взглядом, который не предвещал доктору ничего хорошего, но он уже смирился и покорно ожидал следующего выпада. Он не замедлил произойти:

– Значит, вы или дурак, или большевик.

– Я всего лишь слуга аллаха.

– Так вы еще и верующий в Бога?

– Без сомнения.

– Так вот! Вы мой домашний врач. Я очень больна, и вы не имеете права оставлять меня без врачебной помощи в этой Богом забытой дыре. Если вы мне не окажете Помощи – я умру. Это будет на вашей совести и перед Богом, и перед людьми. Вы так не считаете?

Доктор вновь решил приблизиться к Стэфани, сделал несколько маленьких шажков, остановился, потом подошел еще ближе и остановился все еще на приличном расстоянии.

– Все же я не вижу у вас никаких болезненных симптомов. Вам больно?

– Да. Ужасно!

– Где?

– На руке.

– На какой?

Стэфани опять рассердилась, но не настолько, чтобы испугать доктора:

– Не допрашивайте меня с таким видом, словно не верите мне. Я покалечила себе все суставы на руке о подбородок этого мерзавца.

– На какой руке?

– На этой, разумеется, – сказала Стэфани и протянула ему руку, как для приветствия.

Доктор деловито взял ее руку, мягко потрогал все суставы, потянул за каждый палец, перевернул, осмотрел ладонь, как бы заглядывая, нет ли там травмы, потянул за кисть и отпустил руку.

– Рука в полном порядке.

– Откуда вы знаете?

– Я вижу.

– Это моя рука, а не ваша.

– Но я врач и знаю, что вы вопили бы на весь дом, будь у вас вывихнута рука.

– Я терпелива.

– Вы притворяетесь, вы лжете.

– Не лгу.

– Для чего вы это делаете? Чтобы казаться интересной, очаровательной?

Стэфани отступилась от доктора на полшага, посмотрела на него с высоты своего недосягаемого положения, приблизилась опять на полшага и сказала так, будто ввинчивала в него каждое свое слово:

– Казаться интересной! Запомните хорошенько: я и так интересная.

Но доктору было слов не занимать, он привык к общению с людьми, больными и здоровыми:

– С медицинской стороны – нисколько. А чем интересны вы с других точек зрения, осмелюсь спросить, уважаемая?

Рассматривая доктора, как ископаемое, что появилось неожиданно в поле зрения, Стэфани опять стала объяснять доктору:

– Я – самая интересная женщина Австралии. Я – Стэфани Харпер Фархшем.

– Первый раз слышу. Вы, вероятно, австралийская аристократка, как я подозреваю?

– Он подозревает! Аристократка? Уж не за сентиментальную ли дуру вы меня принимаете?

– Я бы так не сказал.

– Хватит того, что сказали. Доложу вам, мои предки еще пятьсот лет назад ссужали деньги не только всему нашему континенту, но и Европе. А сейчас мы банкиры высшего класса. Нас знают во всем мире.

– Значит, вы еврейка?

– Почему вы так решили?

– Всемирно известные банкиры – все евреи.

– Не обязательно.

– Все так считают.

– Пусть считают. Я христианка до последней капли крови. Евреи бросают чуть не половину своих денег на благотворительность и разные фантастические затеи вроде международного сионизма. Но это их право. Но хочу вам, по секрету, сказать, что там, где дело касается денег, любой из Харперов обведет вокруг пальца самого умного еврея. Мы – единственная подлинная аристократия в мире. Денежная аристократия.

Когда дело касалось денег, а теперь Стэфани разглагольствовала на самую свою любимую тему, красноречию ее не было пределов, если ее не остановить, то она могла говорить часами увлекательно и с блеском. Но доктор прервал ее красноречие неожиданным замечанием:

– Денежная аристократия? Вернее, плутократия.

На минуточку задумавшись, Стэфани решила не возражать, не мелочиться:

– Пусть так.

– Вы согласны?

– Да. Еще скажу вам, что я – плутократка из плутократов, в нескольких степенях.

– Так вот, уважаемая, это болезнь, от которой я не лечу. Я думаю…

– Подумайте, подумайте.

– Я хочу вам сказать, что единственное лекарство от вашей болезни – это революция. Но его применение сопряжено с большой смертностью людей; кроме того, когда революция получается не такая, как надо, она только усугубляет недуг. Я ничем не могу вам помочь. Мне пора на работу. До свидания!

Стэфани не собиралась отпускать доктора. Это противоречило каким-то только ей известным планам, и она была настойчива, неукротима:

– Но это и есть ваша работа. Что вам еще делать, как не лечить меня?

Доктор защищался мягко, но настойчиво и даже немножко агрессивно:

– В жизни так много дел кроме лечения мнимо больных, я уверен.

– Я больна по-настоящему.

– Не заметил.

– Но вам за это хорошо заплатят. Деньги нужны всем, не отказывайтесь.

– Те небольшие деньги, к которым я привык и которые мне нужны, я зарабатываю трудом, который считаю более важным. Я привык уважать себя, свой труд.

Оттолкнув доктора, Стэфани пантерой промелькнула мимо него к двери, вернулась обратно, обошла вокруг стола, собираясь излить на голову этого человека волну нового гнева, закипавшего в ней, как лава в старом вулкане:

– Вы свинья, скотина и большевик!

– Кто?!

– Все что я сказала. Вы хотите бросить меня в минуту несчастья; вы поступаете отвратительно и бессердечно. Моя машина ушла. Денег у меня нет – я никогда не ношу их с собой.

– А вот мне и носить нечего. Машина ваша вернется, и вы сможете одолжить деньги у своего шофера. Больше ничем не могу вам помочь. Прощайте!

Остановившись у двери, Стэфани загородила проем двери собой и начала осыпать доктора бранными словами, многие из которых он не понимал. Он был интеллигентным иностранцем, хорошо знал язык, но к изучению слэнга еще не приступал. Когда он сосредоточился, то услышал следующее:

– Вы форменный бегемот, тюлень и пресмыкающееся. Вы башибузук. Я должна была догадаться раньше по вашей смехотворной феске. Снимите ее – вы находитесь в моем присутствии.

Приблизившись к доктору, Стэфани схватила феску и спрятала ее за спину.

Доктор прикрыл голову двумя руками, но на Стэфани не рассердился.

– Перестаньте шалить, больная.

– Кто?

– Это я профессионально выразился, у нас в больнице так обращаются к больным.

– Вы признали меня больной!

– Нет, нет, что вы!

– Ладно, но побудьте со мной, пока не вернется моя машина, пока не поднимется сюда мой шофер.

– Посмотрите в окно, ваша машина, очевидно, уже вернулась, я слышал гудок и шум мотора.

Стэфани и не подумала подойти к окну. Ей по каким-то ее планам было необходимо задержать доктора, и она старалась всеми своими средствами.

Врач подошел к окну, приподняв занавеску, посмотрел вниз и радостно сообщил:

– Ваша машина стоит внизу.

– Ах черт, неужели вы не можете подождать, пока он не выпьет чаю и не выкурит сигарету?

Но доктор был решительным. Он подошел к Стэфани, остановился перед ней и назидательно, как и положено врачу, сказал:

– Нет, не могу. Потрудитесь вернуть мне феску. Будьте так добры.