Текст книги "Изгнание из Эдема. Книга 1"

Автор книги: Патриция Хилсбург

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 28 страниц)

– И что?

– Да, и что?

– И отправиться в дом престарелых на государственное содержание.

– Почему в этот дом? – Патриция содрогнулась всем телом – это не приходило ей в голову и, видимо, она этого страшилась, как все малоимущие люди.

– Денег у нас не было. Гостиница давно не могла рассчитаться с долгами.

– Боже милосердный, и вы позволили? – Патриция всплеснула руками.

Фархшем молчал, но слушал напряженно с неослабевающим вниманием.

– А что было делать? Оставаться им здесь было еще хуже, чем в том доме, – управляющий явно страдал уже, рассказывая о своих родителях.

– Вы думаете, здесь им было бы хуже?

– Вам так показалось?

– Не показалось – я это видел. У нас был бар, который мои родители обслуживали сами; мама всегда с незапамятных времен работала в нем, прифрантившись, как ей казалось: бедная моя мама, она даже не подозревала, что мир не только повзрослел со дня ее свадьбы, а и больше чем на полвека постарел.

– Бедняжки, – вздохнула Патриция.

– Слушаю вас, – кивнул головою Фархшем.

– Так вот – эта посудомойка раскрыла моим родителям глаза на самих себя. Это их совершенно убило, потому что они поняли, что она была права, этого не могли отрицать даже мои бедные старики. Старику пришлось сдаться: он жил только на закладную с маленького клочка земли, что был у нас, и совсем зашел в тупик с уплатой процентов.

– А вы? – спросила Патриция.

– Что я? – удивился управляющий.

– Вы не могли им помочь?

– Чем?

– Не знаю, но вы молоды и понимали больше их, – не сдавалась Патриция.

Управляющий тяжело вздохнул и посмотрел на Патрицию пустыми задумчивыми глазами – было видно, что отвечать ему не так просто.

– Продолжайте, уважаемый, – поторопил его опять Джон Фархшем.

– Видите ли – я сын своих родителей, и поступать с ними жестоко у меня не было сил. Да и… – он опять умолк, задумавшись.

– Что и…?

– Да и не только это. У меня нет такого коммерческого мышления, как у новой нашей работницы. Она полностью расплатилась по закладной, и мы окончательно и бесповоротно попали ей в руки. В один прекрасный день она заявила моим родителям: «Вам пора продать землю и отправиться на покой». Это было жестоко, но иного выхода не было.

– Ужасно! – опять всплеснула руками Патриция – клубок ниток упал и покатился на ковер, но она даже не обратила на него внимания.

– Ты права, дорогая, – подтвердил Джон Фархшем – он на минутку вышел из оцепенения.

– Что ужасно, мадам? – раздраженно спросил управляющий только у Патриции.

– Ужасно! – повторила Патриция. – Как она могла вот так взять и выбросить стариков на улицу?

– Да, – согласился управляющий. – Нам пришлось нелегко, но все было правильно.

– Пра-виль-но? – растянула с ужасом это слово Патриция Смат.

– Без сомнения, мадам. – Твердо ответил управляющий. Сентиментальности его как не бывало. – Продолжай мы хозяйничать сами, наше имущество все равно бы в один прекрасный день описали – это случилось бы рано или поздно. Дело есть дело: сантименты здесь ни при чем.

– Боже милостивый!

– Да мадам, милосердие – это дело Господне, а мы грешные люди. Кроме того, подумайте, сколько она сделала нам добра. Мать с отцом никогда бы не выручили за свою землю столько, сколько смогла взять и дать нам она.

– Она все вам отдала, что выручила за вашу землю? – вдруг по-хозяйски спросил Джон Фархшем.

– Это не имеет значения.

– Почему?

– Как?

Управляющий поднял руку, успокаивая приезжих господ, которые стали проявлять такой живой интерес.

– Возьмите хотя бы меня, – не отвечая на вопросы, продолжал управляющий. – Я стеснялся своей гостиницы, но из сентиментальной любви к родителям все же держался за развалюху, которой была уже давно «Свинья и дудка». Я уже давно понимал, что это безнадежное дело, и я не смогу ничего улучшить или изменить.

– Да-а, – протянул Фархшем, сочувствуя управляющему и понимая его.

Патриция изменила позу, подняла свой клубок, уложила его у себя на коленях и сказала одно слово:

– Ясно.

– Теперь же наш отель делает честь всей округе: посетителей у нас хоть отбавляй. Кухня наша после замены всего персонала стала не только хорошей, но даже изысканной при небольших затратах. Я надеюсь, вы в этом убедитесь и будете довольны.

– Посмотрим.

– Оценим.

Управляющий посмотрел на эту пару и улыбнулся – он был уверен в том, что говорил, и сомнения новых постояльцев его не встревожили.

– Кроме того, – продолжал он, – теперь наш отель дает работу большему количеству людей, чем старая «Свинья и дудка» в свои лучшие времена. Получив у нас место, все им очень дорожат.

– А вы?

– Да, а вы, милейший?

– Что я?

– Вы довольны? – уточнила Патриция, испытующе глядя на управляющего.

– А вы в этом сомневаетесь? – вопросом на вопрос ответил управляющий и посмотрел на Патрицию вопросительно.

– Не знаю, – замялась она и опять уронила клубок, взглядом ища защиты у Фархшема.

– Трудно сказать однозначно, – промямлил тот и неловко пошевелился на уютном диване.

– Говорить тут нечего. Я, безусловно, доволен.

– Довольны?

– Да. Я управляющий с таким жалованьем и процентами, что о таком и мечтать не мог. Такое мне не могло присниться даже в лучших моих снах. Такое могла сделать только необыкновенная женщина.

– Значит, вас она не выставила, старина? – спросил для проформы Фархшем.

– Нет, сэр.

– Вы ей подошли или…

– Что, или? – насторожился управляющий.

– Или она вас пожалела? – уточнила Патриция, сматывая распустившуюся пряжу.

– Что такое жалость этой женщине неведомо. У нее практический ум бизнесмена без малейших сантиментов. И это правильно: я в этом убедился. О себе скажу, что я был достаточно умен, чтобы понять умом, а не сердцем ее правоту, потому что сам не сумел бы ничего предпринять. Ведь я уже несколько лет видел и понимал, что наша гостиница катится в бездну.

– А как вы восприняли ее действия, старина? – Фархшем встал, разминая спину.

Управляющий не думал останавливать свой рассказ, коль были такие заинтересованные слушатели.

– Я, впрочем, с самого начала поддержал ее. Я до такой степени верю в эту женщину, что прикажи она мне сегодня поджечь отель, я без малейшего колебания сделаю это.

– Она молода? – приступила с вопросами опять Патриция Смат.

– Что? – спросил управляющий, занятый только своими мыслями.

– Я спросила – она молода?

– Нет.

– Старуха?

– Ну что вы! Она прекрасна.

– Ого! – воскликнул Джон Фархшем, стоя у окна и, выпрямившись, массажируя поясницу.

– Прекрасна? В чем?

– Я должен вам сказать без прикрас, что способности у этой женщины необыкновенные. До чего бы она ни дотронулась – все превращается в золото.

– Как вы сказали? – приближаясь к управляющему, спросил Фархшем.

– У нее особая способность из всего делать деньги – это редчайший дар. Раньше стоило моему отцу сделать малейший перерасход, как банк тут же посылал ему предупреждение; теперь директор банка сам толкает ее на перерасход больших сумм – он чувствует себя несчастным, если у нее на счету остается малейшая сумма.

– Удивительно, – протянула Патриция, следя взглядом за продвижением по холлу Джона Фархшема.

– Да, мадам. Это удивительная женщина, сэр! – повернулся управляющий к Фархшему. – Еще вчера была посудомойкой, а сегодня уже владелица такого первоклассного отеля. Это особый дар, талант от Бога.

Патриция не любила, когда в присутствии ее Джонни хвалили другую женщину, а не ее саму. Она тихонько кашлянула, чтобы остановить управляющего, и спросила:

– А ваши старики довольны?

– Что вы сказали? – не дослышал управляющий и наклонился в сторону Патриции.

– Ваши родители счастливы?

– Вы о моих стариках?

– Именно.

Управляющий выпрямился и посмотрел в сторону Фархшема, который любовался букетом цветов на столике, казалось, он искал единомышленника. Не найдя его, он решил честно ответить:

– Пожалуй, нет!

– Почему же? – круто повернулся от столика и направился к управляющему Дон Фархшем.

– Для их возраста поворот оказался слишком крутым, – тихо сказал управляющий и легонько прислонился к креслу.

– Как они это пережили?

Теперь вопросы задавал только Джон Фархшем, и они стояли с управляющим друг напротив друга.

– Очень грустно, но отца хватил удар и, боюсь, он долго не протянет.

– А мать?

– Мама стала немного не в себе.

– Да-а?

Управляющий не хотел свернуть с оптимистической направленности своего рассказа. Правота его была очевидна, и он продолжал на высокой ноте:

– И все же так для них лучше. У них есть все удобства, которые им нужны, и они там досмотрены и накормлены, и я их навещаю, хотя… – он немного помолчал, потом заключил: – старость – это грустное зрелище.

Фархшем сочувственно посмотрел на управляющего и мечтательно сказал:

– Это очень трогательно, старина.

– Всех это трогает и удивляет.

– Меня особенно.

Патриция уже давно с тревогой наблюдала за Джоном Фархшемом – что-то тревожило ее в его поведении.

– Только не волнуйся, дорогой, – проворковала она, не поднимаясь с уютного кресла.

– Не надо, дорогая, – сказал он Патриции и опять обратился к управляющему: – Все это волнует меня гораздо больше, чем вы можете предположить, милейший.

– Почему? – управляющий недоуменно и внимательно смотрел на Фархшема.

– Видите ли, я ведь тоже знавал одну такую женщину, такого сорта, – тихо, как будто только управляющему, сказал Фархшем.

– Не может быть?!

– Это почему же?

– Она неповторима. Ее послал нам Бог!

– Джонни, только не волнуйся, милый!

– Хорошо, дорогая.

Фархшем уже устал от рассказа управляющего, который, увлекшись, готов был бесконечно восхвалять достоинства женщины, вытянувшей его из нищеты. Он резко переменил тему:

– Кстати, я послал своему другу телеграмму с приглашением провести с нами конец недели. Это мистер Джулиус Сэдверборг – адвокат.

– Слушаюсь, вас, сэр.

– Надеюсь, у вас найдется для него номер? – Фархшем вопросительно смотрел на управляющего, а Патриция опять стала разбираться со своей пряжей.

– Все будет в лучшем виде, сэр. Благодарю вас.

– У вас сейчас много гостей? – поинтересовалась Патриция Смат.

– Меньше, чем обычно, сударыня, – вежливо ответил ей управляющий и намерился обратиться к Фархшему, но Патриция решила еще удовлетворить свое любопытство:

– И кто же это?

– Здесь живет уже давно один египетский врач – он столуется у нас еще со времен моих родителей. Очень ученый человек, занимается наукой и лечит бедных. Он очень тихий: ни с кем не общается в отеле, не разговаривает. Незаметно приходит и уходит. Недавно поселился еще один джентльмен. Он инвалид. Решил пожить за городом. Ему очень нравится наш повар. Рядом с ним в номере живет его медсестра. Она ухаживает за ним и досматривает его. Ему рекомендовал врач пожить у нас. Они тоже постоянно столуются у нас, никуда не выезжая. Он не так давно выписался из больницы. Это постоянные наши постояльцы, которые живут у нас долго. Могут появиться и новые. А на день-два приезжает много людей, особенно в конце недели.

– Благодарю за информацию, уважаемый, – несколько церемонно сказала Патриция.

– Был рад ответить вам, сударыня.

– Что ж, придется с ними примириться, – сказал Фархшем и хотел пойти к выходу.

Но управляющий остановил его:

– Минуточку, сэр?

– Слушаю, старина.

– Прошу прощения за беспокойство, но я принес книгу регистрации.

– Ах, да!

– Прошу вас, зарегистрируйтесь в нашей книге и вашу даму зарегистрируйте тоже.

– Разумеется, разумеется, – поспешил к нему Фархшем.

– Будьте так любезны, сэр.

– Сейчас, сейчас.

– Вот книга, – управляющий взял книгу со столика и подал ее Фархшему вместе с ручкой изящной работы. – Прошу вас.

– Благодарю вас.

– Можете присесть вот к этому столику.

– Вы очень любезны.

Фархшем садится за столик, полистав книгу, медленно делает запись в ней и подает, не закрывая управляющему.

– Вот, пожалуйста.

Управляющий берет книгу, внимательно просматривает запись, а потом оторопело смотрит на Фархшема, широко раскрыв глаза и изгибаясь в поклоне.

– О, мистер Фархшем!?

– Я что-нибудь не так написал?

– Это такая большая честь для нас!

– Да?

– Вы не беспокойтесь, вы все правильно написали. Все в порядке!

– Не понимаю?

– Для нас такая честь!

– Милейший, объясни!

– У вас такая необычная, редкая фамилия – Фархшем. Вы, очевидно…

– Да, да, я чемпион по теннису и боксу и так далее, но я приехал…

Управляющий изгибался около Фархшема, а тот, довольный произведенным впечатлением, расслабленно улыбался.

– Я имею честь беседовать со знаменитым…

Но Фархшем, в порыве скромности, не дал ему договорить и, помахав рукою, как на стадионе, остановил его.

– Я прошу вас не упоминать моих спортивных заслуг. Я приехал отдыхать и не хочу слышать об этом.

Управляющий стал вдруг серьезным, захлопнул книгу регистрации и посмотрел в глаза Фархшему.

– Вполне понимаю вас, сэр.

– Вот и хорошо.

– Но…

– Что еще?

– Я никогда бы не заговорил на эту тему, если бы не одно обстоятельство, сэр.

– Что же это?

– Когда я увидел в книге регистрации: «Мистер и миссис Фархшем», меня это очень заинтересовало и даже взволновало, сэр.

– Взволновало?

– Да, сэр.

– Почему?

Управляющий сказал таким тоном и сделал такой жест, как будто выбросил на стол четыре туза:

– Владелица нашего отеля, та женщина, о которой я вам рассказывал, тоже миссис Фархшем.

Джон Фархшем завертелся на месте, как будто рядом с ним разорвалась граната и оглушила, и контузила его.

Управляющий отпрянул от него, ничего не понимая, и оглянулся на даму.

Патриция подхватилась, уронила клубок, хотела броситься к Фархшему, но запуталась в нитках и, встав на колени, стала доставать клубок из-под дивана.

– Что случилось, сэр? – первым прервал словом суматоху управляющий.

– Повторите! – крикнул Фархшем.

– Что, сэр?

– Повторите, фамилию!

– Чью?

– Вы что, не слышите?

– Простите, сэр!

– Фамилию этой женщины!

– Ах, да! Фархшем, сэр, как и ваша.

Управляющий, наконец, сообразил, где разорвалась бомба, и с удивлением наблюдал, как из-под дивана с клубком ниток вылезла Патриция Смат.

– Скорее прочь отсюда! Скорее! – кричал Джон Фархшем и подбежал к дивану, где возилась Патриция.

– Успокойся, Джонни, успокойся, – уговаривала его Патриция, засовывая нитки в сумку.

– Полли, собирай вещи! Быстро! – бегая от дивана к креслу, кричал Фархшем.

– Что случилось, сэр? – вставил слово управляющий. Он поворачивался, отыскивая причину в холле и ничего не понимая.

– Не спрашивайте!

– Но почему?!

– Мы не остановимся в отеле этой женщины. Быстро нам счет, и мы уезжаем! – Фархшем направился к двери.

– Не кипятись, милый!

– Я не кипячусь!

Управляющий, поняв наконец, в чем дело, холодно заметил, тоже направляясь к двери:

– Как вам будет угодно, сэр!

– Мне угодно уехать!

– Успокойся, милый! За свои деньги мы имеем право отдыхать, где нам захочется, – Патриция не собиралась уходить. Похоже, ей здесь понравилось.

– Хочу вам сказать, сэр, – управляющий остановился около Джона Фархшема, – что моей хозяйки сейчас нет в отеле, и я сегодня ее не жду.

– Не имеет значения! – Фархшем был по-прежнему взъерошен и напуган.

– Послушай, Джонни! Мы можем жить в отеле, как и все другие гости, ведь мы, как и все, заплатим деньги, – Патриция нацепила сумку на руку, но с места не двигалась.

– Ну, так как вы решили, сэр? – стоял около Фархшема управляющий.

– Я не хочу…

– Джонни, тебе так понравилась река…

– Река?

– Да, мы собирались…

– Но…

– Джонни, не нервничай, успокойся. Где мы еще найдем такое место? – Патриция приблизилась к Фархшему и гладила рукав его спортивной куртки гребца.

– Хорошо, Полли, пусть будет по-твоему.

– Спасибо, милый!

– Но мой отдых испорчен, – Фархшем стоял с видом незаслуженно обиженного школьника.

Управляющий сочувственно посмотрел на Фархшема и постарался успокоить его:

– Не волнуйтесь, сэр. Она не приедет.

– Вы уверены?

– Она уже перестала наносить нам неожиданные визиты, – с гордостью сказал управляющий.

– С чем это связано? – Патриция все поглаживала рукав куртки.

– Она убедилась, что на меня можно положиться, я не подведу.

Управляющий поклонился и направился к двери.

Когда за ним закрылась дверь, Патриция погладила по лицу Фархшема, приговаривая;

– Бедненький мой Джонни, так разволновался.

– Я не хочу ее видеть!

– А кто хочет?

– Но вот видишь, что говорит этот управляющий?

– Нам с тобой это не надо.

– Разумеется, дорогая.

– Нам с тобой нужен покой.

– Ты, моя радость, все мне устроишь.

– Конечно, милый, сейчас пойдем к реке.

– Идем, Полли.

Лаская друг друга, они направляются к двери, за которой скрылся управляющий. Но не успели они открыть дверь, как дверь сама открылась, и на пороге появился управляющий. Патриция и Джон Фархшем расступились, но он доложил им с порога:

– Сюда идет ваш друг мистер Сэдверборг с джентльменом-инвалидом, – он поклонился и ушел, не закрывая дверь.

Патриция и Фархшем отошли от двери и остановились, в ожидании глядя на дверь.

Первым зашел Эндрюс Блэкфорд, опираясь на две трости, – он сильно хромает, и на лице написаны страдание и боль. При виде Патриции и Джона Фархшема, он приятно поражен:

– О, Джон! Патриция! Что это значит, Джулиус Сэдверборг? Вы даже не заикнулись о том, к кому вы меня ведете, а просто сказали: «К двум друзьям!» Честное слово, Джон, я не знал, что вы здесь. Сэдверборг уверил меня, что его ждут друзья, которые будут рады и мне. Это так?

– Мы действительно рады вас видеть, мистер Блэкфорд. Не хотите ли присесть?

Она хлопотала уже около Блэкфорда, помогая ему сесть в одно из удобных кресел.

Фархшем, расширив глаза от удивления, шел за ними, забыв толком поздороваться со своим другом Джулиусом Сэдверборгом.

– Что с вами, старина? – остановился он перед креслом Блэкфорда.

– Вот такие дела!

– Что вы с собой сделали?

Эндрюс Блэкфорд вдруг вспылил и со злостью взглянул на Джона Фархшема.

– Каждый лезет ко мне с этим вопросом!

– Извини, старина!

– Ничего я с собой не сделал!

– Но…

– Вы, вероятно, говорите об этом и об этом! он со злостью показывал на свои увечья. – Так я могу сказать вам, кто это сделал!

– Скажи, старина!

– Скажите, сэр!

– Так вот, все это сделала со мной ваша жена, уважаемый Фархшем!

– Моя жена?

– Да, ваша жена. Поэтому Сэдверборгу не следовало звать меня сюда. – Он откинулся на спинку удобного кресла и, рассерженный, вытянул вперед больную ногу.

Джон Фархшем подошел к креслу, где с трудом устраивался Эндрюс Блэкфорд и с растерянным удивлением рассматривал его, как будто перед ним был совершенно другой человек, а не тот самоуверенный и респектабельный Блэкфорд, которого он знал раньше.

– Поверьте, старина, мне искренне вас жаль!

Патриция хлопотала около Эндрюса Блэкфорда – это была ее суть.

– Боже милый, Боже правый, что же это! – приговаривала она, помогая Эндрюсу Блэкфорду, забирая у него трости и усаживая его на кресло с осторожностью и заботливостью уверенной сиделки.

– Не беспокойтесь, мисс, благодарю, вас.

– Как не беспокоиться, – щебетала она. – Садитесь же, мистер Блэкфорд.

– Сейчас, сейчас!

– Устраивайтесь поудобней, я помогу вам.

– Очень вам признателен, мисс.

– Вот так, потихоньку, мистер Блэкфорд.

– Вы так добры, мисс Смат.

Фархшем и Сэдверборг наблюдали эту трогательную заботу и молча с сочувствием смотрели на Эндрюса Блэкфорда. Первым прервал молчание Джон Фархшем:

– Знаете, старина, Стэфи уж так устроена, – тихо сказал он, как о неизбежном.

– Теперь знаю, все еще с раздражением сказал он, превозмогая боль в раненой и покалеченной ноге.

– Мы вам сочувствуем, – сказала Патриция Смат, отходя от кресла Блэкфорда.

– Это мне не поможет.

– Все же…

– Мне не надо было приезжать сюда. Мне не следовало соглашаться с Джулиусом Сэдверборгом.

– Почему же? – Сэдверборг осматривал холл, выбирая место, где смог бы уютно устроиться сам, и удивляясь прекрасному интерьеру.

– Вы зря позвали меня, Сэдверборг, – твердил свое Эндрюс Блэкфорд.

– Не надо так нервничать, сэр, – Патриция Смат устраивалась на диване.

– Не нервничать?

– Именно, сэр. Надо беречь нервы. – Она поставила себе на колени сумку, намереваясь достать свое вязанье.

– Мне не место среди вас!

– Поверьте, сэр. Нам нет дела до миссис Фархшем.

Блэкфорд погладил колено, видимо, сдерживая боль, и посмотрел на Фархшема.

– Я совершил ошибку.

Фархшем, усаживаясь рядом с Патрицией на диване, заинтересованно спросил:

– Какую?

– Если вам нет дела до Стэфани Фархшем Харпер, то мне есть! – Он опять погладил больную ногу.

– И что же?

– Вы очень любезны, что рады общению со мной. Но я не могу считаться вашим другом.

– Почему же, старина?

– Я вчиню иск вашей жене об оскорблении действием – вот почему не могу считаться вашим другом.

Джулиус Сэдверборг устроился в удобном кресле и с интересом наблюдал за происходящим.

– Можете, старина, – мягко сказал Джон Фархшем и придвинулся поближе к Патриции.

– Могу?

– Да.

– А вы не обидитесь?

– Нет.

– Почему же?

– Видите ли, старина, ситуация для нас не новая: жертвы всегда обращаются к нам за сочувствием, – он ласково посмотрел на Патрицию.

– Даже так?

– Именно. Устраивайтесь поудобнее, старина.

– Это очень мило с вашей стороны, – Блэкфорд выпрямил покалеченные ноги и глубже устроился в кресле.

Патриция усиленно завертела спицами, разворачивая на коленях свое ярко-розовое вязанье.

Сэдверборг, уютно устроившись в кресле, положил ногу на ногу и заинтересованно рассматривал на стене напротив пейзаж, явно подлинник, довольно известного молодого художника.

– Но я все же не понимаю, – опять вернулся к своей теме Блэкфорд.

– Чего?

– Зачем Сэдверборг сыграл со мной такую шутку?

– Какую, Эндрюс?

– Да и с вами тоже, Джон.

Сэдверборг теперь уже рассматривал работу Патриции, которая молча и сосредоточенно занималась вязанием.

– По правде говоря, – спокойно начал он, – дело в том, что ты не хочешь, Эндрюс, внять здравому смыслу.

– По поводу? – заинтересованно посмотрел на Сэдверборга Джон Фархшем.

– Я надеюсь, что вы поможете мне урезонить его, объяснить ему, что… – Сэдверборг замялся.

– Что?

– Пусть он сам скажет.

– Бесполезно. Не старайся, Джулиус! – Блэкфорд рассерженно отвернулся от Сэдверборга.

– О чем это вы? – Фархшем не уловил смысл спора и смотрел то на одного, то на другого.

– Блэкфорд, я думаю, вы должны хорошенько подумать, прежде чем вчинять иск, – уверенно сказал Сэдверборг.

– Я подумал!

– Плохо подумали!

– Поймите меня!

– Я понимаю, но…

– Никаких но, уважаемый адвокат! Две с половиной тысячи плюс лечение и судебные издержки – и ни копейки меньше! – Блэкфорд упрямо наклонил голову.

– Это слишком много!

– Нет!

– До смешного много!

Патриция не вмешивалась в спор, но заинтересованность ее проявлялась в том, что спицы почти не двигались.

– Погодите, господа! – пожелал прервать спор Джон Фархшем и поднял обе руки.

Но обе стороны были настолько возбуждены, что и не думали успокаиваться.

– Я пострадал!

– Без сомнения! Но суд не присудит вам и половины названной вами суммы!

– Почему?!

– Постарайтесь понять: если бы вы полностью потеряли трудоспособность…

– Этого еще не хватало!

– …или же обвиняемая совершила по отношению к вам какой-то чисто женский поступок, например облила вас кислотой. Но вы же не зарабатываете себе на жизнь своим трудом, поскольку являетесь пассивным компаньоном в фирме отца.

– И что же!

– Наконец, подумайте о том, черт побери…

– О чем же еще?!

– Мужчина обвиняет женщину в оскорблении действием! Это просто…

Фархшем принял вид бойцовского петуха и воскликнул:

– Надо было двинуть ее в солнечное сплетение! – и показал, как это надо было сделать.

Эндрюс Блэкфорд вздрогнул и с нескрываемым ужасом посмотрел на жест Фархшема.

– Ударить женщину?!

– Вздор!

– Немыслимо!

– Женщина, которая затевает драку, должна получить по заслугам, – резюмировал Фархшем.

Патриция с обожанием посмотрела на Джона Фархшема и, оторвавшись от вязания, сказала:

– Дорогой мистер Блэкфорд, посмотрите, как она разукрасила вас, разве это женщина?

– И что же?

– Такое нельзя было терпеть – это ее только подзадорило на дальнейшие подвиги.

В голосе Патриции Смат звучал страх не только за Эндрюса Блэкфорда.

Взглянув на Патрицию Смат, Джон Фархшем, желая ее как-то успокоить, выпятил грудь и похвастался:

– А вот на мне вы не найдете шрамов.

– Но ты всегда под угрозой, милый.

– Не волнуйся, дорогая.

– Эта женщина – стихийное бедствие, а его никогда нельзя предсказать, дорогой.

– Вы знаете, что в первый раз, когда она попробовала свои штучки со мной… – Фархшем замялся.

– И что же? – спросил его Блэкфорд.

– Я сам так ее разукрасил.

– Да?

– Да. И второго раза уже не было.

Вся компания смотрела на Фархшема, только у всех было разное выражение лица: Эндрюс Блэкфорд – с ужасом, Джулиус Сэдверборг – с удивлением, а Патриция Смат, естественно, – с обожанием и умилением.

Эндрюс Блэкфорд перевел свой взгляд на Патрицию Смат, погладил колено, глубоко вздохнул, прежде чем собрался с мыслями, видимо, на душе у него было плохо.

– К сожалению, уважаемый Джон, – сказал он с грустью, – у меня нет ни ваших мускулов, ни ваших познаний в боксе, ни вашей решительности.

– Боксировать можно научиться, старина.

– Даже в моем возрасте?

– В любом.

– Вы не шутите, Джон?

– Нет.

– Хорошо. Как только поправлюсь, я начну заниматься боксом. Я буду брать уроки, и за уроки заплатит мне она. Две тысячи пятьсот. И за лечение тоже заплатит. И за судебные издержки. – Эндрюс Блэкфорд так распалился, что на лбу у него выступила испарина, а руки стали дрожать.

Патриция с тревогой подняла на него глаза, Фархшем намеревался что-то сказать, но передумал и только Сэдверборг прервал его тираду едким замечанием:

– Не забудьте доставку в больницу включить в счет, а то просчитаетесь.

– Не надо этого включать.

– Почему же?

– В больницу меня доставили на ее машине, – серьезно ответил Блэкфорд, не поняв иронии Сэдверборга.

– Может за это вы ей должны? – Опять усмехнулся Сэдверборг и посмотрел на Фархшема.

– Еще что! Но вы мне напомнили, что я дал на чай ее шоферу в тот день.

– И как много?

– Не поймите меня превратно.

– В смысле?

– Дело не в деньгах.

– А в чем же, старина?

– Я просто не желаю быть побитым женщиной.

– Но это уже случилось!

– И теперь мне надо отстоять свою честь и достоинство, и она должна понести должное наказание и порицание. Правосудие должно разобраться.

Фархшему эта тирада, видимо, надоела, и он взял журнал, который раньше оставил на диване, и стал его листать, предоставив Сэдверборгу, своему другу, вести дебаты с разъяренным и обиженным Эндрюсом Блэкфордом.

Патриция, когда ничто не угрожало ее Джонни, сосредоточенно занялась узором на вязании, а Сэдверборг как поверенный Стэфани Фархшем старался отстаивать интересы своей клиентки, ненавязчиво, но настойчиво.

– Понимаю вас, Блэкфорд, но хочу знать…

– Вы меня не хотите понимать, уважаемый сэр Сэдверборг, я это хорошо вижу, – с раздражением и болезненно морщась сказал Блэкфорд.

– Нет, я вас понимаю, но хочу сказать…

– Что?

– Почему вы остановились на двух с половиной тысячах, а не на другой сумме?

– Я все подсчитал!

– А почему ваша честь и мужское достоинство стоят именно две с половиной тысячи, а не, например, два с половиной миллиона? Объясните!

– И объясню!

– Слушаю вас!

– Господа, прошу вас, не нервничайте, – попыталась вмешаться Патриция Смат, но на нее никто не обратил внимания.

Блэкфорд достал тончайший большой носовой платок, вытер лоб и руки, которые, наверное, тоже вспотели и опять повернулся к Сэдверборгу.

– Один мой знакомый, попав под электрокар на железнодорожном вокзале, получил с железнодорожной компании две с половиной тысячи.

– И что?

– Меньшей суммой Стэфани от меня не отделается. Я не уступлю ни копейки!

– Подумайте, Блэкфорд!

– Я подумал!

– За что же такая сумма?

– Это было грубое, зверское, ничем не спровоцированное нападение!

– Так-таки ничем не спровоцированное?

– Безусловно!

– Вряд ли, сэр Блэкфорд, вы заставите проглотить суд такую пресную пилюлю, если дело дойдет до суда.

– Дойдет, не сомневайтесь!

Сэдверборг говорил довольно спокойно, уверенно сидя в мягком кресле, а Блэкфорд нервничал, мял в руках носовой платок и поправлял на голове плотную повязку.

– Я бы вам не советовал подавать в суд, уважаемый.

– Я это уже слышал!

– Но ваши аргументы не обоснованы.

– Я снова повторяю, что это было зверское, ничем не обоснованное нападение, ничем не спровоцированное. Правда, в результате полученного мною сотрясения мозга, я начисто забыл все обстоятельства, непосредственно предшествующие нападению.

– И что же у вас сохранилось в памяти?

– Последнее, что сохранилось у меня в памяти, был совершенно безобидный разговор.

– О чем же?

– Кажется, о деньгах ее отца.

Сэдверборг, как истинный юрист, ухватился за мысль о частичной потере памяти.

– Это плохо, что у вас потеря памяти.

– Но я же не совсем ее потерял?

– Разумеется.

– Что разумеется? – насторожился Блэкфорд.

– Она может вас обвинить в чем угодно.

– В чем же это?

– Трудно предсказать, но обвинения у такой женщины могут быть очень даже непредсказуемы.

– Какими же они могут быть? – насторожился Блэкфорд, но агрессия его не уменьшалась.

– У нас в суде присяжных возмещения убытков добивается только тот… – Сэдверборг замолчал, видимо, обдумывая, как сказать Блэкфорду свою мысль, чтобы его не очень обидеть.

– Кто же?

– …кого суд считает высоконравственным человеком во всех отношениях.

Фархшем и Патриция незаметно переглянулись, и легкая улыбка скользнула по губам женщины. Она опять усиленно завертела спицами, а Фархшем ниже наклонился над журналом.

– Что вы имеете в виду, сэр? – требовательно спросил Блэкфорд и даже потянулся к своей трости.

– Только то, что сказал, сэр! – Сэдверборг на всякий случай отодвинулся дальше от Блэкфорда.

– Вы хотите сказать, что я безнравственный человек?! Я правильно вас понял, сэр?

Сэдверборг, видимо, решил взять другую тактику. Он посмотрел на стену, где висела картина, которая его заинтересовала, потом на Блэкфорда и тоном примирения сказал:

– Я – нет.

– А кто же скажет, я хочу знать? Кого вы имеете в виду, уважаемый?

– Тот, кто будет ее адвокатом в суде, если вы, конечно, подадите в суд – сделаете такую глупость.

– Даже глупость! Я сделаю глупость! Меня изувечили, и я не смею жаловаться! – Блэкфорд постучал своей тростью по ковру, потом тихонько поставил ее рядом с собой.

– Успокойтесь, сэр! Мне очень жаль, что вы так волнуетесь. Пожалейте себя, – Патриция Смат, не отрываясь от вязания, попыталась успокоить Блэкфорда.

– Благодарю за сочувствие, сударыня! Но я все равно подам в суд на эту гиену!

– Вы будете выглядеть не очень хорошо, смею вас уверить, уважаемый Эндрюс, – оторвался от журнала и решил поддержать Сэдверборга Фархшем.

– Глупости!

– Не думаю.

– Неужели на основании моей вывихнутой ступни, переломанного ребра, сломанного колена и дырки в черепе, по величине равной гусиному яйцу, присяжные поверят в то, что мы со Стэфани Фархшем были любовниками?