Текст книги "Изгнание из Эдема. Книга 1"

Автор книги: Патриция Хилсбург

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 28 страниц)

Эндрюс Блэкфорд, как будто проснувшись от тяжелого сна, обхватил голову руками и стал раскачиваться из стороны в сторону. Хорошо видно, что он потрясен и готов расплакаться.

– Господи! Господи! На все твоя воля, но существует ли где-нибудь справедливость для мужчины, когда его противник – женщина? Что мне делать?

– Быть мужчиной, для начала, – бросила Стэфани, не поднимая глаз от бумаги, которую она изучала.

– Не издевайтесь надо мной, хватит! Хватит!

Стэфани сложила бумагу вчетверо и опять спрятала ее в изящное сооружение, которое считалось дамской сумочкой, но только для избранных женщин.

Сэдверборг, очевидно, из жалости, приблизился к Эндрюсу Блэкфорду и присел рядом с ним, чтобы немного успокоить и подбодрить его.

– Трудно найти справедливость, дорогой Блэкфорд. Особенно если женщина – миллионерша.

Стэфани, закончив какое-то свое дело и, наверное, оставшись им довольной, решила не оставлять без внимания замечания своего поверенного.

– Скажите Сэдверборг, а где искать справедливость женщине-миллионерше?

Сэдверборг опешил и не нашел ничего лучшего, как выпалить:

– В суде…

– Где?

– Я…

– Ладно, не надо. Я говорю не о суде: там ни для кого нет справедливости. Я имею в виду справедливость высшую, скажем так, небесную.

Фархшем демонстративно обнимает Патрицию Смат за талию и легонько прижимает к себе, с насмешливой тревогой замечая:

– О, Боже! – и поднял глаза к небу, то бишь к потолку в этом прекрасном холле.

Все посмотрели в его сторону. Патриция теснее прижалась к своему кумиру. Лицо Стэфани осталось спокойным, но в глазах блеснуло отвращение и презрение. Блэкфорд, подавленный и расстроенный, только откинул голову и поднял свой неуверенный подбородок.

– Что вы хотите сказать, Фархшем? – требовательно спросил Сэдверборг.

– Я ничего не хочу сказать. Я только знаю, что теперь мы все пропали.

Стэфани встала, прошлась по красивому ковру, постояла у окна и повернулась, направив свой взгляд в сторону Фархшема.

– Джон, как тебе не стыдно насмехаться надо мной?

– Я же сказал.

– Неужели только потому, что я миллионерша, я не могу быть счастливой женщиной?

– Но, мадам…

Сэдверборг хотел вмешаться, но Стэфани махнула в его сторону рукой, с просьбой или приказом замолчать.

– Я не могу удержать ни мужа, ни поклонника – ничего кроме моих денег?

– Это тоже искусство, мадам. – Сэдверборг опять попытался остановить Стэфани, дабы не вспыхнул снова пожар страстей и буря возмущения.

Но Стэфани не обратила внимания на Сэдверборга, а обратилась к Джону Фархшему:

– Вот ты сидишь и у меня на глазах прижимаешься к этому жалкому ничтожеству, которому не на что купить даже колготок. И вы оба счастливы. – Она резко отвернулась, чтобы не видеть их лица, и повернулась к Эндрю-су Блэкфорду. – Вот сидит костюм на двух палках. Что в нем осталось?

Блэкфорд, совершенно сломленный, слабо взмахнул руками и не закричал, не зашумел, а просто довольно униженно попросил:

– Оставьте меня в покое, пожалуйста.

Она не обратила ни малейшего внимания на его просьбу, а продолжала с жестокостью женщины, у которой давно не было достойного противника-мужчины. Никто в этом холле, возможно, кроме Сэдверборга, не понимал ее, а ей хотелось ясности.

– Что в нем осталось от того, кому нравилось ссужать мне пятёрки, которых он не требовал обратно? Почему не требовал?

– Да замолчите вы!

– И не подумаю.

– Прошу вас.

– Я должна вам все про вас рассказать, а может и себе тоже. Не требовал думаете из внимательности? От доброты? Из любви ко мне?

– А почему же? – это опять выскочила со своим вопросом Патриция.

– Из элементарного бахвальства. Ну как же! Все знают, что он не так богат, как я, и одалживает деньги миллионерше!

– И вы за это…

– Не за это, а в своем божественном гневе я сломала его, как ребенок ломает надоевшую игрушку.

– Вот видите! – слабо ткнул в нее пальцем обессиленный Эндрюс Блэкфорд.

– И, разломав его до истинной сущности, я увидела, что была для него не женщиной, а банковским счетом с хорошим поваром.

Стэфани остановилась около окна и стала смотреть на реку. Все смотрели ей в спину. Стэфани была счастлива, что в данную минуту никто не видит ее глаз. Вдруг перед ее глазами возникло лицо отца, как всегда в тяжелую минуту, и она, как будто опять услышала его слова, сказанные ей после первого развода с маленьким Дэнисом на руках: «Ты слишком умна, богата и красива, Стэфи, чтобы быть счастливой женщиной». Стэфани встряхнула головой, чтоб избавиться от видения, и повернулась ко всем лицом, совершенно уверенной в себе и спокойной.

В это время, совершенно осмелев, но по-женски правильно оценив ситуацию, Патриция подала свой слабый голос:

– Все это очень тонко замечено, уважаемая леди, но ведь с вами и вправду невозможно ужиться.

Стэфани посмотрела на нее, как на неодушевленный предмет, но все же ответила:

– Зато любой, кто пожелает, по-видимому, может ужиться с вами, а вы – с любым.

Патриция не смогла ничего ответить на этот выпад и только обиженно посмотрела на Джона Фархшема, который тут же решил поддержать Патрицию.

– Полли говорит истинную правду. С тобой никто не в силах ужиться. – Почти мягко и с сочувствием сказал Фархшем, и еще сильнее прижал к себе Патрицию.

Стэфани остановилась около этой парочки и без раздражения, но довольно требовательно воскликнула:

– Но почему? Почему?

Сэдверборг заволновался и попытался отвлечь внимание Стэфани на себя:

– Будьте благоразумны, миссис Фархшем!

– Я совершенно благоразумна, но я хочу знать – почему со мной нельзя ужиться? – Она повернулась к Сэдверборгу, и вопрос уже относился к нему.

– Видите ли…

– Ничего не вижу!

– Объяснить вам?

– Разумеется.

– Если смогу.

– Постарайтесь!

– Я хочу сказать…

– Что же?

– Можно ли ужиться с ураганом, с землетрясением, вулканом, с лавиной?

– И это все я?

– Да.

– Колоссально!

– Без сомнения.

Стэфани отвернулась от Сэдверборга и решительно направилась к окну, но, видимо, вспомнив о видении, круто развернулась и пошла в другой угол холла, обдумывая услышанное. Платье на ней издавало легкий и какой-то неземной шорох, запах ее духов наполнял ветром и еле заметной свежестью весь холл, но никто этого не замечал, кроме Патриции. Женщины никогда не упускали этих прелестей, особенно на сопернице.

Немного успокоившись и обдумав услышанное, она остановилась напротив Сэдверборга, решив поставить его на соответствующее место.

– А вы знаете, Джулиус Сэдверборг, что ужиться можно. Тысячи людей живут на склонах вулканов, на пути лавин, на суше, которую землетрясение вчера подняло из воды.

– Несчастные!

– Они так не думают. Там много очень счастливых людей. Рождаются дети от любви.

– Это ужасно!

– Нет, мадемуазель Бесколготочек, они уживаются со стихией. А вот с миллионершей, которая способна возвыситься до назначенного ей удела и распорядиться той властью, какую дают ей деньги, почему-то жить нельзя.

– Дело не в этом.

– А в чем же, Донни? – Видишь ли…

– Не юли – отвечай.

– Не приказывай!

– Хорошо – я прошу.

– Во так бы всегда!

– Не поняла?

– А что тут понимать, Стэфи? Дело в характере, в потребности властвовать, а мужчины…

– Не продолжай – я это уже слышала. Что ж, путь так. Я останусь в своем одиноком доме, останусь сама собой и буду копить миллионы, пока не найду человека, достойного быть для меня тем же, чем Джон для Бесколготочек.

Патриция подняла глазки, пошевелила пальчиками на рукаве курточки гребца Фархшема и елейным голоском высказала свое «добро»:

– Надеюсь, вам не придется ждать долго.

Стэфани встряхнула хорошо организованной копной светлых волос, над которыми явно поработал настоящий мастер и ответила Патриции:

– Я никогда не жду!

– Не сомневаюсь.

– И правильно делаете. Я иду вперед, а когда натыкаюсь на то, что мне нужно в данную минуту, беру это. Так я захватила Джона. Теперь я нахожу, что он мне не подходит: он бьет меня… – Она с вызовом посмотрела на Фархшема уже с другого угла холла и направилась к камину.

– Только в порядке самозащиты.

– И ты, бедный, защищался от меня!

– Я никогда не нападал на тебя первым, Стэфи.

– Да, да!

– Вот, видишь, ты согласна.

– Да, Джонни, ты похож на великие державы: ты всегда дерешься только в целях самозащиты.

– Вот ты какая!

– Такая, Джонни, такая. Ты смотри на себя. Ты на шестнадцать килограммов тяжелее меня, и в ближнем бою мне против тебя не выстоять. Ты мне не подходишь. Я бросаю тебя. Можешь уходить к этой мелкой хищнице Бесколготочек и лупить ее сколько хочешь, сколько тебе надо.

Она прошлась еще немного, потом вернулась и остановилась напротив Сэдверборга, не обращая ни малейшего внимания на Блэкфорда, который сидел, опустив голову, и ни на что не реагировал.

– Мистер Сэдверборг, устройте нам развод – это мое решение. Повод – жестокое обращение со мной и супружеская измена.

Патриция встрепенулась, приосанилась и с уверенностью возразила:

– Мне это не нравится.

– Что это? Развод?

– Это нечестно по отношению к Джонни. Почему это вы разводитесь с Джонни, а не он с вами?

– Даже так?

– Именно!

Стэфани повернулась вокруг своей оси и опять стала удаляться в дальний угол, бросив через плечо:

– Мистер Сэдверборг, вчините Патриции Смат иск за похищение сердца моего мужа.

Сэдверборг выпрямился на кресле, как будто его кольнули шилом в неприличное место.

– Что-о?

– То что я сказала!

– И на сколько?

– Требуйте возмещения в двадцать тысяч!

– Сколько?

– Вы что, не слышите, господин Сэдверборг?!

Патриция, потрясенная, сначала взглянула на Фархшема, но тот только пожал плечами. Тогда она подступилась к Сэдверборгу с вопросом:

– Да разве такое возможно, мистер Сэдверборг? Это же, это же… – она не нашла нужного слова и махнула рукой.

Сэдверборг с сочувствием взглянул на Патрицию Смат и развел руками:

– Боюсь, что да, мисс Смат.

– Не может быть!

– Вполне возможно.

Патриция опустила голову, на минутку замерла, как бы собираясь с мыслями и высоко вскинула голову, готовая к отпору.

Стэфани вальяжно и спокойно уселась в отдалении, но совсем не сверкая огнями салюта победительницы.

– Ну что ж, – Патриция Смат на равных взглянула на Стэфани и собралась с духом. – Мой милый старый папа говаривал, что единственный способ выиграть в суде тяжбу с человеком у которого много денег…

– Какой же? – похоже, проснулся Эндрюс Блэкфорд.

– Ну?

– Говорите же!

– Не надо меня торопить – раз намерилась, то скажу. Это вовсе не иметь денег.

– И что?

– А ничего. Вам не получить с меня двадцати тысяч. Называйте это тщеславием, если угодно, но мне даже хочется, чтобы весь мир узнал, что я сумела отнять самого лучшего и самого прекрасного мужчину у самой богатой женщины нашей страны.

В этот раз Стэфани подхватилась с быстротой петарды, но с места не двинулась, а потихоньку опустилась обратно, проворчав:

– Будь он проклят, ваш отец.

– Один ноль в нашу пользу, Стэфи! – выкрикнул Джон Фархшем, как на стадионе, громко захохотал и стал целовать Патрицию Смат.

Развеселился и Сэдверборг, даже толкнул нечаянно Эндрюса Блэкфорда и радостно обратился к Стэфани:

– Боюсь, мисс Фархшем, что последним смеялся старый мистер Смат: где ничего нет, там ничего и не возьмешь.

Вся компания радостно зашевелилась. Даже Блэкфорд изобразил на своем некогда красивом лице подобие улыбки. Фархшем похлопывал по руке Патрицию, как победительницу-рекордсменку. Рука Патриции гладила колено Фархшема, обтянутое эластиком костюмных брюк гребца.

Стэфани откинулась на спинку стула, положила ногу на ногу и устало сказала:

– Нет, я больше так не могу. Я не дам извести себя в болото вульгарности, где я захлебнусь. Я буду жить в полном одиночестве и останусь целомудренна до тех пор, пока не найду подходящего мужчину, спутника жизни, созданного только для меня небом, человека, способного стоять рядом со мной на вершинах и не терять при этом голову. Где-то же должен быть такой.

Она замолчала, глядя всем поверх голов, видимо, унеслась на небеса, просить послать ей такого человека.

Патриция теснее прижалась к Джону Фархшему, уцепившись за рукав его спортивной курточки.

Мужчины униженно молчали. Очевидно все они в какой-то мере понимали, что неспособны подняться до нужных ей вершин, а тем более там удержаться. Мужчина переставал быть сильным полом рядом с этой женщиной, а это его унижало, и он растоптанный уползал к «ангелу-хранителю», где было спокойно и безопасно. Но скажи каждому из них это в открытую, как это сделала Стэфани, и они сразу становятся ей врагом.

Стэфани остановила взгляд на картине молодого художника, которую она приобрела на выставке только потому, что от нее исходило необычайное человеческое тепло и спокойствие, благостное влияние которого Стэфани испытывала всегда.

Глава 13

Все наслаждались минуткой тишины и покоя в этом холле. Каждому было над чем подумать. У всех были проблемы и они решались сегодня здесь.

Сэдверборг, самой большой проблемой которого было не потерять богатую, престижную и с очень сложным характером клиентку, знал, что если Стэфани Фархшем Харпер остается его клиенткой, то и другие богатые люди будут его клиентами. Он сидел и, довольный, поглаживал несуществующие усы.

Джон Фархшем и Патриция Смат молча наслаждались почти выигранной битвой, ощущая тепло друг друга. Патриция была на седьмом небе от счастья.

Только Блэкфорд, униженный и оскорбленный, усталый и больной, хотел побыстрее удалиться из этого места.

Никто не услышал, как тихо и бесшумно вошел врач. Он осмотрел присутствующих, каждый из которых был занят своими мыслями, и на его появление не отреагировали.

Врач сделал несколько шагов к камину и громко, отчетливо, как и положено иностранцу, хорошо овладевшему чужим языком, произнес:

– Управляющий сказал, что я здесь нужен. Кому именно нужен врач?

Стэфани поворачивается в его сторону и протягивает ему руку:

– Мне нужен доктор. Идите сюда.

Доктор мягко к ней приближается и изучающе смотрит ей в лицо, пытаясь поставить диагноз. Он берет ее руку и начинает слушать пульс.

– Что-нибудь не в порядке с кровяным давлением, а? – потом широко открывает темные глаза с восклицанием: – Ого! В жизни не слышал такого пульса.

– Какой же он, док?

– Как кузнечный молот.

– Это тоже моя вина? – Стэфани пытается вырвать руку, но доктор сильнее сжимает запястье.

– Нет, воля Аллаха.

– Чья?

– Аллаха. Наш пульс тоже в его воле.

Доктор отпустил руку Стэфани, предварительно незаметно погладив ладонь.

Джон Фархшем внимательно смотрел на манипуляции доктора и это, видимо, ему не понравилось.

– Послушайте, док, – грубовато сказал он, – в нашей стране так говорить не годится – мы в Аллаха не верим.

Доктор повернулся и посмотрел внимательными карими глазами на Фархшема и ответил так вежливо, что это смутило Фархшема:

– Это нисколько Аллаха не смущает, мой друг. Пульс все же бьется: медленный, наполненный. Вы ужасная женщина, – обратился доктор к Стэфани, – но я влюблен в ваш пульс, я никогда не встречал ничего подобного. – Он опять погладил запястье и ладонь Стэфани и заглянул ей в глаза.

Патриция вся вытянулась на своем кресле – она как бы почувствовала те токи, которые исходили от этого экзотического вида доктора к Стэфани. Ей еще очень хотелось определить обратную реакцию, но из-за спины доктора ей было плохо видно.

– Подумать только! – тихо выдохнула она и оглянулась на Джона Фархшема.

– Что, дорогая?

– Ты заметил, милый?

– Что?

– Он влюбился в ее пульс!

Джон Фархшем пожал плечами – это было для него непонятно, и он не собирался вникать в такие тонкости.

Доктор наклонился ближе к Стэфани и стал объяснять ей свою концепцию, с сожалением расставаясь с ее рукой:

– Я врач.

– Это мы все заметили, – почему-то с раздражением заметил Джон Фархшем.

Доктор даже не повернулся в их сторону, как бы и не услышал ни громкого шепота за своей спиной, ни раздражительной реплики Фархшема.

Стэфани вся засияла женственностью и обаянием, как будто горячая и ласковая рука доктора влила в нее какую-то новую добрую энергию, которой она давно была лишена. Глаза ее засияли, излучая свет тепла и ласки.

– Женщина, в вашем смысле этого слова, для меня лишь ходячая куча недугов, – продолжал доктор. – Но жизнь! Пульс! Это же биение сердца аллаха, единого, великого, всемогущего!

– Ого! – Фархшем очень заинтересовался развивающимися событиями.

– Тихо, милый!

Сэдверборг хотел подняться и подойти к ним, но Патриция взмахом руки приказала ему пока сидеть.

Эндрюс Блэкфорд зачарованно смотрел на Стэфани – он никогда не видел у нее такого потрясающе прекрасного выражения лица – казалось, с ней разговаривают Боги. Можно было всю жизнь пробыть рядом с ней и не постичь, не понять и даже не увидеть эту женщину.

– Потрясающе, – сам себе прошептал он и, казалось, погрузился в летаргический сон.

– Что вы сказали? – повернулся к нему Сэдверборг, но увидел его состояние и опять обратил внимание на свою клиентку и доктора.

– Так вам по-прежнему нравится мой пульс? – каким-то удивительно мелодичным голосом переспросила Стэфани.

– Да, мадам.

– Так я вам должна сказать…

– Что, мадам?

– Так я вам должна сказать…

– Что, мадам?

– Что он никогда не изменится, если вы будете его слушать.

– Я?

– Да, вы.

– Почему же?

– Потому, что я дождалась любви, которой уже давно жажду, милый доктор.

– К кому же?

– К вам, разумеется.

– Ко мне?!

– А вы сомневаетесь?

– О, Аллах всемогущий! – доктор поднял руки к небу, а потом приложил к своему сердцу. Он выпрямился, и все заметили, что он по-своему даже красив: глаза сверкали неземным блеском, на смуглых щеках играл радостный румянец, а вся фигура излучала достоинство и восточную страсть.

Стэфани была во всем блеске красоты, страсти и женской покорности, почти как восточная женщина, но только пока смотрела на доктора.

– Все, все…

– Что, все? – уважаемая леди, спросил доктор. – А то, что я выхожу за вас замуж.

– За меня? – теперь доктор прижал к груди две руки и не обратился к Аллаху.

– Да.

– Невозможно.

– Для меня нет невозможного, – Стэфани повернулась к Сэдверборгу – это уже не была та женщина, которая только что разговаривала с доктором – здесь была клиентка со своим поверенным, – Сэдверборг, исхлопочите специальное разрешение, как только разделаетесь с Джоном Фархшемом.

Сэдверборг покорно кивнул головой, видимо подсчитывая в уме, сколько он на этом заработает – что поделаешь: такова жизнь!

– Но это невозможно! – воскликнул вдруг доктор, выходя из юношеских грез.

– Это еще почему?

– Разве вы не помните?

– Что?

Даже Фархшем и Патриция Смат насторожились, а Патриция чуть-чуть приподнялась, чтобы лучше расслышать и понять.

Доктор поднял глаза к небу и покачал головою в знак несогласия, но решил напомнить:

– Мы связаны нашими клятвами – разве вы этого не помните, уважаемая?

Стэфани весело рассмеялась и радостно посмотрела на доктора, не отвечая на его вопрос.

– Боже, – прошептала Патриция, – у них уже есть даже какие-то клятвы!

– Она без этого не может, – тоже тихонько прошептал ей Джон Фархшем.

– Клятва – это дело серьезное, – резюмировал невозмутимый Сэдверборг.

Стэфани не обращала никакого внимания на эти перешептывания и замечания – это был для нее пройденный этап.

– Вы разве не знаете?

– Чего?

– Что я с блеском выдержала испытания, назначенные вашей матерью.

Но доктор не обрадовался, медленно обошел столик и присел с другой стороны, молитвенно сложил руки, и лицо его отвердело от только ему известных мыслей – на лице его ничего прочесть было нельзя.

– Но…

– Какие еще могут быть «но?»

– Я должен сказать, что…

– Вы сомневаетесь, мой милый доктор?

– В некоторых ваших действиях.

– В каких это?

– В финансовых.

Стэфани уже эти разборки не очень волновали: главное для нее была горячая и трепетная рука, которая держала ее за пульс, но надо было выяснить все до конца.

– Вы получите бухгалтерское подтверждение. Я предоставлю вам все бухгалтерские книги по мастерских и по ресторану. Вы во всем разберетесь, и вам помогут мои финансисты.

– Вы мне об этом уже немного говорили, но есть еще один аспект, который меня волнует.

– Никаких волнений – все законно. За первые же полчаса поисков работы, я выяснила, какой минимум необходим женщине, чтобы прожить один день.

– Но это только минимум.

– Таково было условие нашего с вами договора и требование вашей матушки: чтобы женщина прожила такое-то время самостоятельно. Да?

– Да.

– Так это вас волнует?

– Это уже мое мнение.

– Ваше мнение – это прекрасно, но мы говорим об условиях вашей матушки. Так вот, еще до конца первой недели, я заработала достаточно, чтобы просуществовать сто лет.

– Ого! – проснулся Блэкфорд и ясными не сонными глазами заинтересованно стал рассматривать доктора: ему было удивительно, что этот чужестранец мог выдвинуть условия такой женщине, и она ринулась их выполнять.

Фархшем только теперь понял, почему последние несколько месяцев ему была предоставлена полная свобода, а она куда-то исчезала на целый день, и они не встречались неделями, а может быть и реже.

– Так вот ты где пропадала! – прошептал довольно громко Джон.

– А ты думал, где?

– Я просто не думал.

– Это на тебя похоже.

– Не задирайся, Стэфани!

– Ну что, Джонни? Ты для меня уже не существуешь! – она, как от назойливого насекомого, отмахнулась от Фархшема и опять посмотрела на доктора.

Джон Фархшем покраснел, но это даже не то слово, он стал багровым, приподнимаясь с кресла медленно, как в замедленной съемке.

Патриция Смат повисла у него на руке, усаживая его на место и приговаривая:

– Успокойся, дорогой, успокойся! Нас это уже не касается. Мы сами будем решать свои проблемы, она не должна тебя больше нервировать.

Фархшем медленно опустился на диван, и багровость на его лице сменилась смертельной бледностью. Патриция продолжала крепко держать его, прижимая к себе его локоть.

– Спасибо тебе, Полли.

– Ничего милый, ничего.

Но Стэфани на эту сцену не обратила ни малейшего внимания. Перед ней сидел доктор, и это было самое важное, а она умела отличить важное от менее важного и быстро отбросить совсем ненужное.

– И заработала эти деньги честным путем. Я уже объясняла вам, каким, – мягко, но очень убедительно объясняла она доктору, который как бы воспарил в другие миры.

Доктор, возвращаясь на грешную землю, с грустью посмотрел на Стэфани и отрицательно покачал головой, как бы не соглашаясь со своими мыслями.

– Это не путь Аллаха, – тихо проговорил он, комментируя свое грустное выражение лица.

– А что же надо вашему Аллаху? – вдруг спросил Блэкфорд, опять загораясь злобой.

– Аллах не мой, а для всего человечества, уважаемый, – обратился к нему доктор.

– Я христианин, и мне плевать на вашего Аллаха.

– Прости его, Аллах, – молитвенно сложил руки доктор и поднял вверх глаза. – Не наказывай его больше, он сам себя накажет и еще не один раз.

– Что он бормочет? – Эндрюс Блэкфорд обратился уже к Сэдверборгу.

Сэдверборг нетерпеливо повернулся к Блэкфорду, и ему изменило его терпение и дипломатия.

– Помолчите, сэр! – резко сказал он.

– Это еще почему?

– Надо любить свою веру, – уже спокойнее сказал он, – но и уважительно относиться к чужой.

– Не понимаю?

– К сожалению, вы много не понимаете в этой жизни, – тихо сказал Сэдверборг и опять обратил свое внимание на доктора и Стэфани.

– Аллах милосердный и сострадательный, и мы должны на земле стараться быть похожими на него и выполнять его заповеди, – спокойно, только одной Стэфани говорил доктор.

Все смотрели на доктора внимательно, как на новое явление, вдруг неожиданно появившееся неизвестно откуда, и хотели понять, найти каждый свою выгоду в этом явлении.

Стэфани с удивительным вниманием слушала доктора – все удивлялись ее спокойствию, терпению и сдержанности.

– Что я не так сделала, выполняя ваши условия, или, вернее, условия вашей матушки? – спросила она.

– А вы не догадываетесь?

– Нет.

– Подумайте!

– Я только этим и занимаюсь в данную минуту, дорогой доктор.

– Мне очень жаль.

– Чего же?

– Хорошо. Я сейчас все объясню вам.

– Слушаю вас очень внимательно, – Стэфани даже подалась вперед, в сторону доктора, дабы не упустить ни одного слова.

Доктор внимательно посмотрел на нее и сделал движение взять ее за руку, но потом передумал и положил руки себе на колени.

– Я не экономист, но постараюсь объяснить вам, как я понял ваше предприятие, о котором вы мне рассказывали. Если бы вы сделали хоть малейшую прибавку своим работницам, из которых выжимают все соки, все это грязное предприятие пошло бы прахом.

– Но я улучшила им условия труда.

– Это мизер.

– Я купила новые машины!

– Чтобы повысить производительность труда?

– Разумеется.

– А что работницам?

– Это немало.

– Вы просто продали это предприятие из одних рук в другие, повысив заработок одного владельца, разорив другого.

– Выживает тот, кто умнее и сильнее – это закон не только экономики, а и…

– Не надо, уважаемая, мы уже говорим о другом, о чисто человеческом милосердии и…

– Вы не понимаете, дорогой доктор, что такое мир бизнеса. Рыночную цену рабочей силы изменить невозможно – это не удастся даже вашему Аллаху.

– Аллах всемогущ…

– Это хорошо, если он хорошо к вам относится. Но я должна сказать, а вы должны понять, что я пришла в здешнюю гостиницу посудомойкой – самой неумелой из всех посудомоек, когда-нибудь бивших обеденные сервизы. Сейчас я владелица этого отеля, который воспрял из пепла, и плачу я своим сотрудникам отнюдь не гроши.

Доктор согласно кивал головою, пока Стэфани произносила эту убедительную речь, но было видно, что у него есть возражения даже на эту совершенно ясную картину.

Все общество, которое как завороженное наблюдало и слушало единоборство этих двоих, тихо и с замиранием сердца ожидало конца спора. О, это было прекрасное и экзотическое зрелище: вальяжная, роскошно одетая, сверкая бриллиантами в ушах и на шее, которые носило уже не одно поколение женщин ее рода, и с которыми, казалось, она родилась. А под стать бриллиантам удивительно и непредсказуемо сверкали ее глаза, ухоженные руки вертели нечто необыкновенное, что называлось женской сумочкой. А ее статную фигуру облегало и клубилось вокруг нечто, что состояло из нескольких цветов и было просто облаком, но такого прекрасного облака не было даже на небесах. Надо было обладать немалым мужеством, чтобы спокойно приблизиться к этому и увидеть настоящую, живую женщину из плоти и крови. Не многие мужчины имели это мужество.

Вот и доктор, который по пульсу определил живую, трепетную и темпераментную женщину, пока сопротивлялся своему желанию приблизиться к ней.

– Я хочу сказать, что на открытках и в натуре отель выглядит великолепно.

– Благодарю.

– Это правда. Правда и то, что заработная плата всех сотрудников отеля удовлетворяет всех: вы платите лучше, чем в других подобных заведениях.

– Но по вашему виду я понимаю, что вы хотите все же меня за что-то упрекнуть.

– Конечно.

– И за что же?

– А вы сами себя ни за что не упрекаете в связи с этим старинным заведением?

– А за что мне себя упрекать? Я превратила руины в прекрасный отель, который сделает честь любому иностранному туристу. Так за что же мне себя упрекать?

– Я задаю вам столько вопросов, чтобы докопаться до всех глубин вашей души.

– И что вы там ищете?

– Милосердие.

Стэфани откинулась на спинку стула и издала легкий вздох, открыла рот, чтобы ответить, но ее опередил Блэкфорд.

– Не копайтесь, доктор, этого там не найдете даже на больших глубинах.

Доктор оглянулся на Эндрюса Блэкфорда, не оставив его слова без внимания, но всем видом показал, что его вмешательство было неуместным.

– А я все же поищу, – сказал он для всех и опять обратился к Стэфани: – Я хочу узнать, как насчет стариков, для которых гостиница была родным домом?

У Стэфани лицо напряглось, и она готова была ринуться в бой, но промолчала, задав только незначительный вопрос:

– Что вы имеете в виду?

– А то, что старика хватил удар, а старуха тронулась умом, потеряла рассудок. О всех, кто угодил в дом престарелых. Вы грабили нищих!

– Вы не справедливы ко мне! Я…

– Погодите сударыня. Я не все сказал.

– Но вы сказали достаточно, чтобы обидеть меня.

– Я этого не хотел, видит Аллах. Но я хочу, чтобы все было по справедливости, и вы знали, что я думаю, и каково мое мнение.

Фархшем усмехнулся довольно нагло и не удержался от реплики:

– Ты не будешь его иметь, если свяжешься с нею – это я тебе гарантирую.

– Простите, сэр, – посмотрел в его сторону доктор и неодобрительно сверкнул глазами, – я не нуждаюсь в гарантах. А мое мнение будет всегда моим, видит Аллах.

– Разве что Аллах поможет.

– Надеюсь, – кивнул ему доктор.

Стэфани уже давно не обращала ни на кого, кроме доктора, своего внимания. Вот и теперь, она никак не отреагировала на реплику Фархшема, а обратилась только к доктору:

– И какое же оно?

– Вы грабили нищих!

– Я?

– Да.

– Я так не думаю, вы ошибаетесь. Надо смотреть на это с другой стороны.

– С вашей?

– Да.

– А вот с моей стороны это выглядит так, как я сказал. Потому мне ли, слуге Аллаха, жить на такие доходы? Мне ли, целителю, помощнику, стражу здоровья и советнику жизни, связывать свою судьбу с той, кто наживается на нищете?

– О, Боже, он отказывается от нее! – воскликнула Патриция со страхом в голосе.

– Тише, Полли!

У Стэфани опять отвердело лицо, и она ответила доктору с полным достоинством:

– Я вынуждена принимать мир таким, каков он есть, а не усовершенствовать его.

– Вы не смеете так говорить!

– Почему же – это мое мнение.

– Гнев Аллаха да поразит того, кто оставляет мир таким, каким он его принял.

– Мне кажется, что Аллах любит тех, кто умеет делать деньги.

Сэдверборг пошевелился на своем кресле, чтобы освободить затекшую ногу и подтвердил слова Стэфани:

– Все с полной очевидностью подтверждает ваши слова, мадам Фархшем.

– Я смотрю на вещи по-другому, – вступил опять в спокойную дискуссию доктор.

– Каким образом, доктор? – заинтересованно спросил Блэкфорд, потрогав повязку на своей голове.

– Я полагаю, что богатство – это проклятье, нищета – тоже проклятье, а справедливость, правда и счастье – лишь в служении Аллаху.

– Это все праздные разговоры, – заметила Стэфани, немного задетая за живое.

– С этим я согласен.

– И что дальше?

– А дальше я должен всем сказать, что вы, моя дорогая леди, без труда выполнили условие, поставленное моей матерью.

– Сошлась парочка! – с желчью заметил Фархшем.

– Так что же дальше, мой дорогой доктор? Какое вы еще придумали препятствие?

– Но я не выполнил условие, поставленное вашим отцом, – сказал доктор и с вызовом посмотрел Стэфани в глаза.

Стэфани ласково улыбнулась на этот вызов и поспешила успокоить доктора:

– На этот счет не беспокойтесь – полгода еще не истекли. У вас еще есть время.

– Для чего?

– Я научу вас, как превратить ваши полторы сотни в пятьдесят тысяч.