Текст книги "Изгнание из Эдема. Книга 1"

Автор книги: Патриция Хилсбург

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц)

– Нет, не правда!

– Вспомни…

– Да ладно. Ну и что? Ты был молод, хорошо сложен, прекрасно выглядел на теннисных кортах и на ринге. И общение с тобой возбуждало меня.

Джулиус Сэдверборг опять испугался пикантных подробностей в отношениях этой супружеской пары. Он протестующе, как в суде, поднял руку:

– Миссис Фархшем, не надо углубляться в такие интимные подробности! Может обойдемся без них?

– Не думаю.

– Я прошу…

– Хорошо. Вы, Джулиус Сэдверборг, может и набиты старой соломой, а я человек из плоти и крови. Джон физически безупречно сложен и привлекателен, и это единственное оправдание моего замужества.

– Я молчу.

– Молчите, молчите, мой поверенный! У вас ведь не хватит наглости заявить, несмотря на то, что он ваш друг, что он наделен интеллектуальным обаянием?

Джулиус что-то внимательно рассматривал на своем столе. Никто не смотрел на Стэфани Харпер, испытывая некоторую неловкость, только Патриция улыбалась, довольная происходящим и, очевидно, еще каким-то своим мыслям.

Первым опомнился, чтобы вставить интересующий его вопрос Эндрюс Блэкфорд:

– Но как он все-таки сумел сделать эти пятьдесят тысяч?

– Вот сумел!

– Играл на бирже?

– Вздор! Этот человек не сумел бы отличить плюральной акции от просроченной, от обыкновенной с просроченным дивидендом. Он не способен даже сообразить, с чего начинают на бирже.

– При чем ту биржа?

– Так как все-таки? – не отступал Эндрюс Блэкфорд. – На моем счету в банке сейчас как раз такая сумма, и мне хотелось бы ее превратить в пятьдесят тысяч. Мне страшно хочется этого. – И он с надеждой посмотрел на Джона Фархшема. А Фархшем почти дремал, он всегда страшно уставал, когда много говорила Стэфани.

– Вы так богаты, Стэфани, – Эндрюс Блэкфорд, не получив ответа у Фархшема, опять обратился к Стэфани, – что каждый порядочный человек, приближаясь к вам, чувствует себя авантюристом.

– Авантюристом?

– Именно, авантюристом. Вы не понимаете, что испытывает мужчина, который обнимает вас, имея на счету какие-то жалкие полторы сотни, а женщина в его объятиях – три четверти миллиона только на булавки. Миллион для нее – это мелочь, с которой она чувствует себя нищей.

Стэфани засмеялась своим каким-то особенным грудным смехом, как смеются, когда хотят кого-нибудь унизить и оскорбить:

– Но вы также, не способны понять, что чувствует женщина в объятиях мужчины, которого, как ей известно, она может купить хоть десять раз, не переплатив при этом лишнего.

– Я думала продаются только женщины, – с интересом вступила в разговор Патриция, чтобы напомнить, что и она здесь находится.

Стэфани посмотрела на нее, как бы вспоминая: а это кто такая и повернулась опять к адвокату, но Патриция ответила:

– Мужчины продаются гораздо чаще, милочка, но не за колготки.

Эндрюс Блэкфорд заинтригованный и заинтересованный, не отставал от Стэфани:

– Вы поможете мне поместить мои полторы сотни, если я их вам дам?

– Не стоит труда, Эндрюс. Человек, который делает операций меньше, чем на семьсот тысяч в неделю…

– Семьсот тысяч?!

– Да, меньше чем семьсот тысяч в неделю, на бирже ничего не заработает. Не суйтесь в денежные дела. Эндрюс, вы ничего не понимаете в них. Я предоставляю вам все, что нужно.

– Как вы сказали?

– Я этим займусь сама.

– Нет, увольте. Это не про меня!

– Не понимаю?

– Что тут понимать: я перестал бы себя уважать. Предпочитаю позволить себе роскошь бедняка – платить за ваши билеты в театр, за обед в «Рице» и одалживать вам те небольшие суммы, которые вам необходимы, когда мы бываем вместе.

Все с заинтересованным вниманием поворачиваются к Стэфани, как будто увидели другую женщину. Она предстала перед ними с новой, присутствующим неизвестной стороны.

– Ты берешь у него деньги, Стэфи? – Джон Фархшем даже попробовал привстать на стуле, но тот подозрительно скрипнул, и он тихонько опять сел, но продолжал смотреть на Стэфани каким-то новым взглядом, как будто перед ним была другая женщина. – Этого не может быть!

– А что тут такого?

– Ты?!

– Да, я. Все правильно. У меня никогда не бывает карманных денег. Я, вероятно, дорогой Эндрюс, вытянула у вас целые миллионы небольшими банкнотами. Я распоряжусь, чтобы мои банкиры открыли вам счет на каких-нибудь пару тысяч.

Эндрюс Блэкфорд с некоторым снобизмом поклонился в сторону Стэфани и слабо возразил:

– Нет, нет, что вы. Мне нравится одолжать вам пятерки из моих небольших ресурсов. Но так как это быстро, даже угрожающе быстро, истощает мои скромные доходы, то честно сознаюсь, что хотел бы научиться у Джона искусству превращать сотни в десятки тысяч.

Стэфани походила по кабинету и остановилась около Эндрюса Блэкфорда. Она с сожалением посмотрела на него и решила открыть всем карты мужа.

– Его пример, дорогой Эндрюс, вам ничего не даст, к сожалению. Джон – одно из удивительных чудес природы, а в вас нет ничего чудесного, кроме вашего отменного аппетита.

– Вы всегда так считали?

– Без сомнения.

– А я вот сомневаюсь.

– Не надо, Эндрюс.

– Сядь, Стэфи, а то у всех болит голова, когда ты ходишь, как маятник.

– Потерпите. А я все же расскажу о тебе, Джонни.

– Твое дело.

– Так вот, слушайте. Случилось так, что каждый год в день рождения бабушка дарила ему пластинку с записями знаменитого тенора Энрико Карузо. А природа в минуту одного из своих великих капризов наделила Джона по совершенно необъяснимым причинам звучным голосом, почти сверхъестественного диапазона. Он берет такие высокие ноты, которые не может взять ни один смертный. Он обнаружил, что может без труда имитировать самые высокие ноты и все записи на пластинках и решил, что составит себе состояние как оперный тенор. Первое, что он сделал, дал половину денег директору какой-то захудалой труппы, который совсем разорился и был при последнем издыхании, а тот позволил ему выступать в одной из самых последних ролей Карузо. Он даже взял меня на этот спектакль.

– И что?

– А ничего!

– Я пел…

– Как ты пел, Джонни?

– Это не моя вина. Я могу перепеть Карузо.

– Что же случилось?

– Все это была интрига, – со спокойствием сфинкса, сказал Джон Фархшем. – Постоянный тенор этой труппы – свинья. Сам он не может взять си бемоль, не вывихнув себе при этом шею. Но он нанял кучу разных мерзавцев, а те забрались на галерку и освистали меня.

– Бедный Джонни.

– Молчите, «ангел хранитель»!

– Стэфи…

– Я Стэфи, и я расскажу, как было в самом деле. Суть в том, что природа одарила тебя потрясающим голосом, но нечаянно забыла одарить хотя бы минимальным слухом. Реветь ты можешь громче, чем стадо в несколько тысяч голов, а вот поешь, по меньшей мере, на четверть выше или ниже, чем надо.

– Говорю тебе, это была интрига.

– Не дури, милый!

– Стэфи, ты несправедлива.

– У себя в ложе я хохотала так, что свалилась на пол в форменной истерике. Зрители свистели и шикали, но их не было слышно из-за твоего рева.

– Ты сегодня так груба, Стэфи.

– Груба? Это что-то новое. Вспомни, как хористы утащили тебя со сцены, а местный тенор закончил спектакль, после чего выяснилось что директор труппы сбежал, прихватив мои деньги и оставив труппу без гроша. Примадонна оглохла на левое ухо – ты ревел в него изо всей силы.

– И что?

– Очень грустно. Мне пришлось уплатить актерам жалованье и распустить их.

– Говорю тебе, это была интрига.

– Опять – интрига.

– Почему людям не нравится мое пение? Я пою громче любого тенора и могу брать более высокие ноты.

– Джонни, нельзя противостоять интриге, если в ней участвует весь мир.

– Ладно, пусть будет по-твоему.

– Вот и молодец.

– И все же, – настаивал, Фархшем, – у меня есть голос и сильнее, чем у того плюгавенького тенора.

– А каким образом вы сделали свои пятьдесят тысяч!

Этот вопрос больше всего волновал Эндрюса Блэкфорда, и он продолжал настаивать, чтобы Фархшем или Стэфани обнародовали свой секрет.

Стэфани с презрительной миной отворачивается от Фархшема, но царственно разрешает ему изложить эту постыдную историю.

– Я не могу рассказывать об этом, но Джон, по-моему, гордится этим поступком. Пусть сам и расскажет.

– И расскажу.

– Пусть все услышат, что есть ты.

– А что, я не такой уж и дурак.

– Слушаем вас, господин Фархшем, – поторопил его Джулиус Сэдверборг.

– А вышло все очень здорово. Но, доложу вам, дело было рискованное. А сделал я вот что. После номера с оперой у меня осталась всего сотня. Тут я встречаю одного американца. Рассказываю ему, что схожу с ума по женщине, которая согласна выйти за меня лишь на том условии, что я за полгода заработаю пятьдесят тысяч, а сейчас у меня в кармане всего сотня. Он так и подскочил:

– «Милейший, если у вас есть сотня, то вы можете открыть в банке счет и получить чековую книжку».

«А какая мне от нее польза?» – спрашиваю я.

«Возьмите меня в дело на равных долях» – отвечает он.

Я, конечно, согласился, что мне оставалось делать. В тот же день мы и начали. Положили деньги в банк и получили чековую книжку на сто бланков. Сняли театр, набрали первоклассную труппу, нашли пьесу. Постановка получилась отличная: декорации дивные, девушки роскошные, а уж героиня такая, каких любит публика – глаза злые, голос какой-то непривычный, заморский акцент, голливудский, похоже. За ценой мы не стояли, а просто все дальше и дальше, лезли в тысячные долги, – Джон Фархшем умолк на минутку, чтобы передохнуть.

В это время Эндрюс, его это очень интересовало, задал следующий вопрос:

– А чем же вы расплачивались?

– Чеками, само собой.

– Какими чеками?

– Я же сказал – у нас была чековая книжка.

– Но как только ваша сотня иссякла, чеки ваши стали недействительны.

– Разумеется. Но мы их все разменяли.

– Разменяли?!

– Да, адская была работа.

– Ничего не понимаю? Как можно разменять пустые, ничем не обеспеченные чеки?

Джулиус Сэдверборг как юрист, который знает, как обращаться с законом, решил объяснить:

– Все это очень просто.

– Не думаю.

– Попробуйте.

– Как это.

– Вы расплачиваетесь за что-нибудь чеком, после того, как банк уже закрылся, а еще лучше – в субботу или в канун праздника. Предположим, чек вами выписан на сотню, а в банке у вас ни гроша. Тогда вам приходится упросить кого-то из приятелей или управляющего отелем, разменять вам новый чек на сто марок. Этого достаточно для уплаты по первому чеку, но это же обязывает вас, если вам не подходит полтора года каторги, упросить еще одного приятеля разменять вам следующий чек уже на двести марок. И так, оперируя этими чеками, вы рискуете получить уже не полтора года каторги, а пять, десять, пятнадцать, в зависимости от суммы чека.

Джон Фархшем вздохнул, как будто сбросил с плеч пережитое, но продолжал рассказ:

– Если вы воображаете, что это легко, то можете попробовать, я передам опыт.

– Не надо так шутить, сказал адвокат и посмотрел на всех присутствующих. Все, кроме Стэфани, слушали заинтересованно. Патриция с нескрываемым обожанием, а Эндрюс Блэкфорд с большой заинтригованностью.

– Мне часто снятся те дни – и это мои самые тяжкие кошмары. Господи! Прости мою душу грешную! Ведь ни я, ни мой компаньон до самой премьеры ни разу не были ни в театре, ни на репетициях: платили мы исправно, а значит занимались только тем, что разменивали чеки. Но так как все знали о наших выплатах, то со временем и кредиторов нам находить стало проще. Но самые большие расходы пошли тогда, когда состоялась премьера, и в кассу потекли деньги. Я бы уложился в полцены, но американец считал своим долгом платить за все вдвое и раздавать людям паи за одну лишь болтовню – он уверял, что без этого он охладеет к делу.

– Как это?

– Он любил риск.

– Бедный Джонни.

– Продолжайте, прошу вас.

– Впрочем все это потеряло всякое значение, как только стали поступать деньги. Боже, как они на нас сыпались! Героиня со злыми глазами свела весь город с ума. Мы гребли деньги мешками. Они, как вино, ударили нам в голову. Они ударили в голову и американским друзьям американца. Они купили у нас все права – на экранизацию, на гастроли, на перевод и еще на многое другое, о существовании чего я даже не подозревал. А потом они принялись перепродавать их друг другу, покуда каждый толстосум в Лондоне, Нью-Йорке, Голливуде не приобрел в них долю. В конце концов мой американец выкупил все эти права обратно за полмиллиона долларов и продал их какому-то американскому синдикату за миллион.

– Минуточку, минуточку, милейший Фархшем, – остановил его Блэкфорд. – Кто занимался всей этой куплей, продажей, перепродажей?

– Мы.

– А театром?

– Мы.

– Репертуаром?

– Мы.

– А что вы, простите, понимаете в искусстве?

– В общем ничего, но американец нанял…

– Ясно, ясно, продолжайте.

– В общем, чтобы провернуть это дельце, понадобилось еще полдюжины американцев, каждому из которых понадобилось зачем-то дать долю. Мне же нужно было всего пятьдесят тысяч. Поэтому я вышел из игры, победоносно вернулся к Стэфи и потребовал ее руки. Она решила, что я великий человек. Я им и был: деньги сделали меня великим. Скажу честно: я был пьян ими и стал совсем другим человеком. Хотите верьте, хотите нет, но я даже ростом стал выше.

Джон Фархшем с достоинством замолчал, но все продолжали смотреть на него, ожидая не то продолжения этой трогательной сказки, не то каких-то выводов. Рассказ казался незавершенным. Первой поняла это Стэфани:

– Все это истинная правда, – завершила она.

– Ты же знаешь, врать я не умею.

– И это правда.

– Что же еще?

– А то, что ты, несчастный, не привык к деньгам и они переродили тебя. А я, несчастная, даже не подозревала, что деньги способны творить такие чудеса. Ведь я с колыбели владела миллионами и обращала на них столько же внимания, сколько на воздух, которым дышу.

– Вам хорошо, мадам.

– В этом плане да.

– Чего же вам не хватает?

– Очень многого.

Их пикировку прервал Джулиус Сэдверборг, обратившись к Стэфани:

– Тем не менее десять минут назад, когда я предложил развод, вы спросили, на что ваш муж будет жить. Что стало с этими пятьюдесятью тысячами?

– Их нет.

– Где же они?

– Он спустил их в три недели. Он купил на них цирк, – с какой-то безнадежностью ответила Стэфани.

– Почему цирк?

– Ему так захотелось.

– И что же?

– А ничего. Он воображал, что все, к чему он ни прикоснется будет превращено в золото. Через месяц мне пришлось продавать его цирк с торгов. Он готов уже был выпустить хищников на волю и сбежать, но я успела вмешаться. Это обошлось мне в четыреста тридцать фунтов, шестнадцать шиллингов и пять пенсов.

– Я не виноват.

– Как всегда.

– А что было делать? Слон заболел гриппом. Министерство здравоохранения запретило представления и не разрешило мне переехать в другой город, потому что животные могли стать переносчиками ящура.

– И это все?

– Все, – грустно заключила Стэфани. – Как бы там ни было, а его пятьдесят тысяч принесли моему капиталу не прибыль, а четыреста фунтов убытка.

– А вы ждали доходов?

– Да. Достойных принца и героя, а мне пришлось содержать червяка. А теперь вот вдобавок имеет наглость требовать развода.

– Ничего подобного, – возразил Фархшем. – Я ничего не требовал. Это предложил господин поверенный. Разве я могу позволить тебе развестись со мной?

– И почему ты не хочешь разводиться?

– Пока я твой муж, у меня солидное положение в обществе, и торговцы предоставляют мне солидный кредит.

– В том числе на колготки.

Патриция расплакалась, захлюпала носом и с мольбой посмотрела на свое божество:

– О! Так это она за них платит?

– Не огорчайся, дорогая, – ласково подался в ее сторону Джон Фархшем. – Я доказал, что умею делать деньги, когда нужно. Я опять сделаю их и на собственные деньги куплю тебе столько колготок, сколько ты захочешь. Не плачь, дорогая, не плачь, вот увидишь, вот увидишь.

Смех Стэфани заставил Джона отпрянуть от Патриции.

– Ого! Они полагают, что уже поженились?

Джон посмотрел в сторону поверенного и тот поспешно стал ему объяснять:

– Вопрос о разводе решать не вам, господин Фархшем. Миссис Фархшем может развестись с вами, не взирая на ваше согласие или несогласие: ваша жена может доказать, что недавно вы покинули ее и нашли себе прибежище в объятиях мисс Смат. Суд, несомненно, выскажется в пользу мисс Фархшем.

Встрепенувшись и собравшись с духом, Патриция Смат приготовилась серьезно заявить о своем присутствии, но обращалась только к адвокату:

– Ну и пусть разводится. Я сумею содержать Джона, пока он снова не разбогатеет. Мне просто противно и больно смотреть, как вы все на него нападаете. Это так немилосердно. А жена с ним обращается, как будто он грязь у нее под ногами, как вредное насекомое. Интересно, кем бы стала она сама, если бы отец не оставил ей денег?

Все присутствующие по-разному смотрели на Патрицию: Джон Фархшем – с обожанием, Джулиус Сэдверборг – с любопытством, Эндрюс Блэкфорд – с удивлением, а Стэфани решила все же ей ответить. Она помолчала, улыбнулась, но заговорила вполне серьезно:

– Милейшая Бесколготочек, без денег любой из нас ничто. Этому научил меня мой дорогой старик миллионер, папочка. «Держись за деньги, – говорил он, – остальное приложится.»

– Только за деньги.

– Да, он утверждал, что так сказано даже в Библии. Я не проверяла эту цитату по Библии, но я верила своему отцу, и всегда придерживалась его советов. Он всегда был прав, даже когда ошибался. Я держалась за деньги, могла их умножить, рисковала, но разумно, десять раз взвесив свои поступки в отношении своего состояния и состояния своих детей. И собираюсь впредь этого придерживаться, держаться своих денег, этому учу и, надеюсь, не безуспешно, своих детей и близких.

– Богатство, богатство, а как же простой человек, у которого его нет и не будет? – Патриция с нескрываемым раздражением смотрела на свою соперницу, собираясь все же с ней вступить в неравную борьбу.

– Каждому по его возможностям. Что умеешь в этой жизни, тем и живи. И как я ни богата, я не могу простить Джону убыток в четыреста тридцать марок.

– Я тебе их верну, ты просто жадная тварь, – рассвирепел Джон Фархшем.

Патриция с обожанием взглянула опять на своего Джонни и всхлипнула:

– Конечно вернешь, милый, я продам свой страховой полис и дам тебе деньги.

– И вы готовы подтвердить это письменно, мисс Смат? – Стэфани была всегда очень серьезной, когда дело касалось денежных отношений.

– Готова.

– При поверенном?

– Хоть сейчас.

– А он согласен?

– Джон Фархшем уже готов был принять боксерскую стойку, но присутствие Патриции его сдерживало и как-то умиротворяло, но слова были злыми:

– Да постыдись хоть людей, свинья ненасытная! Ты сама во всем виновата!

– Я?!

– Ты, ты!

– В чем же?

– Кто заставил тебя продавать льва за тридцать долларов, он же стоил двести!

Адвокат всех слушал внимательно, но как только перепалка становилась угрожающей, старался ее остановить, усмирить и разговор направить в другое русло. Вот и сейчас, он постучал карандашиком по столу:

– Не будем уклоняться в сторону, господа!

– В сторону от чего? – настороженно обратилась к нему Стэфани, изучая своего поверенного любопытным взглядом – кого же он поддерживает – ее или своего друга? Чью сторону он собирается поддержать?

– От того, что вы можете, если захотите получить развод без проблем.

– Нет, я не хочу.

– Не хотите?!

– Не хочешь?!

– Да, не хочу! Вы думаете я позволю трепать свое имя по судам и печатать в газетах свой портрет рядом с портретом этой твари? Позволю, чтобы каждая паршивая газетка перепевала историю о том, как я опять потеряла голову и влюбилась? Мне стыдно даже своих детей, но они меня понимают.

– Всегда?

– Теперь.

– Почему теперь?

– Просто они уже достаточно взрослые, и у них тоже наступает пора испытаний и ошибок. Я много делала ошибок, но я умела работать над ними и хорошо их исправлять, никогда не падая духом. Я всегда руководствовалась чувством собственного достоинства, умом – это мне помогало. Ошибалась я только там, где был зов пола.

– Мы опять ушли от темы.

– Хорошо, хорошо! Кроме того, замужем быть почтенно, удобно, и есть какая-то защищенность. Это отпугивает ненужных мужчин. Это дает мне свободу, которой не было бы, будь я одинока. Я привыкла быть замужем, иметь мужа. Нет, я решительно не намерена разводиться с Джоном Фархшемом. Во всяком случае, до тех пор, пока не найду ему замену, которая мне подойдет.

– Это ваше твердое слово?

– Да.

– На сегодняшний день?

– Возможно.

Патриция, выдержав этот диалог, окрепла, приосанилась и не собиралась молчать.

– Вы все равно не можете с ним развестись без его согласия, мадам. Джонни слишком джентльмен, чтобы напоминать вам об этом.

– В вашем понимании, милочка.

– Не только. Но вы отлично знаете, что ваше собственное поведение не таково, что суд и огласка были бы вам на пользу.

– За меня вам не надо беспокоиться, я о себе позабочусь сама.

– Я и не беспокоюсь.

– Помолчите!

– Молчу.

– Джон был не первый мужчина, которого я полюбила, надеюсь и не последний. К сожалению, я всегда в мужчинах искала не только деловые достоинства, а влюблялась еще и в мужские достоинства.

– Мадам Фархшем…

– Понимаю. Перехожу к деловым вопросам. Юридических сложностей для людей с деньгами не существует. Впрочем, все это не имеет существенного значения для меня. Поскольку Фархшем не может позволить себе развестись со мной, а я не намерена разводиться с ним, вопрос о разводе не стоит. Который час?

– Честное слово, Стэфи, ты могла бы купить себе наручные часики. Сколько раз я тебе говорил об этом, не жадничай даже по таким мелочам.

– Зачем мне тратиться на часы, когда они есть у каждого и я всегда могу спросить, который час. Я не ношу часов с тех пор, как потеряла ключик от отцовских часов. Они от Буре, а теперь это очень большая ценность.

– Сейчас десять минут первого, – быстро взглянув на наручные часики, ответила Патриция, потом спрятала руку с часиками, которые были явно подарком Джона Фархшема.

– Боже мой, я опоздала на урок! Какая досада! – забеспокоилась Стэфани.

– Да, урок!

– Чему ты еще можешь учиться? – по лицу Джона было видно, что он неподдельно удивлен, эта женщина его удивляла чем-нибудь каждый день, и привыкнуть к этому было невозможно, так и чувства к ней не могли перейти в привычку, как это бывает с большинством супружеских пар.

– Японской борьбе.

– Борьбе… японской?

– Вот так, милый, когда ты в следующий раз решишь позабавиться любимым спортом, избивая жену, остерегайся сюрприза.

– Ты вечный сюрприз, Стэфи.

– Господин поверенный, зачем это я приходила к вам? – беззаботно обратилась Стэфани к Джулиусу Сэдверборгу.

– Вы собирались…

– Ах, да-да, что-то связанное с этим типом, – она без злобы взглянула на Джона.

– Вы хотели дать мне инструкции по составлению завещания и еще…

Джон Фархшем, все еще не скрывая удивления, смотрел на Стэфани, отвечая Джулиусу Сэдверборгу:

– Она составляет новые завещания всякий раз, как только выйдет из себя. Дорогой друг, это для вас выгодное дельце.

– Замолчи, Джон!

– Я только это и делаю!

– Ты забываешь…

– Ничего я не забываю!

– Ты забываешь, что положение моего супруга обязывает тебя держаться с достоинством!

– Ты знаешь, что это такое?

– Полагаю! Господин Сэдверборг, я переменила решение относительно завещания.

– Вот и хорошо, – Джулиус опять постарался скрыть промелькнувшую у него в глазах улыбку Джоконды.

Стэфани, естественно, ее заметила и не преминула поставить его на место:

– Я постараюсь забыть о вашей попытке отравить меня.

– Отравить?!

– Вы забыли о рецепте?

– Нет, благодарю вас.

– Сколько я должна вам за эту бесплодную консультацию?

– Тридцать шиллингов, четыре пенса, с вашего позволения, миссис Фархшем.

– Я никогда не ношу с собой денег…

– Все это знают, дорогая…

– Я же сказала тебе, Джонни, помолчи. Эндрюс, ты не одолжишь мне этот мизер?

– Разумеется, уважаемая…

– Нет, погодите, уважаемый Блэкфорд. Мистер Сэдверборг, будьте лучше нашим семейным поверенным в делах и пришлите счет в конце года.

– Разумеется, мадам.

Но Джон Фархшем не собирался замолчать, он как раз разговорился, к нему вернулось чувство юмора, и он не собирался его подавлять.

– Не забудьте, уважаемый господин поверенный, семейный поверенный, приложить к счету судебную повестку, иначе плакали ваши денежки.

– Я согласен, миссис Фархшем.

– А насчет повестки – это просто мера предосторожности, чтобы не уплатить по одному счету дважды.

– Превосходное правило, – тускло и как-то вяло согласился Сэдверборг.

Стэфани стала опять собранной, деловой, собираясь покинуть этот кабинет как всегда на коне, решила оставить последнее слово за собой:

– Вы здравомыслящий человек, мистер Сэдверборг, я в этом убедилась. А теперь мне пора на воздух: из-за всей этой семейной оргии здесь страшная духота. Идемте, Эндрюс.

– Я…

– Идемте, идемте. Свезите меня куда-нибудь за город позавтракать. Я знаю одно прелестное местечко у реки.

– Мы не к вам?

– Нет. До свидания, мистер Сэдверборг. До свидания, мисс Бесколготочек. Позаботьтесь о Джоне вместо меня, ангел-хранитель.

– Постараюсь.

– Его приятная внешность еще доставит вам много приятных ощущений – от нее у вас мурашки по спине побегут.

Стэфани встряхнула своими ухоженными волосами (ее короткая стрижка очень ее молодила) и с величайшим достоинством покинула кабинет адвоката.

С облегчением вздохнув, Джулиус Сэдверборг обратился к Эндрюсу Блэкфорду:

– Господин Блэкфорд, кстати, а вы по какому вопросу хотели посоветоваться со мной? Какое дело привело вас в мой скромный офис?

– Оно совершенно вылетело у меня из головы. Сегодня я уже ничего не могу решать, я уже больше ни на что не годен, к великому сожалению.

Он приосанился, и, ни с кем не попрощавшись, поспешил к закрытой за Стэфани двери.

Сэдверборг, чтобы разрядить обстановку неловкости, после того, как за Блэкфордом закрылась дверь, обратился по-дружески к Джону Фархшему:

– Ваша жена – поразительная женщина.

Джон Фархшем тяжело вздохнул и тоже посмотрел на дверь, как бы успокаиваясь и убеждаясь, что она действительно закрылась за его женой, и та не вернулась, но рта не раскрыл.

– Бедняжка! – за него сказала Патриция. – Он даже слов для нее не может найти!

Не обратив внимания на реплику Патриции, Сэдверборг опять обратился к Фархшему:

– А теперь, мистер Фархшем, я хотел бы знать, о чем хотели посоветоваться со мной вы? Вы ведь тоже пришли ко мне по делу?

Джон Фархшем тяжко вздохнул, как будто выпустил пар и попробовал, твердо ли он стоит на рельсах, отсутствующим взглядом посмотрел на Патрицию Смат, потом на Сэдверборга, и голос его зазвучал так устало, как после встречи на ринге с сильным противником:

– Не знаю.

– Не знаете?!

– Джонни…

– Стоит мне побыть десять минут со Стэфи, и я уже не помню, стою я на ногах или на голове.

– Возьми себя в руки, дорогой Джонни!

– Хорошо, хорошо!

– Ты пришел посоветоваться насчет жены! – голос Патриции обрел неожиданную твердость.

– Но ты же знаешь, дорогая…

– Ты обещал!

– Я знаю. Но уйти от Стэфи – это то же самое, что убежать от урагана.

– Соберись с силами, милый.

– Дорогой Джулиус, – голос Джона зазвучал даже нравоучительно, – послушайте, я один из тех несчастных…

– Смелее, мой друг!

– Вы наверное знаете очень много таких людей? Я уверен, немало их сидело в этом кресле и говорило с вами, как я сейчас…

Не дождавшись пространного конца объяснения, Сэдверборг поторопил Джона:

– Так вы говорите…

– Не отвлекайся, дорогой, расскажи мистеру Сэдверборгу, каких людей ты имел в виду.

– Сейчас, сейчас!

– Вот и молодец.

– Я имел в виду людей, откусивших больше, чем они могут проглотить.

– Что это значит?

– А это значит, обыкновенных мужчин, женившихся на необыкновенных женщинах, и обыкновенных женщин, вышедших замуж за необыкновенных мужчин.

– Ну и что?

– Все они тоже считали, что им необыкновенно повезло. Вот вам мой совет, дорогой Джулиус, ищите себе женщину в своем кругу. Не поймите меня превратно, дорогой друг, я говорю о… о…

– О положении?

– О, нет!

– О деньгах?

– Нет, нет, я говорю о…

Патриция храбро бросилась на помощь вмиг онемевшему Фархшему:

– Он говорит, что люди, вступающие в брак, должны быть равными не только по положению, но и одинаково смотреть на жизнь, иметь общие интересы и очень уважительно относиться друг к другу, ни один не должен быть выше другого, не унижать друг друга своими привычками и наклонностями. Вы, надеюсь, меня понимаете?

– Понимаю, понимаю.

– Я еще не все сказала!

– Хватит, Полли, ты и так сказала так много, я бы так не смог объяснить.

– Могу ли я считать, что Джон Фархшем совершил подобную ошибку?

Фархшем задвигался на стуле – было непонятно, хочет он возразить или согласиться – адвокат опять решил обратиться к Патриции:

– Скажем так и лишь позднее, может даже слишком поздно, нашел в вас родственную душу?

– Минуточку, Джулиус!

– Слушаю?!

– Это звучит как-то слишком литературно, а может быть и глупо.

– Так, а что вы предлагаете?

Патриция ближе наклонилась к Фархшему и сказала, как ей казалось, задушевным голосом:

– Скажем лучше так – единомышленницу.

– Вот именно – единомышленницу. Благодарю вас.

– Вам понятно?

– Разумеется. Единомышленницу, с которой ему хорошо, уютно и удобно.

Фархшем встал и протянул руку Сэдверборгу, с большой признательностью пожимая ее, не переставал благодарить:

– Спасибо… друг. Сэдверборг, вы настоящий друг. Вы все поняли.

– Понял, понял.

– Подумайте за нас о нашем деле. Полли, дорогая, пойдем, не будем отнимать время у занятого человека. Идем, милая, мы все сказали. Ты же понимаешь, Джулиус очень занят, он нам поможет, он человек слова.

С этими словами Джон Фархшем пошел к двери, а Патриция Смат не двинулась с места.

Как только за Джоном Фархшемом закрылась дверь, Патриция встала и подошла к столу адвоката, наклонившись над ним, как бы подчеркивая интимность разговора, сказала:

– Уважаемый мистер Сэдверборг, вы поможете Джонни, правда, не откажете?

– В чем?

– Вы спасете его от этой ужасной женщины?

– Для чего?

– Для меня? Хорошо?

– Боюсь, что мне не справиться с ней, мисс Смат.

– Вы боитесь?

– Да, боюсь, что она справиться со мной.

– Вы боитесь поссориться с ней?

– Дело не в том, что я боюсь поссориться с богатой клиенткой, хотя это тоже аргумент.

– А что же тогда?

– А то, что ее воля парализует мою – это редкий дар. Она сильнее меня морально, возможно, даже физически, от нее исходит какая-то необыкновенная сила, силовое поле, и попав в него, очень трудно вырваться. Вы этого не ощущаете, мисс Смат?

– Нет. Ничего страшного.

– Но Джон Фархшем, Эндрюс Блэкфорд и многие до них были и есть ее жертвы. Я боюсь тоже стать ее жертвой. Простите за откровенность.

– Вы боитесь?

– Да.

– Не бойтесь ее, мистер Сэдверборг. У нее только один дар – делать деньги.

– Разве это малый дар?

– Это у них фамильное.

– Но с этим надо считаться.

– Согласна, деньги идут к деньгам.

– Если ими распоряжается умная голова.