Текст книги "Изгнание из Эдема. Книга 1"

Автор книги: Патриция Хилсбург

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 28 страниц)

Отец как бы очнулся от своих мыслей, взглянул на сына и тяжело вздохнул.

– Что ты сказал?

– Я беспокоюсь, папа, что тебе нездоровится, – тихо сказал он.

– Почему?

– Трудно сказать.

– Ну что ты, сын, – уже немножко с вызовом сказал Блэкфорд-старший, – говорить ты всегда умел, даже разумно и красиво.

– Ты рассердился, отец?

– Нет, прости.

В это время они оба, занятые этой тревогой, которая была только где-то внутри их, а не высказана словами, не заметили, что подошла сиделка и держала в руках поднос с кофе, накрытый салфеткой.

– Позвольте, господа, – вежливо сказала она, пытаясь одной рукой поставить столик удобнее.

Блэкфорд-старший посмотрел на женщину безучастно и вяло, как на привычный антураж его жизни. Потом он увидел руки сына, которые старались помочь сиделке так старательно и поспешно, что старый Блэкфорд очнулся окончательно. За свою долгую жизнь он не привык сильно чему-нибудь удивляться, а сына своего знал хорошо и давно привык к его снобизму, лени, вялости и бесплодию, как творческому, так и физическому. Теперь эти руки были живыми и трепетными, взволнованными и хотели для кого-то быть полезными. Это его потрясло.

Поднос с кофе уже стоял на столике, женщина разливала дымящийся кофе в чашки.

– Прошу вас, сэр, – она протянула несмело чашечку старшему Блэкфорду.

– Приятного аппетита, сэр, – сказала она, ставя чашку перед Эндрюсом.

– Благодарю, – буркнул отец.

– Я вам очень признателен, мадам, – сказал Эндрюс и посмотрел на женщину, пытаясь поймать ее зеленый взгляд, но она смотрела на столик.

– Простите, – сказала она, повернулась и быстро пошла по аллее к зданию больницы.

Мужчины молча наслаждались ароматным напитком. Отец поставил чашечку на стол и повернулся к сыну.

– Скажи, Эндрюс, – сказал он тихо, но продолжать почему-то не стал.

– Что, папа?

– Да, так.

– Что так?

– Не знаю, как тебя лучше спросить? – немного смущенно сказал отец и потянулся опять за чашечкой кофе.

– Ты раньше не выбирал выражения, папа, – Эндрюс решительно поставил чашечку на стол и посмотрел на отца.

– То было раньше.

– А что теперь?

– Теперь все изменилось, сын.

Эндрюс Блэкфорд не любил перемен, особенно тех, которые могли взволновать его отца. Он решил не торопить события и протянул руку за чашечкой кофе.

Блэкфорд старший налил себе еще из кофейника горячего напитка и предложил сделать то же самое сыну. Эндрюс не отказался.

– Благодарю, папа.

– Не стоит благодарности, сын.

Обменявшись любезностями, они продолжали наслаждаться напитком, но общество друг друга их уже начинало тяготить, и это было заметно.

Заложив ногу на ногу и от этого даже помолодев, Блэкфорд-отец посмотрел на кофейник. Но кофе еще налить, видимо, передумал, а только поставил чашечку на стол.

– Эндрюс, я хочу тебя спросить.

– О чем, папа?

– О Стэфани Харпер.

– О ней?

– Да.

– Почему, папа?

– Так, мне хотелось знать.

– Что?

– Видишь ли, сынок… – Блэкфорд-старший опять замялся.

Эндрюс Блэкфорд приготовился к неприятностям; отец часто его чем-нибудь тревожил.

– Слушаю, отец.

– Я хотел бы знать, она так ни разу не приходила тебя проведать? Не звонила?

– Нет. А тебе?

– Нет.

– И ты ее ни разу не видел, папа?

– Нет.

– Ни в обществе, ни в клубе?

– Ни в ресторане, – раздраженно добавил или закончил список отец.

– Куда же она подевалась?

– Никто не знает, сын.

– Исчезла?

– Похоже.

– Что ж – это в ее характере.

– Да, сын. Она умеет исчезать и возвращаться победительницей.

– Очевидно, где-нибудь опять делает деньги.

Отец грустно улыбнулся и посмотрел на сына.

– Она это умеет, как никто другой, – сказал отец и вздохнул.

– Я не оправдал твои надежды, папа. А теперь вот еще и инвалид.

– Это, конечно, очень грустно, сын, но что поделаешь. Ты поправляйся.

Блэкфорд-старший смотрел на сына, ощупывая карман, где лежал портсигар, но не достал его, а убрал руку на колени. Эндрюс вопросительно смотрел на отца.

– А почему ты спросил о ней. Ты ею никогда не интересовался, мне казалось?

Отец достал портсигар из кармана и вертел его в руках.

– Знаешь, сын, это была единственная женщина из твоего окружения, достойная моего внимания. Я молил Бога…

– О чем?

– Что она станет моей невесткой.

– Да?

– Именно.

– Почему она?

– Ты не понимаешь, сын?

– Не совсем.

– Не стоит тогда и говорить.

– И все же, папа, скажи.

– Но я сделаю тебе больно.

– Потерплю – терпел не раз. Я знаю у меня было столько интересных, богатых, молоденьких поклонниц, на которых я мог жениться, если поднимусь, то еще и сейчас могу быть интересной партией, а тебя интересовала только эта женщина. Почему?

– А ты не понимаешь?

– Нет.

– Тогда не надо и говорить.

– И все же, папа, скажи.

Блэкфорд-отец все же достал сигарету из портсигара и собрался прикурить. Зажигалка лежала на столе, и Эндрюс поспешливо дал отцу прикурить.

Глубоко и с наслаждением затянувшись сигаретным дымом, отец молчал.

Эндрюс вертел в руках золотую, хорошей ювелирной работы зажигалку. Щелкнул и посмотрел на синее красивое пламя. Выключил и положил ее на стол.

– Пришли мне моих сигарет, папа. У меня кончились, а другие я курить не могу. Я передавал тебе мою просьбу.

– Разумеется. Я уже распорядился. Тебе разве не передали? – отец с удивлением пожал плечами.

– Нет, пока.

– Прости.

– За что, папа?

– Что я волную лишний раз тебя, сын.

Эндрюс Блэкфорд, уже в который раз за сегодняшнюю встречу с отцом с удивлением посмотрел на него.

– Ты несколько недель не давал о себе знать, отец: был сильно занят?

– Не совсем, – между двумя сигаретными затяжками ответил отец.

– Куда-нибудь уезжал?

– Нет.

– Можно я закурю твою сигарету?

– Разумеется, прошу, – протянул он портсигар сыну.

– Благодарю, – сказал Эндрюс, доставая длинную сигарету и рассматривая золотой ободок вокруг фильтра.

– А я думал, ты уже не будешь курить, столько месяцев не курил, – сказал отец, чтобы поддержать разговор.

– После операции не курил, а потом опять захотелось.

Эндрюс прикурил от отцовской зажигалки, затянулся дымом и прислушался к своим ощущениям.

– Я думал, что ты что-нибудь знаешь о Стэфани Харпер, – вдруг сказал отец, – несмотря на то, что случилось.

– А почему она тебя интересует?

– Есть причина, сын.

– Как только выйду из больницы, поднимусь на ноги, она мне за все заплатит, – неуверенно сказал Эндрюс.

– Не думаю.

– Почему?

– За что она должна платить?

– Но ты же знаешь, что со мной случилось, папа. Это нельзя так оставить!

Блэкфорд-старший встал и пошел вокруг коляски сына, чтобы выбросить окурок. Он прошелся с удовольствием и остановился напротив сына.

– И что же ты намерен делать?

– Я подам на нее в суд!

– Куда?

– В суд!

– И что?

– Как что? Она мне за все заплатит!

– За что?

– Компенсацию за лечение, потом…

– Что потом?

Эндрюс Блэкфорд замолчал, тяжело дыша, как после сильного напряжения или быстрого бега.

Отец отошел от него и присел опять на скамейку, положил ногу на ногу и посмотрел вдаль.

– Я надеялся на другое, – сказал он тихо.

– На что, папа?

Отец молчал. Его неподвижность сфинкса опять встревожила Эндрюса. Он всматривался в бледно-серое лицо отца, и тревога подступала к нему, как темная туча.

– Я думал, что она соблазниться красивым мужчиной, каким ты был. Но этого не произошло, к сожалению.

– Может, к счастью, папа?

– Нет, к сожалению.

– Ты о ней сожалеешь, папа?

– Да!

– Даже после того, что произошло?

– Да!

– И не питаешь к ней ненависти?

– Чего?

– Но ты не понимаешь, что это она…

– Не надо, сынок, никому говорить об этом. И так уже много людей знают об этом. Джентльмену должно быть не очень приятно, что женщина спустила его с лестницы.

– Ты ее оправдываешь?

– Нет, конечно. Но когда женщина доведена до такого состояния, что вышвыривает из ресторана мужчину, который ее туда пригласил – на это могут быть особые причины, – сказал Блэкфорд-отец и с сожалением посмотрел на сына.

– Я тебя не понимаю, отец.

– А что тут понимать?

– Как что? Разве это женщина?

– А разве нет?

– Ты мало ее знаешь.

– К сожалению, – как будто сам себе сказал Блэкфорд-старший.

– Почему, к сожалению, отец? Я сожалею, что познакомился с ней и уделял ей столько внимания.

– Да, сын, эта женщина не для таких как ты. А мне в свое время такая не встретилась. Вот об этом я и сожалею. Я надеялся, что ей понадобиться просто красивый и элегантный мужчина, она делала уже такие ошибки.

– И что?

– Она стала бы моей невесткой.

Эндрюс задвигался в своем инвалидском кресле-каталке и с возмущением сказал отцу:

– Ты ее не знаешь, папа. Зачем она нам?

– Нам с тобой как раз и была нужна такая женщина. Это ты ее не знал.

Отец тоже с сожалением посмотрел на сына.

– Для чего?

– Тебе этого не понять, к сожалению.

– Видишь ли, папа, я бы не смог…

– Именно, не смог завоевать и удержать такую женщину. Ты знаешь, где я был три недели? – Вдруг спросил он, тяжело вставая и с усилием выпрямляясь.

– Я тебя спрашивал об этом, папа.

– Я лежал в кардиологии профессора Кацнельсона, – сказал он и приложил левую руку к лацкану своего элегантного светлого костюма.

– Ты уже несколько раз лечился у него, папа, на протяжении последних десяти лет. Он тебе всегда хорошо помогал. Ты выходил от него бодрым и здоровым и на этот раз… – как-то слишком скороговоркой заговорил Эндрюс, сжав руки в кулаки и всматриваясь в лицо отца.

Блэкфорд-старший прошелся немного по аллее и вернулся обратно. Опять остановился напротив сына и сверху вниз посмотрел на него.

– На этот раз он меня не обнадежил.

– Что-о?

– Не пугайся, сын. Я вот еще стою перед тобой, и голова моя работает хорошо. Надо побыстрее решить некоторые наши с тобой проблемы, в общем, они уже только твои.

– Не пугай меня, папа, – руки Эндрюса разжались и стали вялыми на подлокотниках кресла.

– Я тебя не пугаю, сын. Но мне много лет, и это все естественно, – он опять присел на скамейку. – Я думал, если Стэфани Харпер придет в нашу семью, то деньги нашей семьи не пропадут, а буду приумножены и сохранятся еще на несколько поколений, а так… – он махнул рукой и опять потрогал то место, где, очевидно, чувствовал боли.

Эндрюс удрученно молчал, опустив голову. «Так вот, что случилось с моим отцом», – думал он, и глаза его стали сильно покалывать, как будто в них попала мыльная вода.

– Я подам на нее в суд, – пробормотал он.

– Что ты сказал?

– Я так.

– Какой суд?

– Я про Стэфани Фархшем, отец. Я так этого не оставлю. Она мне…

– Не надо судов сын. Я тебе этого не советую.

– Простить ей?

– Ты никогда не слушал моих советов, но это может и не только твоя беда. А теперь мне пора уходить, сын. – Он встал, обтянул и без того ровно, гладко сидящий легкий пиджак и посмотрел на сына долгим прощальным взглядом.

– Ты спешишь?

– Я и так у тебя задержался.

– Спасибо, что пришел. Я тронут, как никогда. Но ты меня напугал, отец.

– Я этого не хотел, – Блэкфорд-старший наклонился над столом и взял свою зажигалку. – Я расплатился с клиникой и хочу спросить тебя.

– Что, папа?

Лицо Блэкфорда-младшего было бледным и усталым, как после тяжелого рабочего дня в офисе.

– Когда за тобой прислать машину?

– Машину?

– Да.

– Зачем?

– Как, зачем?

– Но мне здесь не нужна машина, я обхожусь коляской, как видишь.

Эндрюс почти с испугом смотрел снизу вверх на отца, сжимая подлокотники своего кресла-коляски.

Отец, уже почти повернувшись уходить, оглянулся на сына:

– Разве я тебе не сказал?

– Что?

– Я рассчитался по счетам клиники и забираю тебя домой, когда ты пожелаешь.

– Домой?

– Да. А в чем дело?

– А лечение, массаж?

– Но, Эндрюс, это можно делать и дома. Потом ты давно хотел домой. Не понимаю, – старик стал приближаться опять к креслу сына.

– Ты знаешь, папа… – замялся Эндрюс, смутившись, ибо перед ним вновь вспыхнули зеленые глаза его сиделки.

– Не понимаю, тебя сын. Ты плохо себя чувствуешь?

– Но…

– Тебе стало хуже? Я спрошу у доктора.

– Не надо, – быстро сказал Эндрюс и стал теребить край пледа, который прикрывал его ноги.

– Ты думаешь дома не будет за тобой должного ухода, или есть еще причины? – допрашивал его отец, наклонившись над коляской.

– А куда ты так спешишь, папа? Может мы поговорили бы еще немного.

Блэкфорд-старший выпрямился.

– Не могу. Я сегодня уезжаю.

– Куда?

– В санаторий.

– В санаторий?

– Да. Мой доктор считает, что это необходимо сделать и срочно. – Он отошел от коляски и продолжал рассматривать поникшего, с опущенными плечами сына.

– Ты уезжаешь надолго?

– Не знаю – это решит медицина. Мое состояние им не нравится. Мне тоже. Так какие еще проблемы? – Нетерпеливо спросил он.

– А ты не рассердишься?

– Что за ребячество! Ты забываешь, сколько тебе лет, а пора бы помнить.

Эндрюс с испугом посмотрел на отца, но желание получить необходимую игрушку у этого старого мальчика было сильнее страха перед отцом.

– Я хочу, чтобы у меня была сиделка.

– Что за страдания! У тебя есть дома горничная и прочие слуги. Я тебя не понимаю.

Блэкфорд-старший отошел немного по аллее к воротам, потом вернулся и остановился, не подходя слишком близко и проявляя нетерпение.

– Я хочу, чтобы ты нанял для меня сиделку, которая обслуживала меня здесь, – выпалил Эндрюс, готовый врасти в свое кресло и спрятаться там с головой.

– Ах, вот в чем дело! Ты уже дошел до такого?

– Так получилось, папа.

– А где же всем известный непревзойденный снобизм и достоинство? Да, ты изменился, сын. У тебя были принципы в этом, а теперь?

– Не надо, папа. Я согласен – мне много лет, я ничего не стою как деловой человек, но я встречал много женщин хороших, красивых, богатых и разных, но мне никогда не было с ними спокойно, радостно и уверенно. Ты это можешь понять?

– Да-а!

Блэкфорд старший положил руку на сердце, помассажировал легонько это место и улыбнулся.

– Не надо смеяться, папа. Ты всегда убивал меня своими насмешками. Ты не представляешь, как это больно, как унижает и парализует остатки воли.

Отец глубоко вдохнул, задержал дыхание и кивнул головой в знак согласия, а сказал совсем другое:

– Пока, сын, я пошел! – и зашагал по аллее.

Эндрюс Блэкфорд смотрел ему вслед со смешанным чувством жалости и обиды. Так было всегда: проси не проси, а как он поступит, ты никогда не знаешь, но сегодня он был так добр и внимателен, хотя и ранил его много раз. Он сидел так неизвестно сколько времени – не привык сам следить даже за этим: все делала сиделка. Наверное он даже задремал.

Услышал, что кто-то очень поспешно идет, почти бежит к нему по аллее.

Подняв глаза, он увидел, что к нему спешит его сиделка в радостном возбуждении. Запыхавшись, она остановилась напротив него. Глаза ее сверкали, как два огромных изумруда, и она не в силах была вымолвить ни слова.

– Садитесь, мадам, – вежливо предложил Эндрюс.

– Сэр, ваш отец…

– Что мой отец?

– Он сказал…

– Что он сказал?!

– Он предложил…

– Что, я спрашиваю?!

– Успокойтесь, сэр. Ваш отец предложил мне работать у вас сиделкой дома.

– А вы?

– Что, я?

– Вы согласились?

– Конечно. Он назначил плату в два раза больше чем здесь в больнице.

Радость заставила Эндрюса выпрямиться в коляске, от чего даже помолодело его лицо.

– Вы согласились только из-за оплаты? – уже весело спросил он и посмотрел на сиделку по-хозяйски.

– Не только, – серьезно ответила она.

– А почему еще? – с надеждой спросил Эндрюс, предвкушая нечто приятное.

– Он обещал распорядиться насчет учебы моего сына в хорошем лицее и оплатить расходы на учебу. – Женщина не спускала своих серо-зеленых глаз с Эндрюса, желая сдерживать свою радость, управлять своими чувствами.

– Сына? – только и сумел произнести он это короткое и такое значимое слово.

– Да, моего сына.

– У вас есть сын?

– Да.

– Сколько ему лет?

– Двенадцать.

– Уже большой мальчик.

– Он уже ростом такой, как я. И все говорят, что это мой портрет в улучшенном варианте… – она говорила, говорила, радостно возбужденная, а Эндрюс смотрел на нее и думал об отце, и о ней, и о неизвестном мальчике, и о том, какие перемены вдруг в его жизни нечаянно произошли. Опомнившись, он дождался паузы и спросил:

– О чем спрашивал вас мой отец, Маргарет?

– О, сэр, о многом. Но удивительно, как только узнал, что у меня есть сын, стал спрашивать только о нем, даже фотографию посмотрел и сказал: «Я о нем хорошо позабочусь. Он должен вырасти образованным, воспитанным человеком». Он у вас удивительный человек.

– Не надо, Маргарет, я знаю своего отца – он удивлял в жизни многих людей, а меня всю жизнь.

– Ваш отец, сэр…

– Я же сказал, не надо о моем отце. Поговорим…

– Да, да, я и забыла, машина придет за нами через час и я должна все подготовить и оформить к отъезду.

Она подхватилась, энергично поправила плед на ногах у Эндрюса Блэкфорда и вывезла коляску на аллею.

– Вы мой ангел-хранитель, – нежно сказал он, и коляска удалилась в сторону здания больницы.

Глава 11

Скромная машина остановилась около входа в гостиницу под названием «Олимпия». Никто бы не поверил, что еще полгода назад она называлась «Свинья и дудка». Здание было отремонтировано, почищено, покрашено. Вокруг пострижены газоны, и в три яруса полыхали цветами клумбы. Цветы были роскошны по расцветке, форме и удивительно сочетались по цвету. Чувствовалось, что садовник знал и любил свое дело.

Из машины вышли Джон Фархшем и Патриция Смат. Они осмотрелись вокруг и направились к входу в гостиницу.

– Вот это то, что нам надо. Здесь мы прекрасно проведем воскресенье, дорогая Полли.

– Да, дорогой, и река рядом. Ты будешь заниматься греблей. Тебе так идет этот новый костюм гребца.

Голос Полли Смат заливался и маслился от удовольствия.

Они зашли в гостиницу.

Бывшая старая и грязная кофейня превратилась в фешенебельный холл роскошной гостиницы.

Остолбенев, Джон Фархшем осматривался по сторонам. Вид роскошного холла удивил его еще больше, чем ухоженный внешний вид. Он, потрясенный, рассматривал легкие чайные столики, покрытые скатертями из тончайшего льна. На столиках стояли живые цветы в красивых вазах. Сверкала дорогая сервизная посуда со знаком ресторана. Восточные ковры устилали сверкающий паркет. Стулья возле столиков были изящны, удобны и красивы. В конце холла у окна стояли три кресла, которые вместе с диваном окружали полукольцом мраморный камин. На каминной полке стояли огромные часы, сверкая лаком деревянной отделки и позолотой маятника и циферблата.

У противоположной стены стоит полукруглый диван на три человека с мягкими подушками. Рядом стол, на нем всевозможные журналы и газеты. Нет старого полубуфета, а вместо него стоит элегантное двухместное бюро, разделенное перегородкой и освещенное электрическими лампами под изящными абажурами.

Стены заново оклеены красивой расцветки шпалерами.

Окна украшает голубая дымка дедерона или чего-то еще.

– Вот это да! – Воскликнул Джон и проследовал прямо к дивану с подушками.

Патриция Смат посеменила следом, не снимая с руки довольно большую сумку.

Джон Фархшем сразу повалился на диван, а Патриция уселась на кресло и достала вязанье. Сидеть напротив Фархшема и вертеть спицами – было ее любимым занятием. Что-то ярко-розовое и пушистое заклубилось у нее на коленях.

Вторая половина погожего летнего воскресного дня в этой уютной, чистой, ухоженной гостинице обещала быть блаженным днем, проведенным за городом.

Джон Фархшем посмотрел на столик с журналами и газетами. Патриция подхватилась, роняя клубок с нитками, и принесла ему несколько журналов на спортивную тему.

– Благодарю, дорогая.

– Не за что, милый.

Патриция вновь уселась и мягко устроилась с вязаньем в удобном кресле.

– Знаешь, Полли, здесь так прекрасно!

– Да, дорогой, здесь просто красота.

Фархшем развернул журнал, полистал, но читать не собирался, а опять посмотрел на Патрицию.

– Провести конец недели на реке – что может быть лучше? Ты согласна, дорогая?

– Конечно, милый.

– Утром погребешь, чтобы размяться и нагулять аппетит, потом хорошенько позавтракал и лоботрясничай сколько влезет.

– Конечно, милый.

– Чего еще в жизни надо?

– Ты так прекрасно гребешь, милый.

– Тебе нравится, дорогая?

– Люблю, когда ты сидишь на веслах, Джонни! И когда шестом орудуешь тоже.

Фархшем, положив журнал рядом с собой на диван, смотрел, как Патриция орудует спицами. Созерцание вязания, всего его процесса – было одним из его любимых занятий.

– Шест не так интересен.

– Ты такой красивый, когда стоишь в лодке. Глаз невозможно отвести.

– Самое лучшее на реке – это ее покой.

– И мне нравится река.

– Ты тоже очень спокойная: я никогда не боюсь, что ты ни с того ни с сего поднимешь скандал.

– Ну что ты, милый, не бойся.

– И река такая же тихая.

– Как я?

– Да, дорогая.

– А ты такой добрый.

– Не знаю, что меня больше успокаивает – ты или река.

– Успокойся, дорогой.

– А дома мне кажется, что я три раза на дню перебираюсь через Ниагарский водопад.

– Успокойся, дорогой.

– Сейчас я спокоен.

– Вот и хорошо. Не думай о том доме. Твой не там, а здесь, где я.

Фархшем с обожанием, как теленок, смотрит на Патрицию, на розовое облако у нее на коленях.

– Ты, как всегда, права, дорогая: дом и должен быть таким, хотя здесь всего-навсего отель.

– Ну и что? Да разве на свете бывает что-нибудь лучше отеля? А тем более хорошего отеля?

– Да?!

– Да, милый, да. Здесь отдыхаешь от всех домашних забот: никаких осложнений с кухней, с прислугой, никаких налогов и платежей.

– Да, кроме…

– Ну, уплатил и все.

– И все, дорогая.

Фархшем опять потянулся к журналу, раскрыл сразу на середине и стал смотреть.

– Мне нигде не бывает так спокойно, как в гостинице.

– Да, дорогая.

– Впрочем, для мужчин это наверное не так?

Услышав легкие шаги, Патриция и Джон Фархшем повернули головы и увидели молодого человека, который нес книгу регистрации. Он положил ее на газетно-журнальный столик и подобострастно стал приближаться к приезжим постояльцам. Он остановился между Патрицией и Джоном Фархшемом и вежливо поздоровался:

– Добрый день, сэр! Добрый день, госпожа! Надеюсь, вам у нас понравилось?

– Благодарю вас, да. Но меня интересует один вопрос? – Джон с любопытством смотрел на элегантного управляющего гостиницей, который с милым подобострастием стоял перед ними.

– Слушаю вас, сэр.

– Что вы сделали с бывшей гостиницей?

– Что вы имеете в виду, сэр? – весело спросил управляющий и улыбнулся.

– Год тому назад, когда я был здесь, тут стоял обыкновенный трактир под вывеской «Свинья и дудка».

– Так было до самого последнего времени, сэр.

– Так что же произошло, уважаемый? – Джон Фархшем отодвинул журналы в сторону и приготовился слушать.

Патриция стала медленнее вертеть спицами, но головы не подняла от вязанья.

– Мой отец держал «Свинью и дудку» несколько десятков лет, получив его в наследство от своего отца, – охотно стал рассказывать молодой управляющий.

– Так вы хозяин этого всего? – заинтересованно спросила Патриция.

– Теперь нет.

– Почему?

– Но я расскажу все по порядку, если вас это интересует, сэр?

Было видно, что ему и самому хочется рассказать, что же произошло со «Свиньей и дудкой», и каким образом она превратилась в «Олимпию».

– Мои родители очень гордились своей гостиницей, рестораном и всем рассказывали, что стоит она уже не первую сотню лет и что в ней даже останавливался кардинал, имя которого стерлось из памяти, переходя из поколения в поколение, как обветшала и сама гостиница.

– Это я видел.

– Да, мы были здесь раньше.

Управляющий посмотрел на обоих поочередно и обратился опять к Фархшему:

– Уверяю вас, мои предки очень гордились своей гостиницей и кофейней.

– Мы и это заметили, – кивнул в знак согласия Джон Фархшем.

– Но как люди необразованные, – продолжал управляющий, – они погубили гостиницу, всячески стараясь улучшить ее и выбрасывая поэтому по-настоящему старинную утварь и заменяя на новую, но дешевую и грубую, без вкуса и умения. В последнее ваше посещение гостиница была при последнем издыхании.

– Мы это видели, правда, Полли?

– Да, милый.

– Мне было стыдно за нее.

Фархшем хотел что-то сказать, но только подвинулся ближе на край удобного дивана.

Патриция подняла глаза от вязанья и внимательно посмотрела на управляющего.

– Стыдиться бедности грешно, – назидательно сказала она и опустила глаза к вязанью.

– Но, мадам… – хотел возразить управляющий, но в это время Фархшем опять обратился к нему:

– Ну, сейчас-то она у вас первоклассная – это видно еще со двора.

– Но это не моя заслуга, сэр.

– А чья же? Ваших родителей?

– Что вы?!

– Рассказывайте, – поторопил его Фархшем.

– Я должен вам сказать, что я не хозяин гостиницы. – Он на мгновение замолчал, чтобы перевести дух, а гости оба посмотрели опять на него вопросительно.

– Так кто же вы теперь? – спросил Фархшем.

– Гостиница уже не ваша? – полюбопытствовала и Патриция Смат.

– Да, не моя – я только управляющий.

– Любопытно.

– Да, да.

– На мой взгляд, это куда романтичнее, чем старая басня о кардинале, который переночевал здесь или даже просто останавливался на пару часов.

Управляющий, видя, что заинтриговал своих гостей, решил быть вежливым и удалиться, а может ему очень хотелось, чтобы его попросили рассказать историю заново родившейся гостиницы и ресторана. Он вежливо поклонился в сторону Патриции Смат, потом Джона Фархшема и сделал шаг к выходу из холла.

– Не буду вам надоедать и мешать вам отдыхать своей болтовней. Не угодно ли вам еще чего-нибудь для полного вашего удобства, уважаемые господа?

Патриция свернула вязание, повернулась к управляющему всем корпусом и елейным своим голосом попросила:

– Мне хотелось бы узнать…

– Что, мадам? – управляющий согнулся в вежливом поклоне в сторону Патриции.

– Что же произошло с вашей престарелой «Свиньёй», и как она переродилась в «Олимпию»?

– К вашим услугам, мадам.

– Если вы, конечно, располагаете временем, уважаемый, – решила тоже быть вежливой Патриция.

– А это будет вам интересно? – сделал поклон в сторону Фархшема управляющий, – сэр?

– Давайте, валяйте, старина, – махнул рукой Джон Фархшем и приготовился слушать.

Управляющий подошел чуть ближе к дивану и вновь радостно улыбнулся – было видно, что рассказывать эту чудесную историю ему самому интересно, и что это для него самого еще как сон, в который он уже поверил.

– Так вот, в один прекрасный день к нам явилась наниматься в посудомойки какая-то немного странная женщина.

– В посудомойки?

– Именно – в посудомойки. Нам работницы были не нужны, но у моего бедного отца не хватило духу выставить ее за дверь, и он согласился взять ее на пробу на день-другой.

Управляющий сделал коротенькую паузу, чтобы набрать в легкие воздуху, но Патриция его поторопила:

– И что же эта женщина?

– Валяй дальше, милок! – Фархшему тоже не терпелось – он однажды тоже был бизнесменом.

– Она приступила к работе. Вымыла две тарелки, а разбила десяток. Моя старушка-мама была потрясена – она очень дорожила своей посудой.

– Так что же?

– Мама, бедняжка, и не подозревала, – продолжал управляющий уже немного с сентиментальной грустинкой в голосе, – что посуда у нее дешевая, старомодная и уродливая. Уродливая вещь от старости не станет лучше. Не так ли, господа?

– Разумеется, – ответил один Фархшем.

– Продолжайте, – поторопила Патриция Смат.

– Мама сказала, что раз посудомойка разбила посуду, то ей надо уплатить: пусть остается на месяц, а там стоимость посуды вычтут из ее жалованья.

– И она мыла посуду месяц? – Патриция Смат уже совершенно забыла о своем вязании.

– И не подумала. Она тут же отправилась в город или еще куда-то и привезла несколько ящиков посуды; мать, как увидела, – разразилась горючими слезами: говорит, что мы навеки опозорим себя, если станем подавать гостям в такой старомодной посуде, ибо в такой посуде, якобы, подавали гостям еще сто лет назад, а теперь – это позор!

– И что?

– Ее выгнали тут же?

Решительные меры предположила, конечно, Патриция Смат. Она сопереживала старикам.

– Нет.

– Почему?

– Потому что на другой же день одна американка, которая путешествуя, случайно забрела в нашу гостиницу – приплыла на лодке с целой компанией – купила эту посуду прямо со стола и уплатила в пять раз больше. Она благодарила моих родителей, что они сохранили такой ценный фарфор, и в своей Америке она будет ее показывать на выставке. Кроме денег, родители получили американские подарки, но обед, поданный мамой, гости есть не стали, а уплыли на своей лодке дальше.

– Интересно, – растягивая это слово, сказал Джон Фархшем и, заложив ногу за ногу, приготовился слушать дальше.

– Да, милый, – сказала Патриция – она всегда реагировала на любое его замечание. – Продолжайте, – потребовала она от управляющего. – Что же сделали ваши родители дальше с этой женщиной?

– А что можно было с ней сделать? – управляющий обратился с интригующим вопросом к сидящей паре.

– Не знаю, – признался Фархшем.

– Говорите, рассказывайте, что сделали ваши родители – это важно, – не стала говорить своего мнения Патриция Смат и предложила управляющему говорить самому.

Управляющий, видя, что заинтриговал эту пару, продолжал с грустной радостью:

– После этого моя бедная матушка не смела даже пикнуть, чтобы возразить в чем-нибудь посудомойке. А та взяла дело в свои руки, да так, как нам, мне и родителям, никогда бы не суметь. Это было очень жестоко по отношению к моим родителям и даже ко мне, но она всегда была права – этого у нее не отнимешь, и тут ничего не поделаешь. Ни мои родители, ни я, не получив должного образования для ведения гостиничного дела, не умели так вести хозяйство.

– Почему вы говорите, что она поступала жестоко по отношению к вашим родителям? Разве достать для ресторана хорошую посуду и на этом заработать – это жестоко? Не понимаю вас, уважаемый.

Патриция высказала свое мнение и взглянула на Джона Фархшема с видом победительницы.

– Да, дорогая, – быстренько подтвердил он и опять обратился к управляющему: – Продолжайте вашу историю, уважаемый, нас это заинтересовало.

– Очень приятно, господа. Если вас интересует, то я расскажу с удовольствием. Дело, конечно, не в посуде, как вы понимаете.

– А в чем еще? – не унималась Патриция.

– Посуда – это пустяк, легкий и мило-приятный эпизод для начала. Старая посуда давно заслуживала того, чтобы ее перебили и выбросили в мусорный ящик, что и сделала наша новая работница. Главное не в этих толстенных тарелках, что отбивали у гостей аппетит. – Управляющий вздохнул, радостное возбуждение сошло с его лица – что-то тревожило его, и говорить ему стало труднее, и голос его стал тише.

– Что она сделала дальше? – Патриция, вся подавшись в сторону управляющего, не сводила с него глаз.

– Продолжайте, – опять попросил Фархшем.

– А дело в том, что «Свинья и дудка» была единственным пристанищем у моих родителей. Они уже сделали все, что могли в этой жизни, их время прошло, а к новому они не могли приспособиться, как большинство старых людей, такова жизнь. Без гостиницы им оставалось одно: неделю-другую побродить по улицам под ногами у спешащей вечно молодежи и… – управляющий тяжело вздохнул и посмотрел куда-то в даль, где клубилась дымка окна.