Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-21". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Нил Кросс
Соавторы: Рафаэль Кардетти,Оуэн Локканен,Тед Льюис,Кейт Родс,Мартен Кумберленд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 144 (всего у книги 186 страниц)
Лютер лезет за блокнотом, открывает его. Обхлопывает карманы в поисках карандаша.
– Что за выверты?
– Он… показывал себя, – глядя в пол, говорит Джен. – Некоторым девочкам.
Хоуи проверяет телефон. Во входящих значится сообщение от Лютера: «Генри Мэдсен здесь, в доме родителей, 15, Кэвэлри Клоус, Финчли. Мэдсен наверху. Отец, возможно, заложник. Мия Далтон наверху? Возможно, она тоже заложница. Срочно нужна помощь».
Шесть или семь тягучих секунд Хоуи не в силах оторвать глаз от дисплея. Сообщение она перечитывает несколько раз. Ее взгляд прыгает с трубки на Лютера и обратно; Лютер же невозмутимо сидит и строчит в блокнотике под исповедь приемной матери.
Мэри Лэлли ведет вторую группу поиска к пустому дому на тихой улице в районе Максвелл-Хилл. Сейчас здесь капремонт в начальной стадии. Снаружи стоит бадья для замеса бетона. В доме беспорядочно свалена мебель прежнего владельца, тут же складированы листы гипсокартона, штукатурка, краска, рулоны напольного покрытия и обоев. В гараже на задах участка обнаруживается автомобиль ныне покойного владельца, его личные вещи в коробках.
При осмотре сада собаки выказывают признаки возбуждения. Лэлли следом за кинологами проходит в дом, где собаки ведут себя все беспокойнее.
Сержант Лэлли звонит детективу Риду.
– Мия точно была здесь, – сообщает она. – Здесь повсюду ее запах. В умывальнике наверху мы нашли краску для волос.
– Он что, покрасил ей волосы? Для маскировки?
– Похоже на то, шеф.
Рид благодарит и дает указание:
– Поставьте кого-нибудь присматривать за этим местом. Чтобы он сюда больше не захаживал.
Рид все еще на связи с Лэлли, когда на мобильный приходит сообщение от Лютера. Быстро прочитав текст, он встает так резко, что стул под ним опрокидывается. Он чувствует острую боль в шее. Схватившись за нее, торопливо говорит в трубку:
– Мэри, слушай! Что-то стряслось. Будь очень внимательна, докладывай мне обо всем, что увидишь.
Бросив трубку на стационарный аппарат, он поворачивается к Бенни. Халява уже прочитал такое же сообщение и смотрит на Рида круглыми глазами.
– С-срань божья, – цедит Рид.
Держась за шею, он бежит к двери, проносится через общее помещение и влетает в кабинет к Роуз Теллер. Та уже в спешке надевает пальто.
– Ходу, ходу! – торопит она с порога. – Действуем!
И быстрыми шагами удаляется с рацией в руках. Рид спешит следом, торопливо набивая на ходу сообщение: «Держись! Едем».
Хоуи прячет мобильник в карман и ждет от Лютера следующего шага. Тот отвлекается от писанины и спрашивает:
– Так когда вы фактически видели Генри?
– Когда он вышел из тюрьмы.
– Это когда же? Ему было… двадцать один? Двадцать два?
– Да, примерно. Он к нам приезжал.
– Что он сказал вам тогда?
– Сказал, что ненавидит нас. Что не хочет нас больше никогда видеть, – Джен смотрит Лютеру прямо в глаза, – и что думает завести свою семью. Большую. Пятеросыновей и столько же дочерей. Что они будут жить на ферме и разводить там животных. Породистых, для расплода. Самые редкие породы. И что он будет их всех любить – и животных, и детей. Даст им всю любовь, какая только есть на свете. А мы с Джереми для него считай что покойники.
– И с тех пор он с вами не контактировал?
Джен, хмурясь, качает головой.
– Бывает такое, что звонит телефон, а в трубке молчание. И вот изводишь себя мыслями. А иногда бывает, что запираешься на ночь и забываешь задернуть шторы. А затем выглядываешь в окно и невольно думаешь: нет ли там кого-нибудь в темноте, на краю сада? Такие вот мысли. Так вы думаете, что это был он?
– Нет, – кривит душой Лютер.
Затем он отрывает в блокноте верхнюю страницу и подает ей. Там написано: «Он здесь?»
Джен читает, и глаза у нее наполняются слезами. Она смотрит на Лютера и тихо кивает. Лютер подчеркнуто невозмутим.
– Продолжайте говорить, – изображает он губами.
А сам дает ей еще один листок: «Девочка с ним?»
Джен отчаянно трясет головой и умоляюще тянется к его блокноту: «Нет! Девочку он закопал».
– Закопал? – выговаривает губами Лютер.
В ответ – подтверждающий кивок.
– Да, юношей он был достаточно буйным, – говорит Лютер, передавая ей блокнот. – Хотя в том нет вашей вины.
Джен спешно скребет в блокноте карандашом: «На телефоне девочка, не Генри» – и подает блокнот обратно. Лютер пишет одно слово: «Мия?!»
Блокнот опять перекочевывает к Джен. Та читает и кивает: да, Мия. Затем пишет: «Мия получила сообщение: Генри ее похоронит. Заживо. Воздуха хватает на 2 часа. Генри отдаст нам Мию, если мы дадим ему деньги».
Она глазами указывает на компьютер, и до Лютера доходит: Мэдсены как раз переводили средства на банковский счет своего приемыша, когда сюда нагрянули копы, то есть они с Хоуи.
«Если мы позовем полицию или Генри арестуют, – пишет Джен, – Мия умрет. И никто ее никогда не отыщет».
Лютер берет блокнот, просматривает запись, отрывает и передает листок Хоуи. Встает, прячет блокнот в карман. По лицу Джен Мэдсен струятся слезы.
– Сержант Хоуи, – вслух говорит Лютер, – почему бы вам не вывести миссис Мэдсен в сад, на свежий воздух? А вам, миссис Мэдсен, я приношу свои извинения за все эти непростые вопросы.
Дождавшись, когда Хоуи поможет внезапно ослабевшей Джен подняться с кресла, он выходит в прихожую. Смотрит вверх, на лестницу.
– Ты все слышал? – громко произносит он. – А, Генри?
На Финчли с разных сторон берут курс многочисленные полицейские патрули. Среди них три команды антитеррора и бронированная машина разграждения – полноприводная, с пуленепробиваемым ветровым стеклом и взрывостойким полом. Она везет восьмерых полицейских-пожарников из отдела СО-19 в темно-синем огнеупорном номексе и пуленепробиваемом кевларе; в штурмовую экипировку входят свето-шумовые гранаты, баллоны со слезоточивым газом, респираторы SF-10 и керамические шлемы С-100.
С базы на Липпитс-Хилл подняты в воздух два боевых вертолета.
Конвой из четырех машин мчится с головокружительной скоростью под сполохи мигалок и вой сирен. Рид сидит на заднем сиденье «БМВ» с лондонской маркировкой, нервно потирая челюсть, сжимая и разжимая кулаки. Мимо проносится Лондон. Девять миллионов человек.
Первая поисковая команда обыскивает подвал предназначенной на снос многоэтажки в Уолтэмстоу. Удается обнаружить яму со следами крови, а также запахом кала, пота и алкоголя.
Под бетонным потолком слабо трепещут чахлые лампочки.
Следов Мии Далтон и Генри Мэдсена нигде нет.
Лютер стоит у нижней ступеньки лестницы.
– Я знаю, ты велел своей маме от нас отделаться, – обращается он к тому, кто засел наверху – И она хорошо постаралась, лично тебе подтверждаю. Ответила на все вопросы предельно честно. Но на ней почему-то нет обручального кольца, а ведь она с ним, кажется, все сорок лет не расставалась. Да и баночка вазелина стоит на кухне возле крана, как будто мама только что кое-как скрутила это кольцо с пальца. Колечко-то хорошее, я видел на фотографиях. Сотню, а то и две потянет, как ты думаешь?
В ответ лишь долгая, непроницаемая тишина.
– Слушай меня, – продолжает Лютер, – я уже вызвал полицию. Сейчас сюда на всех парах летят копы, их много. Так что тебе не уйти. Финита ля комедия. Или будет очень много нервотрепки, и тебя в конце концов попросту шлепнут, или ты выходишь сейчас ко мне.
Хоуи берет Джен под локоть и через смежную дверь выводит ее в длинную узкую кухню. Джен колотит такая дрожь, что она едва переставляет ноги.
Перед второй ступенькой Лютер приостанавливается.
– Ну ладно, Генри. Тогда я иду к тебе.
Он вынимает свою дубинку, но держит ее в кулаке, не раскладывая. И медленно, ступенька за ступенькой, начинает подъем. Всего пятнадцать ступеней.
Хоуи помогает Джен пройти мимо кухонного гарнитура, холодильника, старомодного посудного шкафа и морозильной камеры.
– Бедная, бедная девочка, – сокрушается на ходу Джен. – Бедняжка, как же она там? Что будет с ней? Что?
– Мы ее найдем, – успокаивает Хоуи.
Так они доходят до кухонной двери – старомодной, с массивным замком, для которого нужен большой металлический ключ.
Дверь заперта.
Лютер поднимается по ступенькам, движется легкой поступью по лестничной площадке. Открывает дверь первой комнаты. Судя по швейной машинке, хозяйка здесь занимается рукоделием. Лютер стоит в полутьме, очерченный светом уличных фонарей; их сеющийся сквозь тюлевые занавески свет наводняет комнату смутно-оранжевым сиянием.
Здесь никого нет.
Лютер поворачивает к хозяйской спальне. Дверь в нее чуть приоткрыта. Он делает шаг внутрь. На кровати лежит Джереми Мэдсен.
Хоуи пробует ручку – бесполезно. Она беспомощно оглядывается на Джен.
– Где у вас ключ?
В глазах Джен застыл ужас. Хоуи смотрит в направлении ее взгляда, на два старых дверных засова, один на уровне плеч, другой ближе к полу. Оба в открытом положении, как будто кто-то пытался улизнуть через заднюю дверь. Но попытка сорвалась, так как дверь заперта, а чтобы ее открыть, требуется ключ.
И тогда Хоуи понимает.
Рывком обернувшись, она заслоняет собой Джен. В тот момент, когда рука Хоуи ныряет за газовым баллончиком, из стенного шкафа, где стоят щетки, появляется Генри Мэдсен. Его лицо она видит впервые – этот змеистый, колючий огонек в глазах, – а затем различает, что в кулаке он сжимает длиннющую, двадцать с лишним сантиметров, плоскоголовую отвертку с желтой ручкой.
– На пол, руки за голову! – пронзительно кричит Хоуи. – На пол, я сказа…
В это мгновение Мэдсен всаживает и проворачивает отвертку между ребер, под самой грудью.
Слыша крики Хоуи и безумный визг Джен, от которого больной Джереми Мэдсен обмирает в животном ужасе, Лютер выскакивает из его комнаты и бежит. В тот момент, когда он стремглав слетает с лестницы, Генри Мэдсен достигает входной двери. Обернувшись, он видит Лютера. Руки у Генри скользки от крови, и совладать с замком получается не сразу Когда дверь все-таки поддается, Лютер в прыжке таранит Генри Мэдсена плечом и на лету вытягивает руку, хватая и захлопывая дверь. Мэдсен валится на твердый дубовый пол. Лютер вздергивает его за лацканы и лупит о дверь, о стену, снова о дверь.
Он крепко держит обмякшего, оглушенного Генри за грудки, когда наверху лестницы, шаркая, появляется Джереми Мэдсен. Сейчас он в буквальном смысле похож на труп.
– Уходите, – оглядываясь, бросает ему Лютер, – быстро в свою комнату!
– Моя жена…
– Быстро! – орет Лютер, и Джереми испуганным призраком удаляется в направлении своего одра.
Генри Мэдсен, ощерясь, мгновенным движением языка достает из-за щеки лезвие и, зажав его передними зубами, наносит Лютеру секущий удар.
Лютер отскакивает на шаг, и Генри пользуется этой заминкой, чтобы проскочить на кухню. Тем не менее Лютер у него на хвосте. Добравшись до кухни, Генри поскальзывается на крови, скопившейся на плитках пола, и теряет опору. Вскакивает он по-кошачьи быстро, но Лютер сшибает его обратно на пол.
Мэдсен с лезвием в зубах делает повторный бросок. Лютер, увернувшись, хватает его за запястье, резко, до хруста заламывает руку за лопатку. Мэдсен, вскрикнув, роняет лезвие и валится вниз лицом.
Лютер падает ему на спину коленом, затем поднимается и, не выпуская руку из замка, трижды безжалостно пинает в ребра. Затем проволакивает Генри по полу и пристегивает наручником к дверце духовки – старой, литой, чуть жирноватой внутри.
Мэдсен лежит, раскинув ноги.
Лютер спешит к Джен Мэдсен. Та калачиком свернулась у задней двери; из глазницы у нее торчит желтая ручка отвертки.
У Хоуи отверткой пробита грудная клетка, но сержант жива. Вокруг раны пенится кровь, – значит, повреждено легкое. Еще немного – и шок сделает свое дело. Жизнь из нее уходит.
Лютер лихорадочно шарит в карманах, выуживает портмоне, а из него, ломая в спешке ноготь, выковыривает кредитку. С силой рвет на Хоуи рубашку. Рана маковым цветом пузырится на бледной коже, на которой до странности непристойно смотрится родинка. Карточку Лютер прижимает к ране.
– Изабель, Изабель, – сипит он, – ты держи, сильнее придавливай ее здесь, ладно?
Удивительно легкую, такую податливую в его лапищах женскую руку он сам накладывает так, как надо. Не спуская глаз, смотрит, чтобы Хоуи прижимала карточку достаточно плотно.
Цвет лица подчиненной ему определенно не нравится.
– Вот так, удерживай и не шевелись, – тихо командует он, после чего бросается к кухонным ящикам, со стуком выдвигает их и задвигает.
Генри смотрит на него с пола, злорадно скалясь. Ох как хочется его от всей души пнуть в морду…
В самом нижнем ящике Лютер натыкается на рулончик липкой пленки. Хватает ее, бежит к Хоуи, опускается рядом на колени.
– А ну-ка, давай присядь, – просит он, – всего на секунду.
Он пытается придать раненой сидячее положение, но у той не получается. Хоуи паникует оттого, что не в силах дышать. Вместо дыхания – рваные всасывающие всхлипы.
Что ж, ладно.
Лютер укладывает ее на пол. Отрывает от пленки квадрат, прижимает его к ране. Следующим вдохом Хоуи слегка его втягивает, тем самым запечатывая дыру.
Лютер принимается щедро обертывать Хоуи пленкой – слой за слоем. Целлофан скользкий, весь в кровавых разводах.
Лютер стоит на коленях, сосредоточенно внушая ей: с тобой все в порядке, все в порядке, все в порядке…
Сделав все возможное для Хоуи, он возвращается к Мэдсену.
– Генри, где Мия?
Мэдсен лишь с язвительной жалостью улыбается: мол, увы. Так-то, брат.
У Лютера внутри все холодеет. Он озирается, глядя на кровавый хаос. На мучительно всхлипывающую Хоуи. На Джен Мэдсен, убитую собственным ребенком. На эту кухню, где было приготовлено десять тысяч супружеских обедов, заварено сорок тысяч чашек чая. Целая история долгой семейной жизни, уничтоженная за один вечер. Жизнь и смерть, сошедшиеся друг с другом, как корабль и айсберг.
Лютер понуро сидит на полу рядом с Генри, опираясь спиной о кухонную тумбу.
Вдали уже слышно неистовое завывание сирен.
– Так ты мне не скажешь, где она? – спрашивает Лютер.
Генри Мэдсен пожимает плечами.
Над дверью висят настенные часы. Они здесь тикали, еще когда премьер-министром была Маргарет Тэтчер и обещала принести надежду в те дома, где царит отчаяние.
Сейчас на часах девятнадцать минут двенадцатого.
– Сколько ей осталось?
– Примерно до полуночи.
Лютер устало смеется.
– Ну, арестовали мы тебя – дальше что? Ты сидишь себе молча и каждой этой минутой упиваешься. Какая у тебя власть, какая сила! А? Контроль. Знать, что та девчушка задыхается, умирает где-то там в темноте. А вокруг тебя толпой носятся все эти копы и ничегошеньки не могут поделать. Вот это кайф, как раз для такого, как ты. Знать, насколько ты круче всех остальных.
Мэдсен сидит и помалкивает.
Лютеру кажется, что череп у него лопается, словно яичная скорлупа, и оттуда кишмя выползают пауки. Он торопливо подбирается к Хоуи, целует ее в щеку.
– Держись, – призывает он, – наши уже рядом, вот-вот будут здесь. Ты слышишь их?
Хоуи мычит что-то невнятное – и не понять, то ли от боли, то ли пытается ответить. У нее из кармана Лютер выуживает ключи от машины и возвращается к Мэдсену. Отстегивает его от духовки, вздергивает на ноги. Взяв его руку на излом, тащит к выходу.
Мэдсен упирается:
– Эй, мы куда?
Сирены все ближе. Надо спешить.
Скорченного Мэдсена Лютер вытаскивает на тротуар. Открывает дверь машины и засовывает его в закуток перед передним пассажирским сиденьем. Как только управляется с этим, в конце улицы показывается «скорая». Через считаные секунды их заметят.
«Скорая» уже у дома. Лютер забирается в «вольво» и заводит мотор. В заднее зеркальце видно, как в дом Мэдсенов бегут врачи. Сразу за «скорой» к дому подлетают полицейские авто, из них высыпают полисмены.
Лютер отъезжает; вынимает рацию.
– Говорит детектив Лютер, – выходит он в эфир.
Я в пути, преследую подозреваемого. По всем признакам это Генри Мэдсен.
Когда он уходит со связи, Мэдсен смотрит на него немигающим взглядом. Отрадно видеть в его глазах первые признаки неподдельного страха.
– Мы куда? – спрашивает он отрывисто.
– Куда-нибудь туда, где потише.
– Зачем?
Лютер рулит, не отвечая. Полицейские мигалки остаются далеко позади, озаряя тьму бесшумными синими взблесками.
Глава 30
Теллер и Рид прибывают в ту минуту когда Хоуи на носилках загружают в машину «скорой помощи».
Тело Джен все еще на кухне. Джереми Мэдсен находится на заднем сиденье полицейской машины, не в силах поверить в реальность происходящего на этой бликующей синевой улице, где стало вдруг нестерпимо шумно.
Роуз Теллер отводит Рида подальше от полосатой ленты.
– Не для протокола, – тихо говорит она.
Рид кивает, отчего у него снова стреляет в шее. Он хватается за нее, легонько массажируя.
– Не для протокола, – соглашается он.
– Куда, на хрен, делся Лютер?
– Роуз, я не знаю. Ей-богу, не знаю.
– Опять он решил пуститься во все тяжкие?
– В смысле, не думает ли снова что-нибудь учудить?
– Вот именно: не думает ли он снова что-нибудь учудить.
– Смотря что иметь под этим в виду.
Теллер придвигается вплотную к Риду.
– Ты понимаешь, что сейчас не время шутить? – рычит она. – У меня выбыл из строя офицер, я по уши в трупах. На мне пропавшая девочка, пропавший подозреваемый и пропавший детектив. Так что мое чувство юмора, скажу я тебе, изрядно пообтрепалось.
Паузу Рид заполняет тем, что лезет в карман. Достает пластиковый тюбик, сковыривает с него крышечку и на сухую заглатывает пригоршню кодеина.
– Вот молодец, чтоб тебя, – ворчит Роуз, пробегая рукой по своим волосам.
Рид давится таблетками и хмурится. Кодеин штука мощная, но совершенно невкусная.
– Хотите начистоту? – спрашивает он.
– А кто ж не хочет, Йен. Конечно хочу.
– Тогда вот мое мнение, Роуз. Необязательно основанное на фактах.
– Выкладывай.
– Что бы он ни делал, без причины он бы этого делать не стал.
– Да знаю я, черт бы тебя подрал. Но что это за причина?
Ее холодный взгляд дает понять Риду: можешь идти. Он задумчиво уходит, держа руки в карманах.
Теллер звонит Зои. Та берет трубку далеко не сразу.
– Роуз? Что случилось?
– То, что я тебе скажу, – Роуз вынуждена повысить голос, чтобы перекрыть шум, – говорить мне, вообще-то, не положено. Потому что мы здесь все в дерьмовой ситуации, и если кто-нибудь это учует…
– Это имеет какое-то отношение к Шенку?
– А что Шенк?
– Он сегодня утром ко мне приезжал…
– Зои, я тебя на этом месте прерву. Скажи себе «стоп» прямо сейчас. Есть вещи, о которых мне лучше не знать.
– Извини. Я думала, ты поэтому и звонишь.
Теллер смотрит на Рида. Тот стоит, скрестив руки на груди, посреди дороги и наблюдает, как стрекочущий вертолет шарит лучом прожектора по улицам и садам.
– Нет, – отвечает Теллер, – я звоню не поэтому. – Она хмурится – черт возьми, уже двое суток не принимала душ и не переодевалась… – Мне кто-нибудь, мать вашу, может сказать, что на уме у Джона?
Зои молча ждет на линии. Теллер представляет, какое у нее сейчас лицо, и испытывает к ней легкую неприязнь.
– Ты с ним разговаривала в последние час или два? – спрашивает Теллер.
– Нет. А что?
– Ты правду мне говоришь? Я ведь не Шенк, и мы тут не какую-то сраную тачку обсуждаем. Речь идет об очень важных вещах.
– Роуз, я с ним не разговаривала. А в чем дело?
– Дело в том, что мы его потеряли.
– Что значит – потеряли?
– Если так пойдет дальше, Зои, – если оно вообще пойдет дальше, – то мы все окажемся в глубокой жопе. Ты понимаешь? Возможно, мы уже в этой жопе, и загнал нас туда он, и не кто иной.
– Роуз, дальше ничего не пойдет. Я никому не скажу, ни звука.
Теллер перечисляет события истекшего дня. Семья Далтон. Мия Далтон. Патрик, который оказался Эдрианом Йорком. Мать Йорка. Генри Мэдсен со своими дохлыми псами, сгоревшим домом и жутким узилищем в подвале.
Она рассказывает Зои о приемных родителях Мэдсена; о его матери, зверски убитой в собственной кухне. О сержанте Хоуи, которую пырнули под грудь отверткой и за жизнь которой теперь борются в машине реанимации.
А Зои сейчас, между прочим, находится у Марка.
Они сидели в гостиной, уютно прильнув друг к другу голышом под мягким одеялом, и смотрели фильм под бутылочку вина и косячок. В данный момент нажавший на «паузу» Марк ждет, пока Зои закончит разговор.
Марк видит, как у нее медленно расширяются глаза, а рука, будто во сне, тянется к горлу. Сейчас Зои кажется Марку до того хрупкой и красивой, что он испытывает мимолетную жалость к Лютеру за то, что тот любит и одновременно теряет такую женщину.
– Я все-таки не понимаю, – говорит Зои, – что ты до меня пытаешься донести?
– Насколько мне видится, – полукричит Роуз сквозь шум своего не столь милого, как у Зои, окружения, – у нас два варианта. Вариант первый: маленькая Мия мертва и Джон по-тихому увез куда-то Генри Мэдсена, чтобы расправиться с ним.
Она дает Зои ровно секунду на усвоение этой информации.
– А второй вариант?
– А над вторым мы тут сами голову ломаем.
Когда Зои вновь берется говорить, голосок у нее тонкий и жалобный.
– Роуз, я правда ничего от него не слышала. Честное слово.
– А ну-ка, погромче, тут шумно.
– Он не звонил!
– А? Ага, – говорит Теллер. – Но только никому ни слова, ладно? А то тут просто конец света.
– Ни словечка.
– Если он все-таки на тебя выйдет…
– Я тебе перезвоню. Сразу же.
– Мгновенно!
– Пулей! Роуз?
– Что?
– А с ним… все в порядке?
– Честно говоря, думаю, что нет.
Разговаривать больше не о чем. Зои мямлит что-то благодарственное и кладет трубку. И безмолвно, расширенными глазами смотрит на нее.
Марк ни о чем не спрашивает. Просто обнимает ее голые плечи своей теплой рукой. Так они и сидят, нагишом, прижавшись друг к другу, на софе, под одеялом, от которого чуть припахивает сексом, в этом уютном доме с его запахами травки, сочно-зеленых растений, книг и кожи.
Лютер гонит по Колни-Хэтч-лейн, не сбавляя скорости на поворотах. Мэдсен колотится в окно, пытается кричать сквозь него встречным автомобилям, давать знаки прохожим на улицах. Но машина беспрепятственно мчится мимо, на двух колесах поворачивая на Хэмпден-роуд, а затем на Сидней-роуд.
Улицы становятся заметно тише и малолюдней. Лютер даже не притормаживает на светофорах.
Он сворачивает на Александра-роуд; здесь вообще тишина, если не считать урчания старого «вольво». По обе стороны улицы тянутся одноэтажки тридцатых годов из красного кирпича, функциональные и опрятные.
Но вот заканчиваются и они, и дорога упирается в тупик, если не считать грунтового ответвления, ведущего мимо унылого длинного забора с улицы в парк.
Лютер, резко тормознув, останавливает машину. Секунду-другую они с Мэдсеном сидят молча.
Наконец Лютер командует:
– Выходи.
– Не выйду.
Лютер смеется.
– Ты не посмеешь! – вскидывается Мэдсен.
Лютер выволакивает его из машины за шиворот. Мэдсен кричит, стонет, цепляется, умоляет. Голос у него срывается. Лютер прекрасно знает, что на помощь Мэдсену никто не придет, ведь в таких случаях по-другому и не бывает.
Он берет шею Мэдсена в локтевой зажим и плавно надавливает на сонную артерию. Долго ждать не приходится: ноги Мэдсена слабеют настолько, что вот-вот подогнутся. Лютер тащит его, полубесчувственного, в парк.
В небе самозабвенно красуется обнаженная белая луна, светило ночных охотников. Легкими дымчатыми тенями пробегают по ней облака, словно дым от пушки.
Через детскую площадку (красные качели, веселая карусель) Лютер протаскивает Мэдсена дальше, в темноту городского пустыря, границы которого обозначены беспризорной березой и тонкими рябинами.
В голове у Мэдсена проясняется. Он набирает в грудь побольше воздуха, готовый взреветь о помощи. Лютер швыряет его наземь и тащит.
На этом участке когда-то велись земляные работы, затем здесь образовалась свалка. В таком заброшенном виде он пребывает еще с шестьдесят третьего года. Пять лет назад Лютер выезжал сюда на место убийства проститутки по имени Дон Кэделл.
Через бледный подлесок он заволакивает Генри Мэдсена на кочковатый пятачок, обжитой настырными рододендронами, осенней сиренью и горцем японским.
В задумчивом лунном свете Лютер глухо шуршит листвой, доходящей до пояса.
Мэдсена он бросает себе под ноги и заталкивает в гущу набирающей силу поросли дубков и ясеня.
Под шепчущим лиственным пологом совсем тихо. Живым глазком проглядывает луна. Лишь усталое дыхание двух человек нарушает общий покой, да еще ночной ветер шелестит травой. А впрочем, и здесь различим вездесущий фон электрического света. И лабиринт тропок уже протоптан сквозь будущий лесок людскими ногами. Это «тропки желаний» – Лютеру название всегда нравилось.
Генри он тащит по самой заметной из них. Так они попадают на полянку. Белая луна льет свет на участок, заросший густой травой, оскверненный останками автомобилей – без колес, без окон, без стекол. Не кладбище, а костница из малолитражек, «жуков» и одного перевернутого почтового фургона – все это разбросано здесь, подобно оболочкам гигантских личинок.
А рядом с линией деревьев, уже наполовину увязнув в зарослях наперстянки, люпина и терновника, догнивает остов трейлера. Как раз туда Лютер и отправляет Генри мощным толчком. В ноздри бьет запах сырости и разложения. Здесь Лютер швыряет Генри на окружающую столик П-образную скамейку, привинченную к полу. Дерматиновая обивка давно расползлась, выставив неприглядное нутро: ноздреватый поролон, должно быть, кишит беспозвоночными.
И вот Лютер с Мэдсеном сидят в темноте и безмолвии. Мэдсен ежится от холода, скалясь по-обезьяньи.
Немного отдышавшись, Лютер задает вопрос:
– Так где она, Генри?
Чтобы малость согреться, Мэдсен сует руки между колен.
– А сколько времени?
– Одиннадцать тридцать две. Где она?
– Убив меня, ты никогда этого не узнаешь.
– Верно. Но и тебе перед смертью придется несладко, уж это я обещаю.
Долгая пауза.
– Полчаса, – произносит Мэдсен. – Вытерпишь?
– Нет. А ты?
Мэдсен нервно смеется.
Лютер поднимает голову, вглядывается в его лицо сквозь плотную тьму. Попахивает лиственным гумусом, гнилой фанерой, в прах истлевшей резиной.
Мэдсен подается вперед.
– Можешь меня мутузить как и сколько вздумается, – со злорадством выдыхает он. – А потом тебе за это пожизненный срок мотать. А я все равно ничего не скажу. – Голос уже не дрожит: чувствуется, что к этому человеку возвращается его прежнее самообладание и чувство превосходства. – Хотя все-таки скажу кое-что: ты, по крайней мере, будешь знать, что на тот свет она ушла девственницей.
Они дышат одним нечистым воздухом.
– Сколько сейчас времени? – прерывает тишину Мэдсен.
– Одиннадцать тридцать восемь.
– Ага. Ну что, еще двадцать минут с небольшим.
Лютер подрагивает от холода.
– Если б ты хотел меня прикончить, – говорит Мэдсен, – идеальным местом для этого был бы мамашин дом. Кто бы знал, может, ты убил меня с целью самообороны? А вообще я вот что думаю. Тебе больше всего на свете хочется вызволить малышку Мию, ведь так?
– Так, – отвечает Лютер.
– Значит, из всего этого должен быть выход, так? То есть мне каким-то образом надо получить то, чего хочу я, а тебе то, чего хочешь ты.
По прогнившему остову трейлера вкрадчиво шуршат крысы. Противные голые хвосты волочатся среди волдырей ржавчины.
– Нет, не годится, – помолчав, произносит Лютер. – Если я отпущу тебя, а ты мне солгал, то на руках у меня ничего не останется. А ты лжец, Генри. В этом твоя проблема. Ты лжец.
Они сидят.
– А сейчас сколько? – спрашивает Мэдсен.
Лютер смотрит на часы. Но не отвечает. Встает, идет к двери трейлера.
– Ты куда? – бдительно окликает Мэдсен.
– Жене позвонить.
Лютер ступает под лунный свет. Мокрая трава по колено. Кипрей, своими узкими листьями похожий на иву. А из него торчат ручка детской коляски и ржавый остов бочки из-под дизельного топлива. Ветви деревьев свешиваются низко, отяжелевшие под недавним дождем. А рядом – бледный, истлевающий трейлер с полной скверны человеческой начинкой.
Видно, как вдалеке луч неслышного отсюда вертолета прощупывает улицы. Их ищут. Ищут его, ищут Мэдсена.
Он включает телефон и набирает Зои. В трубке нескончаемые длинные гудки.
Он все ждет.
От внезапного звонка Зои буквально подскакивает. Хватает сотовый. Джон!
Прежде чем ответить, она смотрит на Марка. Тот молча делает жест: поступай, как считаешь нужным.
И вот Зои, стоит посреди гостиной в чужом доме, обернутая лишь одеялом, как римская статуя тогой. Марк с неприкрытым срамом раскинулся на софе и, подсунув под локоть марокканскую подушку, набивает успокоительный косячок.
В лучшем мире и в более благополучную ночь это, быть может, смотрелось бы забавно.
Зои принимает звонок:
– Джон?
Лютер слышит, как ее голос произносит его имя, и в этом звуке – все двадцать лет их любви.
– Зои, – отзывается он. В темноте и одиночестве свой голос он воспринимает чуть ли не как мурлыканье. – Я не знаю, что мне делать.
– Ты где? Тебя все ищут.
Ему видно, как луч вертолетного прожектора обводит, прочесывает сады, дворы, земельные участки со всеми их постройками и сараями.
– Не могу сказать.
– Мы за тебя боимся, – говорит она. – Все так переживают. Возвращайся домой.
– Не могу. Я заблудился. Не знаю, где я. – Больше всего на свете ему сейчас хочется быть с ней, держать ее в объятиях – голую, теплую. Мне нужна помощь, – говорит он. – Твоя помощь.
– Все, что угодно, – торопится она с ответом. – Все, что нужно. Говори.
– Я его взял, – говорит Лютер. – Человека, который это совершил. Все эти жуткие убийства. Он у меня в руках.
– Джон, это…
– Но у него маленькая девочка. Он где-то ее закопал. Похоронил заживо. И я не знаю, где она. Ей осталось жить считаные минуты. Как раз сейчас, когда тикают секунды, она стонет в ужасе. В ящике под землей, в кромешной тьме. Она умирает. Но он не говорит, где она. И упивается этим. Болью, которую причиняет. Властью, которой через это наделен. Ее смерть для него – ничто: ему все это только в кайф.
Он ждет реакции, но на линии – тишина. Он окликает Зои – и опять тихо.
– Я мог бы, пожалуй, выдавить это из него, – говорит он наконец. – Физически. В таком случае я бы, может, ее и нашел.
Становится слышно, как Зои плачет. Пытается сдержаться, но не может.
– Но тогда мне пришлось бы его рвать, – говорит он. – То есть по-настоящему, до крови, до мяса, до смертной боли. И потому надо, чтобы ты сказала мне, как поступить. Как сделать, чтобы все было правильно? Мне нужно, чтобы ты это сказала. Я нуждаюсь в твоей помощи.
Зои плачет.
– Я не знаю, что сказать, – мучительно проговаривает она. – Не знаю. Что сказать, не знаю. Прости, но я не знаю.
– Ну да, – вздыхает Лютер. – Да, конечно, ты не знаешь.
Он дает отбой связи, а затем и вовсе отключает телефон. Неподвижно смотрит на луну, пока сердце не замедляет бег, а голос не восстанавливает свою прежнюю силу. Тогда он снова включает сотовый и звонит Риду.
О чем идет первый разговор, Генри не слышит. Но язык тела он знает хорошо. Лютер пытается решиться на что-то: вот его голова тяжело свесилась на грудь.
